Текст книги "Никто, кроме нас!"
Автор книги: Олег Верещагин
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Ну что – спать? – спросил Витька, толкая меня локтем.
– Иди, – я ответил таким же толчком. – А я в станицу.
– К тете Нине? – спросил он.
Я кивнул. Витька вздохнул.
– Пошли вместе, – предложил я.
– Нет, я спать, – ответил он. Ускорил шаг, потом остановился: – Ник… Коль… Я не знаю, может, моих не было дома, когда бомба… Может, они живы?
– Мы их найдем, – ответил я. – Найдем, конечно, живы. Ты тогда просто растерялся. Что им днем делать дома? Наверняка были на работе и теперь тоже ищут тебя… Вот станет полегче, поедем в Ставрополь и найдем твоих…
…Пыль на дороге казалась серебристой в свете луны. Еще она была теплой и мягкой. Я шагал босиком. Раньше я никогда не ходил босиком просто так, не ради удовольствия или не на пляже.
Но сапоги надо было беречь для работы.
Мне уже с полминуты казалось, что впереди – там, где дорога ныряла в рощу, – кто-то стоит. Я не боялся, да и вообще не был уверен, что это человек, а не куст; ускорил шаг и услышал:
– Коль, это ты?
Девчонка?
– Я… – я сделал еще несколько шагов и увидел Дашку Гурзо. В спортивном костюме и драных кедах, она стояла возле дороги. – Ты чего тут делаешь?
– А я задержалась, а через рощу боюсь одна идти, – сказала она, переступая с ноги на ногу.
– Ночевала бы на дворе, – буркнул я. – Куда тебя понесло?
– Мне домой надо… Бабушка болеет, Олег дома не появляется, и мама тоже все время занята…
– Пошли, пошли, – я подтолкнул ее – получилось, пожалуй, грубовато, но она ничего не сказала и пошла рядом.
В роще, как всегда бывает в жаркие безветренные ночи, сами по себе таинственно шептались деревья. Дашка шагала рядом молча. Молчал и я. Если честно, девчонки у меня не было, и я их побаивался, хотя и мечтал о разном «таком», конечно. И вот так – почти локоть в локоть, ночью – я шел куда-то рядом с девчонкой впервые. В голову полезли разные мысли на половую тему. Я сердито отогнал их и подумал, что это все-таки глупо – шагать рядом с девчонкой молча. Но о чем с ней было говорить?
– А ты прямо в Ставрополе жил? – вдруг спросила она.
– Угу. Да, в смысле, – сказал я, даже вздрогнув.
– А я всю жизнь здесь. Я больше и не была нигде, только в райцентре, и все.
– У вас тут красиво, – сказал я совершенную глупость.
Но Дашка почему-то отозвалась готовно:
– Ага. Можно курорт делать. Тут недалеко целебные родники. Ты не видел?
– Я пока почти ничего тут не видел, – сказал я еще большую глупость. Не видел – что тогда красиво?
– А за границей ты был? – не обратила она на это внимания.
– В Турции два раза. И много раз в Крыму, но отец всегда говорил… – я сглотнул комок в горле, – что Крым – не заграница. Там правда все по-русски говорят, и вообще.
– Там тоже война сейчас, – вздохнула девчонка. – Везде война… Я сегодня осетинкам молоко носила, они такое рассказывают… Дети у них все перепуганные, даже не плачут… Господи боже, а если сюда придут?
– Не придут, – ответил я. – Не пустим.
– Ты не пустишь? – без насмешки сказала она.
– Надо будет – и я не пущу, – отрезал я. Тоже серьезно.
Дашка вновь вздохнула:
– Мальчишкам хорошо… Они воевать могут. А ты сиди и жди…
– Не хватало еще, чтобы девчонки воевали.
– Женщины же многие воюют…
– Ну и неправильно. Пришли, вон же твой дом?
Мы и правда вошли в станицу. Нас окликнули с поста КПВТ, потом сказали проходить.
– Спасибо тебе… – Дашка остановилась. – С тобой правда не страшно.
«И мне с тобой», – подумал я, признавшись себе самому, что одному идти через ту рощу было бы жутко.
Постоял, поглядел вслед быстро идущей к своему дому Дашке. И зашагал к школе, где теперь располагался интернат и жила в небольшой комнатке мама.
