Текст книги "Краски и пепел"

Автор книги: Олег Яковлев

Часть пятая. Дети

 
Шесть надменных спесивых красавцев,
Плоть от плоти – мои сыновья,
Наблюдали, как свора мерзавцев
На расправу тащила меня.
Как в мой гроб скобу забивали,
Как творили со мной колдовство.
Как заклятьем меня спеленали,
Позабыв про долг и родство.
Яд в бокале… Горло немеет,
Заклинание встряло в зубах.
Понимаю: спастись не успею…
И сливаются лица в глазах.
Это ты постарался, Отрава?
Сам придумал иль кто помогал?
Мрак кивает, ухмылка Оскала.
Боль спокоен, как будто все знал.
Пламя сжал в руке меч, но спасенья
От него мне сегодня не ждать.
Но ужаснее всех Безымянный:
С безразличием смотрит на мать.
«Ты меня ненавидел, я знаю!
Мне проклятия вслед прокричи!
Торжествуй! Я в плену, погибаю,
Умоляю тебя, не молчи…»
 
 
Что подвигло их? Тлена дыханье…
Чую, Враг был всему здесь виной.
Что он им посулил? Обещанье,
Что поможет в расправе со мной?
Яд ужасен – пот льется по коже,
Где Отрава сумел его взять?
Иль не Враг? Но тогда отчего же
Сыновья ополчились на мать?
Какой смысл запирать в склепе тайном?
Ни тропы, ни пролеска к нему…
Словно спрятали в гробе хрустальном,
Чтобы я не досталась Врагу…
Я вишу в паутине обмана,
Сети тщетно пытаюсь порвать.
Ложь. Предательство. Прошлого рана.
Кому верить теперь – не понять.
Нарисуй мне, Художник, картины,
Краски алой для них не жалей.
Ведь должны быть мотивы, причины.
Я увидеть хочу сыновей.
И не медли. Я ждать не привыкла.
Ты же видел: я в гневе страшна.
Ты слуга и вассал мой отныне.
Называй меня – Госпожа.
 

* * *

 
Он отказал!
В глаза мне глядя дерзко.
Мол, он устал!
А мир мой – злой и мерзкий.
Мол, попрошу вас от меня отстать –
Я больше не желаю рисовать.
В своих интригах, подлости и драме
Извольте разбираться дальше сами.
Он в этих склоках – с краю, ни при чем.
И кистью тыкал в нос мне, как мечом.
Себе он слишком много позволяет.
И кажется, наивно ожидает,
Что, вызволив меня из заточенья,
Он заслужил мое благоволенье.
Чуть жалкого червя не раздавила!
Но тут, в задверье, нету моей силы.
Без магии изрядно трудно жить –
О помощи придется попросить.
«Эй! Открывай.
Зачем ты запер дверь?
Давай добром поговорим теперь».
 

* * *

 
Она меня решила напугать!
Пожалуй, я б и сам такую мать
Отправил бы в хрустальный гроб вздремнуть,
Чтоб успокоилась хотя бы на чуть-чуть.
Как будто нет мне радости иной,
Чем чувствовать дыханье за спиной
И ногти, что царапают плечо
Настойчиво, безумно, горячо,
Как боль чужая жрет мое нутро
И тянет в глубь отчаянья – на дно.
Забыть как страшный сон – и прочь бежать.
Кому я вру? Я буду рисовать.
Но как я мог сказать в лицо ей прямо,
Что красок у меня осталось мало.
Мне не на чем и нечем рисовать,
А в доме даже нечего продать.
Но почему бы не продать картину?
Пейзаж того разрушенного мира…
Хотя кому такая жуть нужна?
Реальность без нее и так страшна.
А если говорить как на духу –
Я ни с одной картиной не могу
Расстаться, будто образам обязан
И с ними нитью неразрывно связан.
 
