Текст книги "Краски и пепел"

Автор книги: Олег Яковлев

Олег Яковлев, Мария Герасимова
Краски и пепел

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

© Яковлев О., 2026

© Герасимова М., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Пролог

 
Я хочу рассказать вам сказку
Глубиной как глаза и море,
Чтобы строки как птичьи перья –
Ярко-алые, в пятнах крови…
 
 
И пронзить роковой загадкой,
Увлекательной и манящей,
Чтобы вы, как за той красоткой,
Шли – и гибли – на свет слепящий.
 
 
Чтобы душу схватила ярость,
Чтоб слеза потекла из глаза…
Чтоб хотелось, забыв усталость,
До конца дочитать все сразу…
 

Часть первая. Я тебя нарисовал

 
Я тебя нарисовал.
Как хотел, как представлял.
Склеп закрытый. Балдахин.
Гроб прозрачный. Без перин.
Бледный луч из потолка.
Цепь качается слегка.
Ты в недвижном забытье.
Звезды тусклые во тьме.
На челе твоем печать.
Слов и букв не разобрать.
Мрачный образ. Без улыбки.
Веки протыкают нитки.
Сквозь зашитые глаза
На щеке смолой слеза,
Что растаять не смогла.
Кисть в руках. Я ужасаюсь
И закончить не решаюсь.
Но последние штрихи,
Будто сами, не с руки,
Возникают на холсте
Тонкой вязью в тишине.
 

* * *

 
Далеко…
Будто голос
Зовет и плачет,
Растекается по углам.
Я все слышу,
И это значит:
Возвращаться мне час настал.
Столько лет пролежать без вздоха –
Я забыла, как пахнет ночь.
Тьма и холод… Осталось немного.
Злость и ярость должны помочь.
 

* * *

 
Гроб покрылся сетью трещин.
Гнутся скобы, сталь трепещет.
Тонких линий мне не жаль.
Осыпается хрусталь…
На цепях повисло тело.
Платье белое истлело.
Скулы острые иссохли.
Пальцы-бритвы. Пальцы-когти.
Накрест черной нитью грубой
Штопаны глаза и губы.
Открываются. Пронзают.
Словно в душу проникают.
Боже, что я натворил?!
Кого к жизни пробудил?
 

* * *

 
Просыпаюсь.
Скребу ногтями.
Лед дымится,
Становится ал.
И клубится из ноздрей,
Клубится
Черный,
Словно душа моя, пар.
Облетает ошметками кожа,
Осыпается пепел с ресниц.
Неужели в чертог мой забытый
Наконец-то пожаловал принц?
Нет, не принц,
А какой-то залетный.
Белокож,
Светлоглаз,
Статью хил.
Для чего ты меня, «мой хороший»,
От извечного сна пробудил?
Ведь недаром печать заклятья
На моем прожжена челе
И в хрустального гроба объятья
Замурована я в темноте.
Возбужденно трясутся ладони,
Лихорадочно светят глаза,
Мой спаситель от ужаса стонет:
«Ты – прекрасна.
Ты – здесь.
Ты – жива».
С кисти радугой льется краска…
Кривит губы улыбки оскал.
Этот час я ждала не напрасно,
Миг желанной расплаты настал.
Все виновны, прощенных не будет!
Все, кто помнит, и все, кто забыл,
Все потомки предавших и судий,
Все, кто в гроб меня здесь заточил…
Мой «спаситель»
Стоит, ухмыляясь.
Будешь первым!
Будь проклято все!
Я прикончу тебя, забавляясь,
И помучаю вдоволь еще…
Эй, куда ты?
Что это за двери?
Воздух пляшет, дымом объят.
Убежал.
Так скрываются звери,
Что боятся меня как огня…
 

* * *

 
Банку краски швыряю на образ,
В злую ярость в бездонных глазах.
Я дрожу, но уже понимаю,
Что не раз отыщу ее в снах.
 