* * *
Я проснулся уже под утро – как раз когда надо было подниматься на работу. Проснулся оттого, что лежал не на соломе и рядом никто не возился.
Оказывается, я спал на раскладушке. А мама спала, сидя за столом.
Как я оказался на раскладушке? Я помнил, что вошел и что мама – она сидела за столом, вот за этим же, вместе с Тонькой, шили они что-то – заплакала. А дальше…
Мои джинсы и рубашка – вычищенные и зашитые – висели на спинке старого стула. Трусы сушились на открытой половинке окна. Елочки зеленые, она меня раздела, уложила… похоже, даже помыла перед этим!
На миг мне стало дико стыдно. Но только на миг. Я сел, прикрываясь простыней, дотянулся до трусов. Они были еще влажные. Я натянул их – и увидел, что мама подняла голову.
– Уходишь? – спросила она.
– Пора, – я встал.
Она сидела за столом и молча смотрела, как я одеваюсь. Потом так же молча сунула пластиковый пакет – там были полбуханки хлеба и две банки консервов.
– Не возьму, – отрезал я, – нас хорошо кормят.
Это было правдой. Я положил пакет на стол перед ней. Выпрямился.
– Мам… – начал я. И сказал то, что не говорил уже лет пять, не меньше: – Я люблю тебя, мам.
Земля в сапогах
И встань! Ты не должен лежать!
Встань, даже если ты мертв!
Ведь ты родился здесь!
Твоя сила в том,
Что ты родился здесь!
Здесь твоя земля,
Здесь твой дом!
Американская песня XVIII века
Я проснулся оттого, что через меня переступили.
– Куда тебя черти несут? – прошипел я, хватая Дениса Коломищева за щиколотку. Он ойкнул, присев; средний из их тройки, Борька, замер неподалеку в позе охотящейся цапли.
– Пусти, Колян, – так же по-змеиному зашипел в ответ Денис. – Мы ребят встречать… Они сейчас прилететь должны…
– Андрюшке скажу, – пригрозил я авторитетом подхорунжего Ищенко, зама Кольки в отсутствие того.
– Стуканешь?! – продолжал шипеть Денис.
– Не выспитесь, днем падать будете, – безапелляционно отрезал я.
– Пойми, у нас там брат же! Ну, будь человеком, иногородний… – начал давить на жалость Денис.
Хм. Не дерущимися братьев я видел только когда они работали или спали. А так даже процесс поглощения пищи не был исключением. Или Игорь колотил кого-то из младших, или они объединялись и били его, или – для разнообразия – дрались между собой, причем доходили до такого остервенения, что начинали хрипеть и капать пеной, и даже взрослым их сразу разнять не удавалось. Я даже не мог понять, что служит поводом для той или иной драки.
И вот.
Нате. Они брата идут встречать.
Между прочим, было уже около трех. Рассвет скоро. У меня захолонуло сердце.
Тут так говорили, когда кто-то волновался – «сердце захолонуло», причем и пацаны тоже. Я не понимал. А теперь понял.
– Вместе пошли, ладно, – я поднялся на колени.
Справа вскинул голову Фальк.
– Ник, ты куда? – сипло и ничего не соображая спросил он.
– Ссать, спи, – отрезал я.
Витька тупо кивнул и ткнулся виском в набитый соломой мешок.
Мы втроем сползли с сеновала.
Земля была теплой, дул ветерок – тоже теплый. Где-то – не так уж далеко – стреляли. Шел бой. Я еще не научился различать, что где стреляет, но Борька прошептал, потирая нос:
– «Калаши»… а вот немецкие винтовки, «гэшки»… Наверное, диверсантов ловят.
– Сюда не пройдут? – вдруг забеспокоился я.
Борька со смешком помотал головой:
– Не. Это за рекой, сейчас их, наверное, уже со всех сторон обложили.
– Все щупают, думают, что у нас все на линии, голыми руками возьмут… – вмешался Денис. – Батька с дядькой дома три «Сайги» оставили. Так что пусть и прорвутся. В оборот на раз возьмем, хоть Рэмбо самого.
– Слушайте, а если у вас в каждом доме оружие – что мы им-то не пользуемся? – спросил я, шагая между братьями.