 
Взял денег в долг у соседки.
Был там же накормлен борщом.
Теперь, довольный и сытый,
Стою у мольберта с холстом.
Я жду перед ним с полудня,
А он по-прежнему бел.
Ни линии, ни полутона
Я нанести не сумел.
Не вижу… Какая-то дымка,
Белесая морось в глазах.
В квартире тепло, но откуда
Испарина на губах?
Дрожат перепонки звонко,
 
 
Как будто бреду под землей.
И пахнет не то металлом,
Не то перегнившей травой.
Рисуй! Чего же ты медлишь?
В желудке зловонная слизь.
Дрожит, как впавший в транс дервиш,
И падает на пол кисть.
Мне дурно, меня ломает.
…Теперь видно все хорошо:
Из тьмы саркофаг проступает.
А рядом еще и еще…
Их шесть. В неоновом дыме,
В беспамятстве сонном скользя,
В подвале холодном и стылом
Лежат Госпожи сыновья.
 
 
Рисую… всю ночь рисую.
В грудине дыханье саднит.
Я пальцев своих не чую.
Холст стонет, беззвучно кричит.
Разбить бы эти ловушки.
Давай же! Не бьется стекло.
Летят ледяные стружки –
Царапают мне лицо,
Впиваются в роговицу,
И четкость теряет взгляд.
Покойные бледные лица,
Сквозь стынь улыбаясь, глядят.
Ведь прежде я смог. Разбивайся!
Горит от удара рука.
Не вышло.
Потоки красок
Текут по щекам, как река.
Но вот наконец светает.
Держусь на ногах едва.
Рисую дверь. Открываю.
Прошу: «Посмотри, Госпожа».
 

* * *

 
Небо серые тучи скрывают,
Дождь из пепла идет третий день.
Я по берегу моря шагаю,
Где не видно вдали кораблей.
Языки мертвых волн омывают
Ядовито-зеленую соль.
Тени прошлого память терзают,
Причиняя жестокую боль.
Помню, как мы здесь рядом стояли –
Я и дети, еще сорванцы.
Безымянный взобрался на камень,
Чтобы парус увидеть вдали.
Поскользнулся. Его я схватила
Слишком грубо, и он зарыдал.
Мрак смеялся – ему рот закрыла,
Сказав: лучше б сам он упал.
А Оскал подошел тогда к брату
И толкнул его в спину, к волнам.
Миг – и я разнимала их драку,
Чтоб никто больше не пострадал.
Они ссорились, дрались, мирились,
Мы, как волки, все были семьей.
Где теперь они? Как же случилось
Мне без стаи остаться, одной?
 
 
Давний друг, кого звали Хронистом, –
Он меня обучал ремеслу.
На пути моем, слишком тернистом,
Я всегда доверяла ему.
Когда дети родились, я знала,
Кто учить будет их, как меня.
Не хотел он, но я приказала
С ними быть до последнего дня.
Мой слуга. Мой наставник, хранитель.
Он был рядом со мной много лет.
Я найду тебя, старый мучитель,
И заставлю за все дать ответ.
 
 
Он дворцы не любил. Вся помпезность,
Роскошь были ему неважны.
Речи грубы, порой нелюбезны,
Он вел летопись нашей войны.
Составлял списки умерших, павших,
Перед битвой советы давал.
Я порой удивлялась, откуда
Столько важного в жизни он знал.
Без него не бывать мне на троне
И в сраженьях Врага не разбить,
Но… в хрустальном закрытая гробе
Я лежала, а он вздумал жить…
Мне сказали, что видели старца
Среди старых портовых руин.
С резным посохом белого кварца,
Будто смерть, меж живых он ходил.
Я его отыскала. Признаюсь –
Три дня пепел ложился с небес –
Я проверила здесь каждый камень,
Пока схрон не нашла наконец.
Среди рухнувших стапелей старых
Круглый лаз на промерзшей земле.
Я почуяла магию слабо,
Что-то слишком знакомое мне.
Словно там, под землей, бьется сердце –
Тихо, медленно, в спячке, тайком.
Я срываю печати со входа
И удар получаю в пролом.
На ногах устояв еле-еле,
В кокон силы себя заключив,
Осторожно вдоль контура двери
Веду линию, створ приоткрыв.
«Убирайся!» – мне следует окрик.
Голос ломаный слишком знаком,
Будто в пальцах хрустит позвоночник,
Если выгнуть его колесом.
«Ты узнал меня, старый мерзавец?» –
Через дверь задаю я вопрос.
Он кряхтит. Все ведь понял, предатель.
Дверь, сорвавшись, летит мне в лицо.
Кокон магии выдержал, браво!
Ты меня хорошо обучил.
Моя очередь. Бить буду слабо,
Чтобы милость мою оценил.
Скрестив пальцы, я тело ломаю,
Кости белые лезут из ран.
Зубы сжал – это больно, я знаю.
На меня зря ты руку поднял.
Не сдается. Взметается ветер.
Черной пылью укутано все.
Я не вижу его. Только чую:
Пальцы горло сжимают мое.
Нет, не выйдет! Я срежу их кромкой.
Брызжет кровь, в черноте тонет крик.
Пыль ложится. Пустою котомкой
На полу растянулся старик…
 