Часть вторая. Художник и Госпожа

 
Моей мести очерчены планы,
Поименно враги сочтены.
Я шагаю, укутавшись в саван,
По руинам, что были мои…
Здесь когда-то стремились ввысь башни,
Над собою держа небосклон,
Во дворце, что был самым прекрасным,
Стоял алый, как кровь моя, трон.
Я на нем восседала всевластно
И вершила судьбу королей.
Только все оказалось напрасно:
Меня предали шесть сыновей.
Старший, Мрак, был холодным как камень.
Он по правую руку сидел.
Взгляд скользил поволокой в тумане,
А лицо было белым как мел.
Нарекла я второго Оскалом.
Он всегда был готов убивать –
Беспощадным и быстрым ударом,
Чтоб врасплох не пытались застать.
Третий – Пламя – был светлым и стройным,
И красив, словно образ с картин.
Я не помню, чтоб он был довольным,
Вечно губы в усмешке кривил.
Дальше шел мой любимец – Отрава.
В лжи и фальши всегда был хорош.
Среди прочих его выделяла,
Но и он мне вонзил в спину нож.
Боль был скрытным, тщедушным, но крепким.
Мог отсутствовать многие дни.
Я порой про него забывала,
Лишь скрывались вдали корабли.
И последыш – Без Имени, младший, –
Не хотела рожать стервеца,
Как в насмешку, среди своих братьев
Больше всех был похож на отца.
Не желала я верности вечной,
Их любви, благодарных щедрот,
Но не верила, что вероломно
Предадут мои отпрыски род.
Бились мы, живота не жалея,
Не считая ни сил, ни потерь,
Оттесняя Врага на край света,
За границу известных земель.
Города и моря полыхали,
Оставляя лишь пепел и соль.
Но я знала: со мною Отрава,
Мрак, Оскал, мои Пламя и Боль,
Даже он, Безымянный, последыш.
Пусть не вечно, пускай предадут,
Но меня лишь… не то, во что верят,
Мир бросая на откуп Врагу.
 

* * *

 
Прочь бегу без оглядки.
Падаю.
Поднимаюсь.
Стираю с лица испарину.
Вздыхаю.
И… просыпаюсь.
За окнами ясный день.
Пронзительно чайка бранится.
Надо же было вчера
Так безобразно напиться.
Помню, стоял у холста,
Смятенье меня тревожило,
И вдруг – я поклясться готов –
Мое творение ожило.
Тянуло руки ко мне,
На странном наречье шептало
И черным ониксом глаз
Насквозь меня прожигало.
Что было во мне сильней –
Восторг или дикий ужас?
Я был на мгновенье готов
Отдать незнакомке душу,
Лобзать в восхищенье ступни
И в вечной верности клясться,
Но бедный мой разум вопил:
Во что б то ни стало – спасаться
От тихой прелести зла,
От смертной красы обаяния,
В которых нельзя отыскать
Ни жалости, ни сострадания.
Замазан холст чернотой,
Но, кажется, там, под краской,
Бушует, бьется, вопит
Злодейка из страшной сказки.
Но это, конечно, бред,
Плод бурных больных фантазий:
Миров параллельных нет.
Наверное, все-таки к счастью.
Пойду выпью горький чай,
Заем кирпичом печенья.
Закончился в доме коньяк,
Сосиски, хлеб и пельмени,
Лишь я не закончусь никак,
Нелепый, жалкий, пустой.
Трепещет меж пальцев кисть,
Владея моей судьбой…
 

