Текст книги "Шырь"

Автор книги: Олег Зоберн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Восточный романс

Четвертые сутки в дороге. Ночью похолодало. Саша лежал на верхней полке плацкартного вагона лицом к стене. Рюкзак – вместо подушки, одеяла нет – укрыл ноги шинелью. Ноги мерзли, а голове было жарко и болело в груди. Он ворочался, кашлял. Заснуть не получалось. Думал: «Сколько же ехать еще?.. Надо бы съесть таблетку от температуры».

Эшелон «Владивосток – Иркутск» шел медленно, подолгу стоял на узловых станциях, пропускал другие поезда. Обычно отслужившие срочники – матросы и солдаты, – возвращаясь домой, в среднюю полосу России, ехали на военном составе до Хабаровска или Читы, там пересаживались, а в этот раз поезд отправили дальше.

Проводников нет, начальства нет.

Все хорошо, если бы не болезнь. Саша по морозу, не одевшись как следует, сбегал в Биробиджане за водкой. На том вокзале ему еще буфетчица понравилась. Заговорил с девушкой, укладывая бутылки в пакет, хотел попросить адрес, чтобы потом ей написать. Не успел.

В очередной раз он проснулся за полночь. В вагоне тихо. По стене ползут отсветы какой-то станции; перрон кончился, и медленные полосы света погасли, опять – бесконечные темные километры.

Слез с полки, пошел в туалет.

Вернулся, прилег и почувствовал, что рюкзак – под головой – уменьшился. Ценностей там не было, разве что новые флотские клеши. Ненадеванные, мягкие. Парадные. Не всем такие выдавали. Перед отъездом сменял у каптерщика на три банки тушенки и блок хороших сигарет, чтобы щегольнуть на гражданке. «Жаль, если сперли, – подумал он, – не в ча́сти ведь… Уже домой едем. В части – другое дело; захотел, допустим, зубы с утра почистить, а паста кончилась. По-братски взял в соседней тумбочке и не переживаешь, потому как этот тюбик и у тебя вскоре стащат».

Саша развязал рюкзак. Точно, нет клешей.

Трое его соседей по плацкартному отсеку – тоже моряки, служили на крейсерах, а он – на берегу, заведовал подсобным хозяйством.

Верхнюю полку напротив Саши занял Люцик. Невысокий рыжий парень с детским лицом. Люцик – кратко от «Люцифер». «Люцифером» же сослуживцы прозвали из-за фамилии Анциферов. Месяца за два до приказа Люцика перевели с корабля на подхоз… не мог Люцик украсть. Вместе ведь казенный комбикорм продавали и воспитывали молодых матросов… Вместе сидели осенью на гауптвахте: ночами холодно, еле-еле дремлешь на деревянной лежанке, а днем гоняли работать. Помнится, целый день таскали на вершину сопки старые батареи отопления, раскладывали там – делали мишень. Потом начсостав разил чугунные гармоники из автоматов и станкового пулемета. Батареи эффектно крошились.

Люцик забормотал во сне, свесил с полки руку. Под ним спал Лось. В армию Лося забрали после отчисления из института. Он любил поговорить о потоках разума, биополях и прочем подобном, показывал, как медитировать и лепить в ладонях энергетический шарик из воздуха. Лось мучился насморком и спал на спине, с открытым ртом. Глядя на его страдальческое в полумраке лицо, Саша гадал, мог или не мог Лось украсть штаны.

– Лось, – позвал он, – слышь, Ло-ось…

Лось испуганно приподнялся на локте:

– Что надо? А, Шурик… Где у нас вода?

– Кончилась. В титане есть горячая.

– Плохо, – сказал Лось и опять лег.

– Лось, – спросил Саша с притворным безразличием, – ты мои брюки не брал?

– Пошел ты. – Лось отвернулся к стене.

«Сволочь, – подумал Саша, – даже поговорить не хочет».

– Лось, – снова спросил он, – у тебя есть какие-нибудь таблетки от простуды?

Лось не ответил.

Внизу, под Сашей, спал Вова, мордастый здоровяк из Саратова. Коллектив его уважал и побаивался. «Вован не стал бы клеши красть, – размышлял Саша, – для него это мелко, позорно».