* * *

 
Вспоминаю. Из прошлого вижу
Старика, что сидит пред детьми.
Пол исчерчен кругами, и пишут
Черной тушью по доскам они.
Лучи, звезды, конструкты, абсциссы,
Ряды формул магических сил.
Боль из точки ведет директрису,
Пламя смотрит на ребра вершин.
Мрак настойчив, идет прямо к цели.
Как обычно, Отрава хитрит:
Прописать в ромбе пробует эллипс,
У других подсмотреть норовит.
Безымянный старается, чертит.
Трудно младшему. Рядом Хронист
Выправляет рисунок заклятьем,
Что-то строго ему говорит.
Я зашла на минутку, одета
Для похода: меч в ножнах и шлем.
Дети даже не смотрят на это,
Продолжая кружить в мире схем.
И я знаю: отправиться в битву
Мне не страшно, сражаться за них.
Если я не вернусь, с ними будет
Мой учитель. Мой верный Хронист.
 
 
«А теперь отвечай, вражья падаль.
Знаю, пыткой тебя не возьмешь,
Но учти, я разрушу твой разум,
Если только пойму, что ты врешь.
Наши армии сдались без боя!
Все оплоты Врагом сожжены…
Ты командовал, ты и устроил
Нашу гибель – итог всей войны.
Полагала я: верен, послушен.
Ближе не было мне никого!
Так зачем же ты слово нарушил?
Предал всех нас Врагу для чего?»
Он хрипит, кровь из ран проступает,
В глазах – пропасть, безумия дно.
«Все теперь хорошо, – повторяет. –
Война кончена. Все хорошо…»
«Плохо слышу, что там ты бормочешь?
Притворяешься, что не в себе?
Зря словами меня ты морочишь,
Не помогут уловки тебе.
Час за часом тебя я сломаю,
Память, волю сотру в порошок.
Выжму все. Потому как считаю,
Заслужил ты сей горький урок».
Вижу, хуже ему сильно стало.
Пусть. Теперь он не будет мне лгать.
В уязвимость его я нажала –
Хронист разум боится терять.
«Не дави на меня, не пытайся, –
Он в отчаянье мне говорит. –
Если мог бы, поведал бы раньше:
Тяжкий груз в моем сердце лежит…»
 

* * *

 
«…Война эта длилась веками,
Не вспомнить уже, кто прав.
Они нас уничтожали,
Мы их обращали в прах.
Два Дома, два центра силы.
Ночь, звезды, воздух, вода…
Мы что-то не поделили –
И началась вражда.
За тысячу лет забыто
Слово такое – „мир“,
Рожали детей для битвы
И к смерти вели на пир.
Горела земля. Золою
Шипел мертвый океан.
И в тучах отравы-пыли
Наш мир умирал от ран.
Бессмысленно. Без пощады.
Столетия день за днем
Сходились в бою армады
И жрали себя живьем.
То наша склонялась сила,
То Враг отступал опять.
Мы души друг другу выжгли
И в плен не пытались брать.
Нас мало уже осталось –
Последние из людей.
Нам жалкую жизнь досталось
Влачить до скончания дней.
 
 
Всю жизнь я творил заклятья,
Что гибель нести должны.
Сонм жутких людских проклятий
Лег в камень моей вины.
Взвивались дымы до неба,
И сыпалась черным листва.
Крестьяне не сеяли хлеба:
Земля стала крошевом льда.
Все больше смертей! И яда.
Немного – и Враг падет…
Но после каждого раза
Я видел: ответ грядет.
На самую злую мерзость
Врагу было что сказать.
Вода стала горькой, воздух…
Им трудно теперь дышать.
У нас не родятся дети,
Не льет больше с неба дождь.
 