* * *

 
Мир войны,
Мир сражений и смерти
Изрыгнул мою душу на свет.
Когда дышишь, а в воздухе пепел,
В снах и бегстве спасения нет.
Когда в муках твой дом умирает,
Когда жизнь рассыпается в прах,
Ты не думаешь – просто шагаешь
В почерневших от гари снегах.
Выбор прост: умирай или бейся.
Враг безжалостен, непобедим.
В долгих битвах мне злостью своею
Удалось отстоять этот мир.
Как же вы, кого я породила,
Обо мне могли память предать?
Я осколки тепла сохранила,
А вам стало на это плевать…
Только власть? Где же в вас я ошиблась?
В наказаниях строгость была.
Я рубила сплеча, но любила.
Я несла в себе смерть, но жила…
А что вы? На руинах сгоревших,
На истертых в пыль древних холмах
Прахом правите. Или, быть может,
Это Враг теперь правит за вас?
Сколько лет пролетело?
Десяток? Или два? Я устала считать.
В том хрустальном гробу, за печатью
Ярость мне не давала дышать.
Кто-то умер, а кто-то родился –
Я их всех собираюсь судить.
Справедливости нет. Я решаю,
Кому будет позволено жить.
Был один. Прежде верен до гроба.
Я, пожалуй, его отыщу.
Он меня сторожил эти годы.
Местью тварь эту я угощу.
Он здесь жил. На окраине леса,
Что истлел еще в прошлой войне.
Ловчий. Старый шпион и повеса,
Он был мой и служил только мне.
Вот сторожка. Заброшена вроде.
Круг охранный давно не горит.
Хотя нет… След от пепла в проходе –
Значит, кто-то сейчас здесь гостит.
Я заклятье сплетаю лениво.
Стены. Комнаты. Тень. Зеркала.
Вот ты где: между стертой картиной
И разбитым провалом окна.
«Открывай. Что, не ждешь злую силу?»
А придется. Ломайся, замок.
И ловушка на входе – как мило.
Я, пожалуй, ступлю за порог.
Яд стекает с облезлых запястий.
Меня этой отравой не взять.
Вылезай, я гораздо опасней.
И не вздумай еще раз стрелять…
Что, узнал? Вижу, вижу, не бойся.
Или бойся, коль есть что скрывать.
Я незваной пришла к тебе гостьей,
Я сегодня пришла убивать.
Все ты понял, трясешься от страха.
Шепчешь, будто скулишь: «Госпожа…»
Мне достаточно легкого взмаха,
Чтобы правду сорвать с языка.
Ловчий падает в ноги, рыдает
И клянется, что он ни при чем:
«Я был против, но мне приказали!
Охранять ваш покой верным псом!»
«Как глаза протыкают, ты видел.
Да и сам шить умеешь крестом.
Ты иглой своей многих обидел.
Вот теперь ты с моею знаком».
По лицу кровь стекает ручьями.
«Цепь сменил – значит, клятву предал.
Скажи только одно, между нами:
Кто за мной приглядеть приказал?»
 

* * *

 
Итак,
Посмотрим на вещи реально.
Я в здравом уме!
Я не пьян!
Я – нормальный!
Да, порою на грани танцую,
Но я – настоящий.
Я существую.
Мне улыбаются продавщицы.
Я узнаю знакомые лица:
Дворника,
Почтальона,
Соседей.
Мне «здрасьте» кричат
Дворовые дети.
Звонят соцопросы,
Мошенники, банки,
Приходят налоги,
А местные бабки
Зовут меня ласковым словом
«Сынок»
И просят порой заглянуть на чуток:
То кран подтянуть,
То купить корвалола.
Ведь все как у всех.
Мне не надо другого:
Миров непонятных,
Подернутых дымкой,
Пронзительных глаз,
И сокрытых улыбкой
Оскалов звериных,
И запаха боли,
И мантры, что манит,
Зовет за собою
В пучину отчаяния,
В бездну безумия
За одержимой, разгневанной фурией.
Пусть лишь на холсте она остается.
Но кто-то внутри гадким смехом смеется:
«А сам-то ты веришь, что это неправда?
Ты точно уверен, чего тебе надо?»
Я трогаю черной ладонью пятно –
И плачу беззвучно и тяжело.
 

Часть третья. Сон

 
Ловчий хрипит
От боли.
С заштопанными глазами.
И произносит имя,
Стершееся с годами.
Из памяти и из жизни,
Что пылью накрыло время.
Того, кого я любила,
В ту пору, когда умела.
«Презренны твои попытки
Ужалить меня речами.
Вмиг желчь пропитает нитки,
Лишь ложь прозвучит меж нами.
Для бьющегося в припадке
Слова твои слишком дерзки.
Твой разум сожму в удавке…
Какой еще видел перстень?
Со змеем? Глаза пылали?
А точно то был не морок?
Не вздумай шутить вещами
Того, чей мне образ дорог».
Но я поразмыслю позже,
Проверю на зуб слова.
Они не могли быть ложью,
Пусть память о том мертва.
«Прощай, мой слуга неверный.
Ты чашу испил сполна.
А месть – она слаще яда,
Пьянее, чем хмель вина.
Я рот твой заткну заклятьем.
С отрезанным языком
Живи. Я – твое проклятье.
Поблагодаришь потом».
 