Борька хрюкнул:
– А как ты это себе представляешь? «Мать, я ружьишко возьму, слетаю кой-куда»? Да и зачем нам «Сайги» в воздухе? У наших машин главное оружие под крыльями. А так у меня вон «архар» есть, я не летаю. И Денис – техник, ему и «тольтолича» хватит. А тебе вон вообще «пыпыску» выделили, радуйся.
– Радуюсь, – буркнул я. – Много я с ним навоюю, если что. Точно пыпыска, пули даже каску не пробивают.
– Если «что» – от тебя все одно даже шкварок не останется, – популярно объяснил Денис. – Так что не тренди. Летунам личное оружие для самоуспокоения. И все.
– Э, я вчера видел, когда масло отвозили, – вдруг вспомнил Игорь, – наши два «Леопарда» тащили. Трофей.
– Зачем? – удивился я. Что такое «Леопард» – я уже знал: немецкий танк, ими воевали турки.
– Дурак, – свысока заметил Игорь.
Я нацелился дать сопляку по шее, но Денис миролюбиво сказал:
– Да не цапайтесь… Турки мусульмане. Они страсть как боятся в закрытом помещении помереть. Наши «Леопарды» разули, и турки сразу из них удрали. Ну а гусеницы натянут – и будем воевать.
– Сколько техники перед самой войной на складах посдавали, – вспомнил Игорь. – Придурки – «нам приказя-али, нам приказя-али…» – он явно передразнил кого-то.
– Им правда начальство приказало из самой Москвы, – сказал Денис.
– Ну и тоже сволочи, – отрезал Игорь. – А нашим теперь приходится голыми руками танки останавливать.
– Не голыми… – начал Денис. Но прервал себя: – Конечно, сволочи.
– Он думал, что все сразу посдадутся, – вмешался я.
– Ну и посдавались все, одни казаки сначала воевали, – отрезал Игорь.
Я дал ему по шее. Он сжал кулаки, но Денис ткнул его в спину:
– Иди давай. Хрень какую-то правда порешь.
«А может, правда было бы лучше сдаться?» – подумал я.
Сдаться. Это было бы просто. Тогда все были бы живы. Что такое родина, что такое честь, что такое все эти слова? Да ты и сдался, подумал я снова. Вернее, не сдался, а… ты просто не думал, что такое война. И если бы в тот день в школу пришел какой-нибудь американец и сказал – мол, все, детишки, отныне тут Америка – ты бы возмутился? Или побежал бы домой, потому что в такой день точно не было бы уроков? А что бы сказал отец? Может быть – ничего, только бы ему оставили его небезуспешный бизнес?
Интересно, кто были те люди, которые все заварили? Из-за которых погиб мой отец и гибнут сотни («сотни тысяч», – холодно поправил кто-то внутри меня) других людей? Кто первым сказал, что тут не будетАмерики, и выстрелил?
Я вспомнил фильм, который видел за год до войны – «1612». Про Смутное время. Мы как раз в школе в этом году про него проходили. Как там воевода говорил людям: «Мы ему спасибо сказать должны за то, что нас наш долг исполнить заставил!» Что-то в этом роде.
Долг… Я ведь ничего не знаю об этом слове. Долг. Это когда ты должен деньги или тебе должны деньги. Вот так. Но ведь есть, естьу него и другое значение… Честь… Это не в суд подают «о защите чести» те, кто ее и не имел никогда… Это – тоже другое. Родина… Что такое – Родина? Почему я должен умирать за Родину? Что мне было бы, не окажись ее у меня? Какая мне-торазница? Глупые слова, наивные слова, средневековые слова… Может, мне надо просто заплатить и дать уехать куда-то, где не стреляют – и я брошу все это? Может, просто вовремя не заплатили? Говорят, в начале 90-х был такой план – каждому русскому заплатить по сто тысяч долларов и дать им уехать, кто куда хочет. А территорию поделить… Может, так было бы всем лучше?
Но это не территория, вдруг подумал я. Это Родина. Это моя Родина. Я ничего не понимаю, я тупой, я пепси-кольное поколение. Это все правда. Но я знаю – моя Родина. Вот она. Под моими ногами – теплая ночная земля. Над моей головой – звездное небо. Вокруг меня – моя страна и мои друзья. Это – тоже правда. Мояправда.
Я ничего этого не отдам. Ни за какие деньги. И нечего гадать, что там было бы, если бы. Есть так – как есть. И лучше так, чем…
У меня опять не стало слов. Но я твердо знал: лучше так.