 
На землях Врага не лучше –
В них все прожжено насквозь.
И нужно остановиться,
Но двое не слышат слов,
Не в силах вражду закончить
Гибнущих двух Домов.
Враг согласился на сделку:
Он прекращает войну,
Если ты в гроб ложишься
И достаешься ему.
Таков уговор был. Честный.
Но что-то пошло не так.
Твои несносные дети…
Обманут был я. И Враг.
Они тебя не отдали –
Враг смерти твоей желал.
Все вышло совсем иначе,
Я этого не просчитал.
Кто выкрал тебя – не знаю,
Но Враг не поверил мне.
Обрушил здесь каждый камень,
Чтоб зло возместить тебе.
Забрал детей против воли,
В руины стерев дворец.
Трагична людская доля –
Войне не пришел конец».
 
 
«Не верю тебе. Не верю!
Чем Враг тебя смог купить?!
Как мог ты этому Зверю
Детей моих уступить?
Спасли меня, сами – пали…
В твой разум я шип вобью.
Ты станешь молить веками
О смерти. Но не убью».
Он руки ломает, стонет
И вьется пред мною, как червь.
«Не тронет их Враг! Не тронет!
Не ждет его внуков смерть!»
 

Часть шестая. Враг

 
Ярость – плохой советчик.
А гнев не дает понять.
Я чувства и мысли вместе
Пытаюсь в кулак собрать…
 
 
Застыла. Ни гнева, ни боли,
Ни горечи нет во мне.
Хронист густо харкает кровью
И греет травы в вине.
 
 
Твердит:
«Поразмысли здраво,
Поймешь, я добра желал.
Несчастный наш мир веками
От распрей пустых страдал.
Никто не шел на уступки,
Живому конец грозил.
Тогда я нелегкую ношу
На плечи свои взвалил.
Решать. Стать весами и мерой.
Хотя бы немногих спасти.
Я правильный выбор сделал
И снова б его повторил».
 
 
«Добро твое пахнет гнилью.
Ужели не видишь, старик?
Скажи, тебя не изводили
Сомнения? Даже на миг?
Кругом разруха, руины.
Таким ты видишь покой?
А сам, будто в бездну сгинув,
Как крыса, живешь под землей».
 
 
«Зачем хлещешь взглядом колючим?
Меня ты должна понять,
С тобой я делился лучшим –
Лепил под образ и стать
Владыки, хозяйки мира.
Судьба рассмеялась в лицо:
Ведь ты, Госпожа, полюбила
Потомка Врага своего.
 
 
У вас стали дети рождаться,
Но Сон свой секрет охранял.
О том, кто он и откуда,
Я тоже знал и молчал.
 
 
Я был окрылен надеждой:
Вы сможете преступить
Барьеры обиды прежней,
Но Сон вскоре был убит.
 
 
Решил я начать сначала.
Детей твоих стал обучать.
Но им не хватало стержня –
Бороться и побеждать.
 
 
Пожалуй, лишь Безымянный
Характером не уступал.
Вот он – весь в отца и деда,
Но был еще слишком мал.
А время текло, бежало,
Враг силы копил и креп.
 
 
Нас поражение ждало.
Был разум твой слишком слеп».
 
 
«Закрой свой рот, окаянный.
Зачем ты сейчас мне лжешь?
Мой мальчик, мой Безымянный,
Другой. На Врага не похож.
 
 
Ни в Сне, ни в моих мальчишках
Ни капли нет крови Врага!
Ты врешь мне подло и низко,
Чтоб уязвить меня».
 
 
«Не лгу я, ты это знаешь,
Читаешь в моих глазах.
Ты просто сейчас ощущаешь
Отчаянье, боль и страх.
 
 
Смирись. Так для всех будет проще.
Очисти от пепла взгляд.
Убей меня, если хочешь,
Но нету пути назад».
«Меня так просто не свалишь,
Я – не пугливый зверь.
Наверно, триумф ощущаешь?
Я – слепок гордыни твоей.
Ничто не согнет мне спину,
Удар достойно сдержу.
Шепни своему властелину:
Я за детьми приду».
 