* * *

 
Я помню его: высокий,
В шальных глазах пляшет тьма.
Сошлись мы на поле боя.
В тот день я к победе шла.
Явился из мрака. Гордый,
Отчаянный, страшно злой.
Ворвавшись в пучину боя,
Он схватки искал со мной.
Скрестились мечи. Мы бились
Сильней, чем хотели жить.
Три дня или, может, больше
Не мог он меня убить.
Мне тоже не удавалось
Пронзить его горло, сжечь.
Нам мира вдруг стало мало –
Он сжался до «тут» и «здесь».
Мы встали. Дыша едва ли,
Смотрели. Я все ждала.
Удара. Атаки. Смерти.
«Сражайся!» – кричала я.
Он просто стоял. И медлил.
Пришелец в краю чужом.
Вдруг меч опустил и молвил:
«Я твой. Можешь звать меня Сном».
И я поняла: отныне
Я в мире большом не одна.
Он будет всегда со мною,
Весь срок, что представит судьба.
Пять наших детей родились.
Шестого неся в себе,
Я правду тогда узнала,
Что знать не хотелось мне.
Принес шпион вести злые:
Враг снова пошел войной
И мой возлюбленный ныне
Стал правой его рукой.
Во тьме выступало войско.
Я шла дать жестокий бой,
Он выехал мне навстречу –
Поговорить со мной.
Он что-то кричал. Не помню.
Затмила взор пелена.
Мне стало настолько больно,
Что разум угас тогда.
Я когти в него вонзила –
Он даже не закричал.
Я слишком его любила,
А он уже не дышал.
Мой вопль поднял тучи пепла,
Ударился в свод небес.
Луна в испуге нырнула
В древний реликтовый лес.
Ломались тела от крика,
Враг в ужасе отступал.
Потом стало очень тихо.
В ночи горизонт пылал.
Я тщетно пыталась вспомнить,
Но горечь струилась из жвал…
Все так же холодный, мертвый
Мой муж на земле лежал.
 

* * *

 
Была вещь. Дорога отчего-то.
Сон ее никогда не снимал:
Древний перстень с чудовищем-змеем,
Что свой хвост обреченно кусал.
В глазницах пылали каменья,
Темно-алые, словно закат.
Символ древний, извечное время,
После смерти был с пальца не снят.
Глаза-камни уже не горели:
Без хозяина свет их угас.
Но остались узоры металла,
Образ змея и память о нас.
Мысли скачут: что, если правда?
Если не был в тот час он убит?
Кто тогда в усыпальнице с прахом?
И лежит ли кольцо там? Лежит?
 
 
Путь был долог, но я не устала,
Только злоба пылает сильней.
По стране разоренной шагала
В полумрачной агонии дней.
Ни единой деревни, ни дома.
Те, кто выжил, как звери живут.
Длань Врага мне до боли знакома.
Всюду тьма, и днем факелы жгут.
За туманом скрываются твари.
Мне не страшно – я им не еда.
Но для тех, кто слабее, опасно
Подходить даже близко сюда.
Под ногами зола лишь и пепел.
Где вы, черные склоны мои?
На холмах я растила деревья
И сплетала из них корабли…
Все мертво, и надежда забыта.
Даже воздух здесь Враг отравил.
Словно тень, неприкаянный призрак,
Прохожу среди старых могил.
 
 
Вот он, склеп. И плита как лежала.
Даже имя, что вывела я,
Когда пальцы здесь в кровь разбивала
И кляла исступленно себя.
 