Кто-то прошел по вагону. Саша не разглядел лицо. «Наверно, – подумал он, – какой-нибудь матрос идет в тамбур покурить. Хотя… все прямо тут курят. Посмотреть за ним надо».

Саша спрыгнул с полки, пошел следом.

В тамбуре курил парень.

– Откуда ты, братан? – спросил он Сашу.

– Из Подольска.

– Почти Москва, – мечтательно сказал парень. – А я из Калуги. Угощайся. – И протянул пачку «Явы».

– Не, я еще до армии бросил, – ответил Саша, думая: «Наверно, этот калужанин и умыкнул штаны. Вон как глядит нахально. Будет теперь, хитрая рожа, по своей Калуге в клешах рассекать. Вот ему и не спится… Курит, радуется. Или Лось взял? Эх, знать бы».

Он прижался лбом к приятно холодному стеклу двери, закашлялся. В темноте снаружи полз совсем черный край леса, за которым показались в стороне огни города или большого поселка; вспыхнули фары машины, ждущей переезда, мелькнуло желтое окно домика дежурного.

– Как самочувствие? – спросил калужанин.

– Приболел вот, не вовремя.

– По расписанию не болеют.

– Да ну? – Саша обернулся. – Самый умный? Иди ты, вообще, со своей Калугой. Умные все стали.

Парень промолчал, еще пару раз не спеша затянулся, бросил окурок в щель между порогом и дверью и ушел.

С воем загрохотал встречный поезд.

Саша все стоял, смотрел на приближающиеся огни, думал о буфетчице с биробиджанского вокзала, о том, что больше никогда, наверно, ее не встретит.

Подъезжали к станции. Вагон дрожал и покачивался на стрелках. Длинное деревянное здание вокзала походило на барский особняк, темный и пустой. На перроне стояла полная женщина с фонарем, в желтом рабочем жилете поверх ватника.

Проснулся Саша на следующий день к обеду. Майка взмокла, было душно. Кроме температуры появилась еще слабость и ныли суставы. Он приподнялся, посмотрел вниз. Люцик ушел куда-то, Вова сидел, читал газету, Лось лежал на своей полке. За окном густо метелило. Эшелон набрал ход. Звякали пустые бутылки на столике.

– Ты таблетки, что ли, ночью искал? – спросил Лось Сашу. – У меня нет. Не бойся, обыкновенная простуда… Вов, у тебя есть какое-нибудь лекарство?

Вова покачал головой, не отрываясь от газеты.

– Пройдет, – сказал Лось. – Я в детстве много болел, антибиотиками кололи, чуть не сдох. А сейчас, видишь, порядок. Ты, Сань, главное, не настраивай себя на болезнь. Человек зацикливается на своей болезни, поэтому еще больше страдает…

Саша почти не слушал Лося, и так было муторно. И почему-то очень хотелось женщину. Стал соображать, почему. Выходило, что организм ослаб от болезни и выпитого накануне и перед возможной смертью требует продолжения рода. «Вдруг помру прямо сейчас, – подумал Саша. – Ребята решат, что долго сплю, кто-нибудь дотронется…»

– Сосредоточься, – продолжал Лось, – сядь вот так, пальцы вот так на руках сведи. Тебе остыть надо. Это дыхательная гимнастика. Делаешь глубокий вдох, потом медленно выдыхаешь, остужаешь сердце. – Он с умным видом выдохнул, призывно глядя на Сашу. – Давай, попробуй.

Обижать Лося отказом Саша не стал, но на втором глубоком вдохе ослаб и опять лег. Вспомнил симпатичную биробиджанскую буфетчицу.

– Ладно, – сказал Лось, – как завещал Кришна, хорошего понемногу. Чего это Люцик пропал… В тот вагон пошел водки достать и все не возвращается. Слышь, Шурик, там утром драка была. Два шикотанских матроса бились. В тот вагон какая-то девка подсела. Наверно, чтобы билет не покупать, в эшелоне едет. Не поделили ее. Страшная девка. Ваще чудовище. Пробегала тут.