* * *

 
На белом холсте перемешаны краски,
Я образ рисую злодейки прекрасной,
Но тщетно услышать дыхание жду –
Ничто не колышет кромешную тьму.
 
 
Неделю не сплю, но усталость не чую.
И, как минотавр, в лабиринте ночую.
 
 
Я верю: она возвратится из стужи.
И знаю, что вскоре я стану ей нужен!
 
 
Заснул я, измученный длительным бденьем.
Упал, как в колодец, без искры видений.
Разрушиться мог мир спокойно вокруг.
Вторгается в сон мой едва слышный стук.
 

* * *

 
Вскочил.
Открываю.
В виденье – она.
Запали глазницы,
Как призрак бледна,
Но держится прямо.
Бескровный сжат рот,
И взглядом сгоревшим
Пронзает и бьет.
 
 
Шагнула…
Упала мне в руки без чувств.
И шепот змеею пополз по плечу.
Дыхания нить я ладонью держу:
«Художник. Картину.
Рисуй мне. Прошу…»
 

* * *

 
На этот раз я вижу очень ясно:
Могучий замок в сумраке ненастном.
Пылают вспышки молний в облаках.
Безглазые на шпилях восседают птицы,
И вихрь у врат сиреневый кружится.
Химеры мирно дремлют на цепях.
Я внутрь без преграды проникаю
И в восхищенье ужаса взираю
На роскошь и уродство, блеск и тлен.
Каменья драгоценные и ткани
Лежат повсюду пыльными коврами.
И чьи-то языки, сплетясь с хвостами,
Тяжелыми плетьми висят из стен.
 
 
В обеденном зале двое.
Один – надменный, в летах;
Царит вековая стужа
В безжалостных блеклых глазах.
Другой – мне знакомый воин.
Гранитный рельеф лица.
Живее живых. Вот только
На пальце не видно кольца.
 
 
Первый – в роскошном платье,
Властно прищурен взор.
Другой – в домино с капюшоном.
О чем-то ведут разговор.
 
 
«Не лгал мне наставник бывший,
Посмешищем я была.
Держитесь, на пир остывший
Заявится к вам Госпожа».
 
 
«Останься. Забудь о мести,
Не стоит того твой мир!
Ведь ты там одна погибнешь», –
Я тщетно ее молил.
 
 
Она улыбнулась жутко:
«Для мертвых смерть не страшна.
Прощай и спасибо, Художник».
Открыла дверь и ушла…
 
 
А я рисовать продолжаю:
Вот воин снял капюшон.
Меня озноб пробирает –
Седой совершенно он.
 

* * *

 
Шагаю в дрожащую раму
Сквозь тьму, пустоту и лед.
В огромную черную бездну,
В которой никто не ждет.
 
 
От холода сердце сжалось,
Почти уже не стучит.
Лишь злоба одна осталась
И едким угаром чадит…
 
 
Меня обманули страшно.
Предательски. Много раз.
И даже стоять опасно
Рядом со мной сейчас.
 
 
Мерзавцев порой щадила –
Впредь буду лишь смерть дарить.
Никто в этом подлом мире
Не сможет спокойно жить.
 
 
Злодейка из страшной сказки –
Ведь так он меня назвал?
На редкость удачный образ,
Прекрасно нарисовал.
 
 
Строгое алое платье
И черный на плечи шелк,
А губы сложились в проклятье,
Как скалится бешеный волк…
Как с высоты взираю
На четкий картины миг –
На сцену в обеденном зале:
Сидит у камина старик.
 
 
Где Сон? Где-то рядом, знаю.
Нет времени посмотреть…
Крутит меня, бросает…
Швыряет в «сейчас и здесь».
 