 
«Здравствуй, Сон. Я так долго страдала,
Так хотела, как ты, умереть,
Но детей и наш мир не бросала.
Отчего все так вышло? Ответь!»
Я плиту пополам рассекаю,
Пыль и пепел взвиваются вслед.
Змей шипит. Я кричу и рыдаю.
Перстень здесь. Слишком страшен ответ.
 

* * *

 
Один миг в моем прошлом неясен.
Память бьется о камень. Стена.
Способ есть, но он слишком опасен –
Боль свою оживить в виде сна.
В темном склепе, пустом и прохладном,
Камень треснувший сдвину назад,
Отраженья в вершинах расправлю,
Зажгу пламя огней в звездопад.
 
 
В зеркала ртутную гладь раздавлю
Сердце летучей мыши,
Чтобы вибрации тонких миров
Более чутко слышать.
Сорок четыре алтарных свечи
Будут гореть до огарков в ночи,
Дым выметая из памяти дня,
Образов сонмом наполнив меня.
Символов древних магический ряд
Я нарисую трижды подряд,
Образы темные силы явят
Событий, случившихся годы назад.
В них все увижу в отсветах лампад.
Лягу на камень могильный звездой.
Взгляд в потолок, ледяной и пустой.
Рвутся, дрожат на ветру фитили,
В памяти пляшут в смятении дни,
Огненных линий живые огни,
Жесткие грани решетки судьбы.
«Прошлое, прошлое, заговори.
Все расскажи, ничего не таи».
 
 
Сдирает память оковы
Со сгинувших в вечность дней.
 
 
Я вижу магическим взором
Часть прошлой жизни моей.
Со стороны наблюдаю…
В ногах копошится шпион:
«Прости, Госпожа, умоляю.
Стал вражьим пособником Сон!»
Обманчиво ласков голос
Другой, которая Я.
«Забыл ты, наверное, полоз,
Солгать Госпоже нельзя».
Мой палец касаньем каленым
Клеймом прожигает лоб.
Разведчик орет оглашенным,
Клянется, что он не врет.
«На ближних подступах войско –
Грозит нам тяжелый бой.
Командует Сон по-свойски
Проклятой армадой чужой».
Срывается с губ заклятье –
Слетает с плеч голова.
Одевшись в походное платье,
Другая, которая Я,
Навстречу торопится к Змею,
Мечтая его раздавить,
Глаза бесстыжие выдрать
И мерзким шакалам скормить.
Но мне – из далекого завтра –
Нельзя потерять контроль.
Она становится Мною,
А я становлюсь Той.
Теперь мы единым целым
Летим, над землей скользя, –
Я, ставшая той, тогдашней,
И та, которая Я.
И вновь я пылаю гневом,
Хлещу в исступленье коня.
«Предатель!
Проклятый!
Изменник!
За что?!
Я любила тебя!
Тебе я поверила слепо,
С тобой разделила трон.
Чего тебе не хватало?
Мой Сон.
Мой кошмар.
Мой позор».
Ее отпускаю… Пусть скачет.
Я здесь, чтоб найти ответ:
Тот миг, что в судьбе предназначен
Раскрыть стародавний секрет.
Следить буду зорко в оба,
Чтоб отомстить сполна
За годы под крышкой гроба,
За ту, которая Я.
Смотрю, кто-то скачет. Знаю:
Навстречу несется Он.
Кричит: «Не спеши, родная.
Подумай! Солгал шпион.
Войну мы закончим вскоре,
К тому нас ведет судьба.
Не быть нам с тобою в ссоре.
Я с миром пришел, Госпожа».
Ведь он – это Сон! Высокий,
Красивый, статный, шальной.
Ни с кем невозможно спутать –
Один на земле такой.
А где же кольцо? Не вижу.
Рука под полой плаща.
Он шепчет почти неслышно:
«Люблю тебя, Госпожа.
Забудем о склоках и битвах,
Устроим победный пир,
И между двумя Домами
Поделим по-честному мир».
Здесь где-то подвох таится,
Пока он сокрыт от меня.
Но в зверя сейчас обратится
Другая, которая Я.
Вонзится в него когтями,
И Сон повалится ниц,
Пока из тьмы выступают
Захватчики наших границ.
Вновь бой. Я – другая – билась.
Кружила вокруг война.
В то время как Я из завтра
Склонилась над телом Сна.
Кольцо густо залито кровью,
Стал красным зеленый металл.
Змей выпустил хвост безвольно,
Который так рьяно кусал.
Погасли глазницы-каменья
И светом уже не горят,
А времени нет ни мгновенья –
Пора возвращаться назад.
Неразрешима задача –
Я в этом краю лишь фантом.
Придется решать иначе
Загадку со странным кольцом.
А прошлого нить стянулась.
Немного – и лопнет вот-вот.
И нужно, чтоб я вернулась:
Ведь время живых не ждет.
Назад я едва успела.
То муж был мой? Или не он?
И вдруг понимаю, в чем дело:
Не звал Госпожой меня Сон.
 