– Ну не совсем отвратная, так… – сказал Вова. – Хотя, конечно, не красавица.

– Плохо, плохо ты ее разглядел, – возразил Лось. – Девка – жуть.

Саша спустился со своей полки.

– Где же Люцик? – опять заволновался Лось. – Может, там забухал? Пойду посмотрю.

– Сиди, что ты дергаешься, – остановил его Вова. – Придет, куда денется.

Вова тоже хотел водки и боялся, что Лось с Люциком выпьют без него.

Лось протянул Саше ломоть хлеба и сырую сосиску. Саша нехотя съел полсосиски. Другую половинку и хлеб положил на стол и заметил, что из висящего на стене рюкзака Лося торчит краешек черной материи. Хотел спросить, что это, но сдержался. Вдруг – не клеши, а другая вещь? Вроде бы случайно, просто так – взялся за краешек и вытянул из рюкзака носок.

– Зачем ты его достал? – спросил Лось.

Саша промолчал.

– Дай сюда. – Лось взял носок, спрятал обратно.

Вова как-то недобро посмотрел на Сашу и опять уткнулся в свою газету.

«Наверно, Вован догадался, что я Лося подозреваю в краже, поэтому смотрит так набыченно, – подумал Саша. – Вообще, пускай смотрит; в случае чего, если драться полезет, двину в нос изо всех сил. Главное – попасть… По-другому с ним не сладить. Если как следует врезать, сломаю нос. Потом ногами…»

Когда надоело представлять драку, Саша вспомнил, что в другом вагоне едет девка, из-за которой утром подрались два матроса. Он встал и пошел туда, посмотреть на эту девку.

В крайний отсек соседнего плацкартного вагона набилось человек двенадцать. Ребята на полках – спят, пьют, говорят, играют в карты.

У окна сидит рыжая бабенка с деревенским лицом, улыбается. Ее приобнял калужанин… умник, с которым ночью в тамбуре… Ага, и Люцик здесь… Шумно. Почти все курят. Саша устроился на нижней полке, между Люциком и усатым прыщавым парнем в спортивном костюме. Калужанин травил анекдоты, и когда рыжая смеялась, у нее колыхались большие груди под синей вязаной кофтой. «Куда она, дура, едет?.. – подумал Саша. – Впрямь страшная, но и хуже бывает».

– Люцик, там тебя наши заждались, – сказал он.

– Ладно, иду…

Саша выпил чуть-чуть водки, и его тут же развезло.

Люцик вскоре вернулся, сел, толкнул Сашу в бок:

– Сань, расскажи пацанам, как ты на подхозе хряков кастрировал.

Все засмеялись, рыжая посмотрела на Сашу. Он смутился: «Зачем Люцик про хряков вспомнил? Нехорошо при женщине». Хотел было отказаться:

– Может, не надо про хряков?

– Надо, не отмазывайся, – сказал толстый матрос с верхней полки.

Ребята притихли, глядя на Сашу. Он заметил, что у калужанина немного припухла нижняя губа… видимо, последствие утренней драки… Рыжая глупо улыбается. «Гады, – подумал Саша, – историю о свиньях ждут, а сами, может, знают, кто мои клеши спер. Говорить надо-таки, ведь не отстанут».

– На подхозе, вообще, нормально служится. Я за коровами смотрел и за другим скотом, – начал Саша. – Потом мичман сказал свиней разводить. Привезли нам молодых свиней, они подросли, а хряки, самцы то есть, росли плохо, потому что у них одно на уме, как бы на свинью залезть. К тому же комбикорма не хватало… Выйду, бывало, на берег с вилами, соберу им водорослей… Ведь комбикорм продать можно.

– У-у, да вы там…

– Шустрые!

– Молодцы, разбазаривали флот.

– Еще как, – продолжал Саша, – не дураки же. Значит, пришел однажды мичман, а хряки не растут. Что делать? Вы, говорит, их кастрируйте… Прикатили мы в свинарник двухсотлитровую бочку из-под китайского кукурузного масла, положили набок, набросали внутрь арбузных корок и другого вкусного. Когда хряк туда влез, подбежали и поставили бочку так, чтобы хряк вверх задом торчал.