* * *

 
Во вражеской цитадели,
У входа в зловонную пасть
Стою – в двух шагах от цели –
И жду, усмиряя страсть.
Цепляется взор за детали:
В щелях копошится хтонь,
Пульсирует каждый камень
Могучею силой чужой.
Мне хочется схватки немедля:
Крушить, разрушать, сжигать,
Повергнуть Врага на землю,
Хребет сапогом сломать.
Но помню науку боя:
Рассудок держать в узде.
Из кладки улыбкой нежной
Химера щерится мне.
Вздыхаю. Прессую порывы
В крепчайшую ткань брони.
Сплетаются в кокон силы
Пластины стальной чешуи.
Почти безнадежная битва –
Никто тут не подсобит.
Заклятие дробным ритмом
По пальцам моим искрит.
Магический контур сжался –
Зажегся воздух дугой,
В пылающий шар собрался
И врезался в створ дверной.
Внутри завопило, запело
На разные голоса.
В прыжке изогнулась химера,
Тараща пустые глаза.
Ее отшвырнула ударом,
Без магии – сапогом.
Дверь пышет удушливым жаром –
Не гнется дверной проем.
Стоят, как влитые, пружины,
Пламя надежно держа.
Толкаю… Искрами силы
С замка осыпается ржа.
Сияют грани печатей
В огнях синих, красных, стальных.
Пытаюсь их вывернуть, выгнуть…
Слова обтекают с них.
Одно за одним заклинания
С кровью слетают с губ.
И тут, как зовя на закланье,
Проход открывается вдруг.
 
 
Вхожу.
У камина в кресле
Мой Враг – седовласый старик.
В руке его, замечаю,
Кольцо в виде змея блестит.
Он ловит мой взор.
Смеется:
«Гляжу, тебе перстень знаком?
Ах да, конечно же, помнишь.
Носил его прежде Сон.
Возлюбленный, муж, соратник,
Прекрасный воин, отец,
А также мой сын и наследник
Обманом проник в твой дворец.
В тот раз отступал я в спешке
И был побежден почти.
Тогда мы, совместно с сыном,
На хитрость решили пойти.
Она удалась прекрасно!
Ты стала его женой.
Мы множество дней ненастных
Здесь тешились над тобой».
 
 
Слова слетают плевками
И пеной шипят меж щелей:
«Не ранишь меня речами,
Я скверны твоей сильней.
Детей отпусти. А сами
Наш старый спор завершим,
Сражаться с тобою станем.
До смерти. Один на один».
 
 
Зевает Враг, будто от скуки:
«Я думал, ты не глупа.
Забыла? Они мои внуки!
Теперь здесь их дом и судьба.
Они довольны, свободны,
 
 
Им служат, как королям.
Я их воспитаю достойно
И поровну земли раздам».
 
 
«Звучат твои речи складно,
Но ложь сочится из слов.
Я видела лица-маски
В плену хрустальных гробов.
Химеру тебе под ребра!
Так, значит, довольны они,
Привечены и свободны
Под грузом могильной плиты?»
 
 
«Тебя не обманешь, ведьма.
Высокомерных щенков
Учить надо болью и плетью.
Урок справедлив, хоть суров.
Пускай отдохнут, остынут,
Подумают в тишине.
Простую истину примут:
Служить на моей стороне».
 
 
Устала от брани тоже.
Давно ставить точку пора.
Хватаю свой меч из ножен
И целюсь в сердце Врага.
Тот цокает зубом черным,
Мнет в пальцах дыхания ком.
Становится меч аморфен –
С ладони стекает в пол.
Пытаюсь сплести заклинанье,
Но рвутся слова-кружева.
Я чувствую, как запылала
Болью саднящей щека.
Стираю подтек кровавый –
Рассыпался силы доспех.
В руках у Врага торнадо:
«Надеялась ты на успех?»
Меня швыряет о стены
Крутящейся пыльной юлой.
Я падаю, но поднимаюсь
С прижатой к груди рукой.
Заклятием горло клокочет,
Трясется, дрожит дворец.
А Враг в своем кресле хохочет:
«Признайся, что это конец!
Фигуры твои разбиты,
Проигран последний бой,
 
 
Осталась одна, без свиты,
Теперь покончу с тобой».
 