 
Извне в спину взгляд – кто-то смотрит
Сквозь камень могильных плит,
Как в свете огней я таю
И тело мое горит.
Зачем он меня жалеет?
Ведь я во сто крат сильней!
Не мой ли спаситель это?
Опять проклятая дверь…
Но – как? «Отвечай! Кем подослан?
Откуда ты? Чей слуга?»
Исчез. Колыхается воздух.
Я в склепе лежу одна.
 

Часть четвертая. Полотно

 
Сказали очень правильные люди,
Что я рисую плоско и без сути,
Да и вообще, бессмысленная хрень
На каждом третьем полотне теперь.
Все гениями нынче себя мнят
И думают, что в вечность вклад творят.
В историю войти дано не всем:
Осталось в мире мало новых тем.
Трудов немного – в краску кисть макнуть,
Но зрителей непросто обмануть.
Потуги ваши даром пропадают:
Вы видите, что вас не покупают.
В искусстве у вас будущего нет.
И – без обид – послушайте совет:
В кулак вам стоит мужество собрать
И больше никогда не рисовать.
 
 
Повсюду расплодились «знатоки»!
На все готовы вешать ярлыки.
Себя вещей мерилом они мнят,
Без сожалений судят и рядят:
Мол, нет таланта, силы, красоты.
Мол, образы банальны и просты,
Нет новизны, экспрессии и чувств,
А мир художника безжизненен и пуст.
 
 
Слепцы!
Глупцы!
Познать им не дано,
Как сладкой дрожью пальцы жжет перо.
Щекочет терпко запах краски нос,
И падают мазки на свежий холст
Не с кисти даже –
Из глубин души.
А мне советуют:
«Ты больше не пиши!
Не стоит.
Ведь твой путь совсем иной».
Но кто б ответил:
А какой?
Какой?!
 
 
Мечусь как зверь. Похоже, снова пьян.
Картины в язвах множественных ран
Скребка, до крови сжатого в руке.
Бушуют необузданно во мне
Восторг отчаянья, веселая тоска.
Трещит, ломаясь, рам резных доска.
Кричу проклятья, мысли мои злы.
Как больно, если больше нет мечты.
 
 
Средь хаоса и бури разрушения
Стою. В глазах хмельная пелена.
Передо мной последнее творение
Под кляксой безобразного пятна.
Под ним Она. Чудовище и Ангел.
Никчемна, как и всё, что создал я.
Взметнулся нож в стремительном движенье.
Нет, не могу…
Вниз падает рука.
 

* * *

 
Ломаным ритмом
Сердце по ребрам.
Желчь обжигает рот.
Бьюсь скользким угрем,
Брошенным в угли.
Льется ведрами пот.
Выбросил восемь мешков стеклотары,
Вымыл посуду и пол.
Пью только воду.
Но отчего-то
Снится мне страшный сон:
Остовы кедров;
На километры
Выжженный мертвый ландшафт;
Соль на полях и скелеты селений;
В воздухе пепел и смрад.
Как же здесь жутко.
В мареве мутном
Твари бесшумно скользят.
Из-за холмов отовсюду –
В затылок чей-то зловещий взгляд.
Рухнув на спину,
Руки раскинув,
Между зеркал и огней
Смотрит в ничто
Ледяными зрачками
Дева с картины моей.
Сколько же стали
В каменном взгляде,
Сколько же боли в нем.
Мне ее жалко.
И очень страшно
Видеть во сне моем.
Я просыпаюсь.
 