– Не задохнулся свин? – спросил калужанин. – Получается ведь, что торчал пятаком в дно.

– Нет. Что с ним будет? – сказал Люцик. – Визжит только, копытами дергает.

Рыжая перестала улыбаться, слушала, по-детски приоткрыв рот. Саша вдохновился ее вниманием:

– Так вот, два матроса растягивают ему ноги веревками, а третий, то есть я, режет, потом засыпает рану антисептиком… Но после операции хряк все равно хочет любить, как будто у него душа есть.

– Сам резал? – удивилась рыжая.

– Конечно, – ответил Саша.

– Я с тобой выпить хочу, – сказала рыжая. – Дайте стакан, матросики. – Она сняла руку калужанина со своей коленки.

– Не суетись, Верка, щас все выпьют по очереди, – остановил ее калужанин. – Ребят, принесите закуски, если есть у кого. А то рукавами будем занюхивать.

– Наш мичман был на подхозе не шакалом, а правильным мужиком, сообразительным, – громко начал Саша, чтоб опять завладеть вниманием рыжей. – Недавно списал старый катер, продал рыбакам. Они ему после этого неделю каждый день на квартиру свежие крабовые клешни носили…

Ребята посмеялись и заговорили кто о чем.

Рыжая подсела к Саше, потрогала его лоб:

– Горячий.

– Приболел.

– Бедный. Плохо?

– С тобой хорошо. – Саша посмотрел на рукав ее кофты. – Красивая кофта.

– Чего в ней хорошего? Старая, бабкина. Сколько раз моль проедала, я здесь и вот тут штопала. Выбросить жалко. Шерсть, теплая. Я к тетке еду, может, денег даст… Куплю вещей… Утром хотела билет брать, а на станции сказали, садись лучше с дембелями, доедешь даром.

– Когда сойдешь?

– Ночью. Или утром.

Саше стало не по себе от взглядов ребят.

– Тебе, милый, горячего чаю надо. Температуришь, – сказала она. – Подожди, сейчас принесу.

Рыжая ушла. Все смотрели ей вслед. Саша выпил еще водки.

– О чем шептались? – спросил его толстый матрос.

– Не твое дело, – ответил за товарища Люцик.

– Нечего болтать втихаря.

– Молчи, – сказал толстому матросу Саша, – не зли меня, пожалуйста.

Матрос выматерился.

Рыжая принесла кипятка в кружке, заварила чайный пакетик, села рядом с захмелевшим Сашей:

– А ты молоденький совсем.

– У тебя, Верка, глазищи синие, – сказал он тихо.

– И зачем я тебе, такая вся старая?

– Не, ты красивая…

Эшелон остановился. Заснеженный перрон. Одноэтажное вокзальное строение. Несколько матросов побежали туда за водкой.

Саша увидел на платформе солдат. Тоже дембелей. Они заходили в вагон, веселые с мороза и от начала пути, бросали рюкзаки на свободные полки, знакомились.

– Весело у вас, – сказал один, заглянув в отсек, где сидел Саша.

– У нас всегда весело… Что-то не разгляжу, ты каких войск?

– Танковые.

– Колян, подвинься. Пусть танкист сядет… Пьешь, боец? Правильно, держи стакан.

– Давно едем, братва?

– Забыли уже. Расскажи о танках, что ли.

Рыжая обняла Сашу, разглядывая новых дембелей. Он пил вторую кружку чая. Захотелось спать. Но Саша пересилил сон, чтобы рыжая не прилипла к кому-то другому.

По вагону ходили местные старухи, продавали пирожки, вяленую рыбу, семечки. Эшелон стоял часа три.

И опять, когда прояснялось, изредка мелькали деревни, полустанки с черными цистернами и бурыми дощатыми вагонами на запасных путях. Казалось, товарные сцепки эти никому не нужны и давно забыты там, в глухомани. Саша заметил на какой-то станции старый паровоз – мертвую громадину в заснеженном тупике.

Люцик вновь ушел. Саша играл с ребятами в карты, рыжая заснула, прижавшись к нему.