 
Враг спицу в плечо мне вгоняет.
Молчу, чтоб не выдать крик.
«Давно бы я миром правил, –
Плюется ядом старик. –
Но сын оказался слабым:
Кровь собственную предал.
Мои блестящие планы
Исполнить не пожелал.
Тогда я его стреножил
И копию сотворил,
Послав впереди армады,
Чтоб видел он и судил.
Вонзила ты в мужа когти.
„Смотри! – я ему кричал. –
Ты этого монстра любишь?
Детей от него зачал?!“
Но он все равно не слушал,
Пришлось под замок сажать
И, чтобы не сделал хуже,
Обратно кольцо забрать.
Ты знаешь, что в нем пылает?
 
 
Там сила, мой сын – ничто,
Лишь перстень ему позволяет
Вершить свое колдовство.
Смотри же – вот он, страдалец,
Недавно сбежать посмел.
Обманом меня обставил,
Но снова не преуспел».
 
 
Смотрю – у стены бездвижья
Клубится магический дым.
И будто в тумане вижу
Его пред собой живым.
Сон смотрит вперед устало,
Худой и седой совсем.
И губы под складками кожи
Чуть слышно мне шепчут: «Зачем?
Зачем ты хрусталь разбила?
В ловушку пришла зачем?
Тебя я, надежно спрятав,
От смерти спасти хотел».
 
 
Не чувствую ноги и спину –
Должно быть, паучий яд.
По телу, как через тину,
Мохнатые лапы скользят.
В глубоком порыве отчаяния
Вцепляюсь Врагу в лицо.
И вижу, теряя сознание:
В камин улетает кольцо.
 

Часть седьмая. Плен

 
Прошло много дней. Пропала!
Погибла. Не добралась…
Пустые и холст, и рама,
На кисти пыль собралась.
 
 
Неделя промчалась, другая.
Прикончил давно коньяк.
С невыспавшимися глазами
Я выгляжу как маньяк.
 
 
Заросший как черт, небритый
И тощий уже совсем.
Соседка зашла, ругалась,
Что ничего не ем.
 
 
Еще приходили гости.
Знакомые. Дали в долг.
Смотрели мои творенья,
Сказали, что есть в них толк.
 
 
Понравились им пейзажи
Погубленной той страны,
И воин с кольцом, пронзенный,
И зал, где идут пиры.
 
 
Но больше всего – хрустальный,
В осколках разбитый гроб.
И даже продать просили.
Впервые! Но я не смог.
 
 
Сходил, купил еще краски
И что-то себе поесть.
Бутылку шотландского виски,
Галет где-то пачек шесть.
 
 
Поем и немного выпью,
И мусор убрать хочу.
Станком соскребу щетину
И вновь рисовать начну.
 
 
Пытаться продолжу снова.
Пока рука держит кисть,
Мне выхода нет иного.
Беззвучно шепчу: «Вернись…»
 

* * *

 
О да. Виски был что надо.
Бутылка лежит пуста.
А утро давно настало,
Раскалывается голова.
 
 
За кисть ухватился вроде.
Я хоть рисовать смогу?
А сам стою на пороге,
В горячке смотрю сквозь мглу.
 
 
Подвал. Железные скобы.
Сырость. На стенах слизь.
И липкий белесый кокон
Среди паутины висит.
 
 
Пленница – тощая муха –
Путами стянута, спит.
Не видно ни глаз, ни уха,
Рот вязким комом закрыт.
 
 
Внизу копошатся черви,
Из каждого лезет гниль,
А высоко, под сводом,
В тьме жуткой прядется нить.
 
 
Во мраке глаза мелькают,
И слышится стон и хруст,
Как будто стальные жвалы
Кого-то живого жрут.
 
 
Рисую. Успеть пытаюсь.
От страха роняю кисть.
Среди червей подбираю –
С пальцев стекает слизь.
 
 
Мне все здесь теперь подвластно.
Палитра есть! И инструмент!
Я нити стальною краской
Срезаю с холодных стен.
Скребком паука стираю,
Рву кокон из мерзких жвал.
Рисую проход, шагаю.
И падаю на пол сам.
 

* * *

 
О боже! Она реальна!
Лежит на диване моем.
Я режу крепкие нити
И липкую массу ножом.
 
 
Чуть дышит. Жива! Прекрасна…
Не тает, но как изо льда.
И, черт возьми, нет одежды.
А кожей совсем бела…
 
 
Несу ее в ванную, смою
Всю слизь и паучий яд.
И пледом скорей укрою,
Чтоб свой урезонить взгляд.
 