 
Мир обретает форму и прежний ритм.
Чтоб успокоиться,
Я совершаю действий простых алгоритм.
Нож,
Разбавитель…
Черная краска
Слезает за слоем слой.
Нет, невозможно.
Невероятно.
Гроб на картине пустой.
 

* * *

 
Коньяка полбокала – и хватит.
Только чтобы без мыслей заснуть.
Горло терпкой волной обжигает,
Растекаясь внутри, словно ртуть.
Я не спал уже толком три ночи:
Лезут в голову образы сна.
Их рисую – выходит не очень.
Довести не могу до конца.
Как наброски, пейзажи чумные.
Что случилось там? Голод? Война?
Мрачных красок парад на картине,
С кисти капает боль, как вода.
Мне с ума б не сойти, представляя.
Буду спать. Буду спать. Буду спать!
Закрываю глаза. Засыпаю…
Мир чужой пред глазами опять.
Мне скорее бы надо проснуться!
Снова образ злодейки со мной.
В наважденье пытаюсь коснуться
Бледной кожи дрожащей рукой.
В платье алом, ни тени улыбки,
Сделав шаг, отстраняется чуть,
Губы сжаты, как тонкие нитки.
Застываю, не в силах вздохнуть.
Обжигающим, цепким гипнозом
Пред которым нельзя устоять,
Мне далекий командует голос:
«Будешь ты для меня рисовать».
Отказать ей не в силах, киваю.
Я молчу, а она говорит…
Просыпаюсь. Глаза открываю –
Полотно перед взором стоит.
 

* * *

 
Что со мной? Еще толком не знаю.
Кисти, краски, палитра и холст.
Ночь в окне. В темноте начинаю
Рисовать полыхающий склон.
Вижу смутно, но это неважно –
Вдохновение руку ведет.
Зверь безумен и выглядит страшно –
Тело жертвы когтями он рвет.
Воин ранен. Высокий, красивый,
Жизнь еще не погасла в глазах.
Продолжаю, свой труд кропотливый
Воплощая в багряных тонах.
Его меч не был вынут из ножен,
Видно, смерти он скорой не ждал.
Руки вскинуты. Перстень на пальце –
Змей направил на хвост свой оскал.
Цвет металла зеленый и мертвый –
Что-то в этом не так, не пойму,
Будто хочется алые капли
Влить в глазницы зачем-то ему.
Нет, пустое. Пусть будет как было.
Образ четкий. Его подчеркну.
Солнце встало уже. Озарило,
Что всю ночь рисовал я в бреду.
 

* * *

 
Не подвел мой спаситель. Достойно.
Его именем я награжу.
Этим словом далеким… Художник.
Пусть мне служит, как я прикажу.
Я взираю чужими глазами
В мир иной, что безумно красив,
Где нет горя, войны и печали,
Где заснешь и останешься жив.
Слишком странен. Неправилен. Ярок.
Словно пламя в резном хрустале.
Будто с ядом чудесный подарок,
Что вручили пред смертью тебе.
Мир, в который не хочется верить…
Вот картина – она хороша.
Я смотрю на себя в виде зверя,
Я смотрю на последний миг Сна.
Чтобы чувства меня не терзали,
Прогоню их заклятием прочь.
До мельчайших оттенков детали
Изучаю подробно всю ночь.
Вот и перстень. Похож, как и было.
Только что это? Нет глаз-огней!
Но Сон жив, я еще не убила…
Что-то стало мне вдруг холодней.
Этот перстень – подделка. Как мило.
Значит, мужа там нет моего.
Но в кого же я когти вонзила?
Хоронила потом я кого?
Над кем ночи рыдала безумно?
Почему не пришел муж назад?
Если жив, отчего не вернулся?
И как связан со всем этим Враг?