Пелена метели снаружи посинела от сумерек.

Рыжая сопела, вздрагивала. Саша гладил ее по голове, по жестким курчавым волосам.

Послышалось пьяное бормотание с верхней полки:

– В одно рыло бабу обхаживает… падла.

Кто-то включил радиоприемник, поймал китайскую волну. Посмеялись над мяуканьем диктора. Танкист взял у кого-то гитару и запел, фальшивя, армейскую песню. Рыжая проснулась, поцеловала Сашу в щеку, шепнула:

– Идем в тамбур.

Выбрались из накуренного отсека.

В тамбуре Саша стал целовать ее сухими, жаркими губами. Рыжая запрокинула голову, подставляя под поцелуи крепкую шею, и хохотала. Саша стал раздевать ее.

– Отвали, – спохватилась она, – холодно здесь любиться.

«Господи, сколько же у нее мужиков было?» – подумал Саша и спросил:

– Верка, ты работаешь где?

– Ага, с полгода, в больнице, за шизанутыми смотрю. Только там почти не платят. На поесть не всегда хватает. Нравится просто работа, и дурики меня любят, ждут, когда на смену заступлю. Один даже влюбился в меня, стихи писал.

Саша закашлялся. Чтоб не было больно, зажал рот ладонью.

– Тебе на холоде стоять нельзя, – сказала рыжая.

– Ничего, нормально…

Саша то и дело закрывал сломанную межвагонную дверь – оттуда грохотало и тянуло морозом. Обняв рыжую, он рассказывал ей о своем доме, о том, как хочет жить после армии.

Она слушала, часто смеялась и, когда Саша опять закашлялся, предложила:

– Пойдем к тебе, матросик…

Лось с Люциком сидели внизу, беседовали о чем-то тихо, чтобы не разбудить Вову.

– Шурик, да ты, я вижу, с мадам? – удивился Лось.

– Сам ты, бля, мадам, а я Верка, – рыжая посмотрела на него насупленно. – Других девок будешь так называть… Погоди, Саша, я за вещами схожу.

Она быстро вернулась, принесла кроличью шубку и сумку.

– Лезь ко мне, вон туда, – сказал ей Саша.

Рыжая забралась наверх. Саша присел на край Вовиной полки, напротив Люцика и Лося.

В вагоне погасло освещение, желтело только несколько тусклых ламп в проходе.

Люцик сделал на всех бутербродов из остатков хлеба и сосисок. Водка кончилась. Снаружи – темень, ни огонька. Снег лепит в стекло.

– Если выпрыгнуть сейчас из вагона, когда поезд сбавит ход, то всё, конец. Замерзнешь, – сказал Люцик.

– Да уж, – согласился Лось. – Длинный перегон, от последней станции часов пять едем… Я слышал, несколько лет назад где-то здесь одного матроса по пьяни в окно выбросили.

– Хватит брехать, – испугалась рыжая.

– Не вру, вот вам крест. – Лось медленно перекрестился.

– За что его выбросили? – спросил Саша.

– Не знаю. Кстати, говорят, если много пить по дороге домой и ночью долго глядеть в окно, белого матроса увидишь. Он стоит на насыпи и белой бескозыркой поезду машет.

Рыжая молчала. Саша посмотрел в окно. Там, как в черном зеркале, сидели размытыми тенями Лось с Люциком и он сам.

– А насчет белого матроса… Такое вполне может происходить в геопатогенных зонах, в этих, как его, местах разломов земной коры. Там концентрируется энергия и аномальные дела, – пояснил Лось.

– Какая энергия? – не понял Саша.

– Всякая. Например, «цинь». Или «янь».

– Лось, а почему, по-твоему, матроса скинули именно в этом месте? – спросил Люцик, залезая на свою полку.

– Недоглядел Кришна. – Лось зевнул и тоже устроился спать.

– Сань, чего сидишь, ложись давай, – задумчиво сказал сверху Люцик.

Когда парни перестали ходить по вагону и утихли голоса, Саша забрался к себе, лег набок, у перегородки, рядом с рыжей.

– Думаешь, наверно, я шлюха какая-нибудь? – тихо спросила она, потягиваясь.