 
К соседке сходил за платьем,
Сказал: для картины мне.
Послушал ее намеки,
Аж стало не по себе.
 
 
А мысли летят обратно,
Туда, где без чувств лежит
Злодейка из страшной сказки,
Где сердце ее стучит…
 

* * *

 
Пою ее крепким чаем,
Открыл упаковку галет.
Сейчас в магазин бы сбегать,
Да времени толком нет…
 
 
Смотрю, как ее колотит.
Нашел аскорбинку. Шипит –
Ей в чашку таблетку бросил.
Она удивленно молчит.
 
 
«Там точно не яд? – спросила. –
Пустое, ведь ты не Враг…»
И взглядом меня пронзила:
«Да хватит смотреть вот так!»
 
 
Ругаюсь. Откуда только
Смелость моя взялась?
 
 
Кричу: «Ты зачем, дурная,
На милость Врага сдалась?!
 
 
В чертоги его геройски
Влетела, как дикий зверь.
Ты думала, он по-свойски
Откроет входную дверь?
 
 
Тебя как родную встретит,
Заварит на травах чай
И скажет: „Давай мириться,
Так больше не поступай?
 
 
На свадьбу не пригласила,
Ни на рожденье внучат.
Заела меня обида…
Раздавлен я был и смят“.
 
 
И ты в ответ ему: „Довольно!
В семью приличную играть.
Вы, папа, редкая скотина.
Я к вам с визитом – убивать.
Вовек не видеть бы на свете
Мне вашей рожи в своих детях“.
Что за безумие? Ну, право,
Тебя пороть за это надо!
А не на трон твой возвращать.
Не знаю, что еще сказать…»
 

* * *

 
Глазами сверкнула – злится.
На ноги пытается встать.
«Ты слишком ничтожная птица,
Чтоб мне наставленья давать.
Забыл уже, кто я такая?
На жердочке, ишь, запел…
Просто сейчас слаба я,
Поэтому ты так смел.
Как силы мои окрепнут –
Кожу с тебя сдеру.
Чтоб языком нелепым
Не поучал Госпожу».
 
 
Упала в постель, качаясь.
Лежит, тяжело дыша.
А я, сам себе поражаясь:
«Какая же ты Госпожа?
Нет больше ни королевства,
Ни армии – ты одна.
Владенья твои и дети
Лежат под пятой Врага,
Да и сама лишь чудом
От верной смерти ушла.
Но да… до сих пор кичишься
Величьем своим… Госпожа».
«Себя я спасать не просила.
Зачем ты, „герой“, полез?
Ты в зеркало хоть смотрелся?
Белес, недужен, облезл».
 
 
Встряхнуть бы ее хорошенько,
Да только я женщин не бью.
И слишком ее жалею.
Она продолжает:
«В бою
Тебя перешибла б мизинцем –
И пикнуть бы не успел.
С тобою, будь моя воля,
Не стала иметь бы дел».
Глаза прикрываю. Вздыхаю.
«Спокойно», – себе говорю.
Болваном себя ощущаю,
Нещадно за глупость корю.
Что сунулся в эту кашу,
Которой по уши сыт.
Мечами там только машут,
И каждый предать норовит.
Там грязно, там душно, мерзко.
Там боль на каждом шагу.
А я, как дурак последний,
Оставить ее не могу.
Махнул бы рукой, все бросил:
«Живите своей судьбой».
Но горечью сердце косит
Несчастный рассудок мой.
Никак она плачет, боже.
Сажусь у кровати на пол.
 
 
«Наш мир был прежде хорошим.
Был светел, был радостен он.
Пусть я тех времен не помню,
О них говорят письмена.
Увы, на мою злую долю
Достались лишь смерть и война.
Я тоже хотела лета,
 
 
Любви и еще тепла.
Но там лишь холодный пепел
И бездна людского зла.
Устала – стоять, не гнуться.
Художник, прошу, помоги.
Мне нужно назад вернуться
И сыновей спасти».
 
 
Язык пересох в гортани.
Шевелится, как чужой.
«Я помогу, – обещаю. –
Но я пойду вместе с тобой».