– Не знаю.

– Что-о?

– Все нормально, говорю.

Саша трясущимися руками стянул с рыжей кофту, долго возился с застежкой лифчика.

– Ишь ты, жаркий какой матросище, – шептала она.

Минут через десять Саша опять лежал рядом. Глухо стукала кровь в висках.

Он вдруг с отвращением почувствовал тяжелое дыхание рыжей.

Посмотрел вниз. Там валяются ее джинсы. «Мои-то клеши пропали», – подумал он.

Рыжая заворочалась, и Саша перебрался на полку к Люцику, сел у него в ногах.

– Ты что, Саня? – спросил он.

– Люцик, можно я тут посижу, а?

– Зачем?

– Не знаю, просто.

Помолчали.

– Тогда я туда… тово… – сказал Люцик и, не дождавшись ответа, полез к рыжей.

Саша лег, укрылся шинелью Люцика с головой. Он долго не мог заснуть – прислушивался к биению своего сердца, почему-то казалось, что сердце вот-вот остановится. Шорохи, невнятные голоса. Кто-то захрапел, в тамбуре брякнула дверь…

На следующий день Люцик где-то раздобыл для Саши аспирин. За окнами по-прежнему метелило, будто эшелон перемещался на запад вместе с облаками.

Которосль

Осиновыми вешками означена в заснеженном поле тропа. Коля и деваха идут от полустанка к даче. Остылое солнце плывет сбоку, невысоко; на ветру покачиваются мерзлые метки-прутья, заботливо указуя путь, и Коле охота скорее оказаться в тепле и тиши дома. Нередко и с удовольствием он уединялся там, благо сродники отдыхать выезжают из города не раньше мая, однако на этот раз решил коротать выходные с девахой. Одному стало тоскливо: накануне его выгнали из Духовной семинарии.

Речку перешли по узкому деревянному мосту – у берегов подмерзла, а посередь парит черной промоиной. От давешних неурядиц и близости хладных вод Коле беспокойно, и деваха, впереди идущая над студью теченья, кажется ему заранее омертвелой. «Надо бы помочь ей, растленной, по-новому жить», – думает Коля.

В доме первым делом он печь затопил. Принес воды из колодца. Сидит на поленьях, курит. Деваха хозяйствует возле электроплиты.

Снега голубеют от ранних сумерек. Яблони сада – голые, черные. Соседние дачи покинуты до весны.

В топке гудит и потрескивает. Заняться пока вроде нечем, и Коля решил оживленье содеять. Десяток уснувших мух перенес с холодного подоконника на стол, под лампу, чтоб отогрелись.

Ужинать сели. Деваха подала яичницу с колбасой и любовно смотрит, как вкушает Коля; но и пища ему не в радость… Прежде не волновало так предстояние за цельность вопреки плоти, а тут будто исчезла завеса слепоты.

Прожевав, он рек:

– Если очиститься, тогда и… тогда уповать не стыдно. Уяснила?

– Хватит, Коль. Отдохнуть же приехали.

– Каждому отдых положен, но только там, где надобности в покое, наверно, нет… Ой, что говорю-то? Тьфу! – Коля набрал в кружку воды из ведра, взял с вешалки девахин шарфик и стал крест-накрест кропить им кухонные углы. – Вот, учись отваживать напасти, – обрызгал деваху.

– Давай как люди будем, а? – Она вытерла капли со щек и лба.

– Даже в лучшие времена не стану я скакать со свирелью по лугам и сатаниновым яружным кущам. – Коля и себя окропил, ликом от этого просветлев, но все равно страдая.

Не поборов соблазна, достал из шкафа припрятанную до случая бутылку перцовки. Налил в кружку, из которой кропил.

– Тоже отравушки охота? – вопросил деваху.

Та отказалась.

Закусил. Чуть полегчало, и Коля решил, что по весне надо будет совсем оставить мирскую маету ради лесного покоя. Сокрыться в чащобе, избушку построить, консервами запастись. Только бы не обмануться соблазном, ведь иногда уйдет человек жить в природную пустошь, познает нужду и, ослабнув, творит себе мелких идолов. Но если вытерпеть такое отшельничество хотя бы полгода, самые свирепые супостатные псы и желтоглазые лешаки побегут от тебя, хвосты поджав.

Все ладно в задумке, но места здесь не столь глухи. Грибники прибредут, уединенье нарушат. Или лесничий, или еще кто. Не унять потом искусительные слухи, что, дескать, затворник объявился. Посему лучше далече направить стопы…

Чтоб отвлечься от извечной заботы духа, Коля мух осмотрел: лежат, будто насовсем усохшие. Спрыснул их водой, и одна – лапкой дрыгнула. Коля призвал деваху порадоваться.

– Оставь мух в покое, – ответила она. – У тебя тут даже телевизора нет, как дикий живешь… скучно.

– Сей словоблудный ящик я недавно потюкал молотком.

Деваха сникла, и Коле от этого немного стало совестно. Впрочем, деваха – не малое дитя, уже понимать должна… И он решился:

– Пойдем.

– Куда? – удивительно ей.

– Погуляем.

– Не хочу, там холодно. И стемнело.

– Вставай, – настойчиво глаголил Коля. – Вместо ботинок валенки надень, вон те, как раз впору должны быть.

– Чего ты пристал со своими валенками? – Деваха посмотрела зло. – Не пойду. Понял?

Колю это обидело. Улыбнулся вяло, молвил:

– Ночью хорошо, сферы видны. – И приблизился, обнял деваху. Ласкается, льнет, небритый, к ее лицу.

– Отстань. Лезешь, как кот… Ну все, все. Ладно.

Деваха неспешно одевается. Коля подкинул дров в печь, сходил в сарай, взял там моток толстой веревки и колун. Ждет на крыльце, покуривает.

За пустующими дачами – черный лес рваной каймой. Небо осеяно созвездиями. Отдаленно – перестук и гудок электрички.

Коля затягивается сигаретой и думает, что порою легко пребывать в потемках человеку, хоть как-то, хоть самую малость утвержденному духом… Если же исподволь, окольно подкралось сомненье, хочется с лукавостью покончить враз и наяву.

Деваха собралась наконец. Спросила:

– Топор зачем?

– Не топор, а колун. Топор меньше и острей.

– Ой, глупый ты у меня. – Деваха взяла Колю под руку, приклонила голову на его плечо. – Дай, что ли, сигарету.

– Ладно, хватит задымляться, бесам кадить. – Он щелчком пульнул окурок в сугроб. – Лучше погляди: луны нема, а светловато. Вон, в лесу, опоры виднеются высоковольтные…

Эта линия электропередачи навевала на Колю лирику, которую никак не выходило уловить в полной мере. И сейчас он представил: там, на просеке, только лишь трава сухая кое-где торчит из-под снеговой намети, а череда металлических опор исчезает во мраке безо всякого трепетного сосредоточия; но такое невольное ограниченье порой успокаивало даже, потому как понимал Коля, что, избывность узнав, попадет туда, где вовек не будет ничего нового.

Совету воздержаться от ядовитой забавы деваха не вняла и за своими сигаретами сходила в дом. Рекла, прикуривши:

– Чё, так и будем стоять? Гулять же собрались.

Коля не ответил, в нощи умом витая.

– Да-а, заучился ты совсем в этой… семинарии. – Не знала она об изгнании обидном; Коля хмуро взглянул на нее и, нащупав в кармане куртки веревку, представил, как переиначится скоро многое.

– Коль, не бери колун. Мало ли – увидят? – просит деваха.

– Окромя зверей и сторожа на горе, в округе никого нет. Про лукавых умолчу, их легионы возле каждой души. – И, запев начало первой кафизмы Псалтыри, он напрямки, увязая в снегу соседского огорода, направился к темной рощице, к реке.

Деваха пошла следом, глядя на согбенного, с колуном на плече Колю, гадая, почему он не хочет в уюте и покое расслабляться, а с пением прет куда-то по сугробам.

Редко и нечаянно, но удавалось ему такое моленье, когда ко всему живому есть причастность и привычная юдоль вдруг отступает. От пения псалма Коле тоже стало вдруг радостно, и он попросил деваху:

– Прости меня. Помрачаюсь порой.

– Может, назад пойдем? А, Коль?

«Так надо ли творить обмыв чужой души? – опять подумал он. – Сам-то ведь терзаем пороками».

– Страшно? – спросил.

– Нормально. – Деваха слабину не выказала.

– И слава Богу, – Коля от ее смелости как-то по-особому обнадежился. – Мы уж добрели почти. Вон, за деревьями берег. Там удобно.

– Что?

Он промолчал. Лесной покой вновь пригрезился… Сейчас-то в чаще морозно и дремуче, а к лету оттеплеют подходящие места.

Позади угловато темнеет крышами поселок и зримы всего два огня: сторожка на горе и, ближе, желтое окно дачи. Свой свет со стороны тоже почему-то чужим показался Коле.

На подходе к реке Которосли, у прибрежных кустов, пролегла лыжня. Коля осторожно перешагнул этот одинокий путик. И деваху понудил:

– Не затопчи.

– Тебе лыжня дороже меня. – Деваха обиделась.

Он очи горе возвел – там звезда долгой зеленой чертой канула за лес слева, где болото.

– Видала? – спросил деваху.

– Нет.

– Да вот же, только сейчас… Зеленая почему-то. – Коля удобнее перехватил колун. Руки зябли. «Надо было рукавицы надеть», – подумал.

Впереди, у брода, речка замерзла во всю ширь, светлела меж дерев ровно оснеженным руслом.

– И зачем мы сюда пришли? – спросила деваха.

– Погоди-ка…

Близ берега Коля разгреб ногами снег, освободив пятачок гладкого черного льда.

Еще малость поразмыслил, глядя на поодаль стоящую деваху. Размахнулся, с плеча хряпнул по льду колуном – в лицо брызги, мелкое крошево. До воды не достал, а под снегом – длинно и глухо хрустнуло.

– Смотри не провались, – остерегла деваха.

Опять ударил: всплеск, и колун чуть было не выскользнул из рук в дыру.

Чтобы расширить отверстие, Коля края обколупал; черная, вязкая от хлада вода струится в проруби.

Отбросил колун. Хотелось быстрее закончить. Нерешительно потоптался и, укорив себя за промедление, деловито молвил:

– Иди сюда.

– Зачем?

– Ты молодая, тебе жить. Быстро все сделаем, и, считай, очистишься. И заново… – Коля, нервничая, сам подошел к девахе, достал веревку. – Снимай одежду. Привяжу тебя, держать буду, чтоб под лед не утянуло. Окунешься, ныне вода целебна: праздник же, Крещение.

Деваха отступила на шаг, но Коля взял ее за руку и потянул к проруби.

– Пусти! – Она хотела вырваться и упала. – Отцепись!

– Чего орать-то? А?! – Коля ухватил деваху за воротник, поволок по снегу. – Уймись, глупая, для тебя же… Не веришь?

Она билась, кричала. Коле неприятно было видеть деваху такой очумелой. Навалился, стащил с нее пальто и свитер, объясняя:

– Крещенская вода непроста. Тут дно чистое, ни стекла, ни топляка, по грудь будет. Да не голоси ты! – Стукнул деваху легонько, для острастки. Та умолкла, но вдруг больно укусила его за запястье и высвободилась…

– Ну и беги! Беги, малодушная! – Коля одышал ладони, замерзшие от возни на снегу, и, стоя у студеного пятна проруби, подумал с досадой: «Не поверила деваха… Э-эх, не смогла».

Укушенная рука ноет. Лес на том берегу непрогляден, а речка – серая снеговая дорога – будто подсвечена изнутри. Коля собрал девахины вещи, взвалил на плечо колун и пошел к дому.

Она заперлась в комнате.

– Открой, – взывал Коля. – Ну открой, слышь?

Деваха не отвечала, плакала.

Усталый, он прилег на кухонный диван. Под гуд мушиный потекла мглистая накипь пережитого, сны потекли, по-обычному морочные; в печи прогорело, и дом отпускал тепло в трубу, понеже запамятовал Коля прикрыть заслонку.