* * *
Первым, кого мы увидели на нашей взлетке, был Жорка Тезиев. Он сидел на бочке, как символ казачества (донского, правда, кажется; пацаны говорили, что у донцов на гербе казак верхом на бочке), болтал ногами и, глядя в небо, начинавшее чуть-чуть светлеть на востоке, бухтел гимн терцев:
Ой, да не из тучушки ветерочки дуют,
Ой, не дубравушка во поле шумит.
То не серые гусюшки гогочут,
Ой, по-над бережком они сидючи.
Не сизые орлы во поле клекочут,
Ой по поднебесью они летучи, —
То гребенские казаченьки,
Ой перед Грозным царем гуторят:
«Ой ты, батюшка, ты наш царь Иван Васильевич,
Ой, православный ты наш Государь,
Как бывалоча ты нас, царь-надежа,
Ой, многа дарил нас, много жаловал…
Честно говоря, несмотря на осетинское происхождение, особыми талантами певца Жорка не обладал. Тем не менее мы не стали перебивать и остановились, слушая, как он напевает неутомимо:
А теперича ты, наш царь-надежа,
Ой, скажи да скажи нам, казакам,
Чем пожалуешь нас, чем порадуешь,
Ой, чем подаришь нас, чем пожалуешь?»
«Подарю я вас, гребенски казаченьки,
Ой, рекой Тереком, рекой быстрою,
Ой, все Горынычем со притоками,
От самого гребня до синя моря,
Ой, до синя моря, до Хвалынского…»
Он вздохнул и пробормотал: «Бля, где же они?..» – и стукнул пяткой по бочке.
Как раз в этот момент две ширококрылые тени бесшумно прошли над полосой и, одна за другой упав в ее конце, растворились в темноте. Послышались шорох и посвистыванье, навстречу которому мы все побежали.
Вынырнувший из темноты «Атаманец» чуть не сбил меня крылом – я еле успел пригнуться, схватил аппарат за растяжку. Честное слово, я и представить себе не мог, что вот так буду за кого-то волноваться – я буквально глазами впивался: все прилетели, все цело?
– Не спите? – Колька тяжело сполз с сиденья, расстегнул шлем. Руки у него подрагивали. – Я что говорил? У нас что, парад победы – встречать?
Игорь уже облаивал своих младших – те против обыкновения отмалчивались. Володька с Жоркой обнимались. Колька, положив шлем на сиденье, спросил Сашку – тот подходил, неловко покачиваясь:
– Ты чего мне там орал?
– Испугался, когда ты пикировать начал, – угрюмо ответил тот. – Дениска, – он дернул за плечо младшего Коломищева, – ты глянь там… у меня из правого блока ни одна ракета не вышла. И пить дайте.
Жорка оказался предусмотрительней нас – оторвавшись от брата, притащил волоком пятидесятилитровый пластиковый бачок с водой, к которому все четверо тут же присосались. Мы стояли и ждали.
– Как слетали? – вырвалось у меня. В мою сторону все уставились почти с возмущением. Но я уже не мог удержаться: – Ну чего вы молчите, как слетали?!
– Если ты про вообще – то тут не расскажешь, – ответил Колька, садясь прямо на выбитый бетон и расшнуровывая ботинки. – Не обижайся, но – не расскажешь. А если про результат – не шикарно. Но почин есть. За линией фронта на подлете к аэродрому весь груз вывалили на два грузовика. Рвануло неслабо, и не наши заряды, а в кузовах что-то. Но на сам аэродром ни шиша не осталось. Погорячились… – и он улыбнулся странной медленнойулыбкой.
– А самое главное – они нас правда не видят, – сказал Володька, садясь рядом. Только сейчас я разглядел, какие у всех усталые лица. – Мы летали как у себя дома. То планировали, то движки включали – не видят. Хотя войск там полно. Если только случайно напоремся, но ночью не летает почти никто. А на нашей высоте – никто.
– Значит, что? – Денис присел на корточки. – Значит, их можно правда бить?
– Можно, – кивнул Володька, тоже принимаясь за шнуровку.
Жорка водрузил ему на голову папаху.
– Ура? – предположил Борька.
Все засмеялись. Колька, перевернув левый ботинок, высыпал из него то ли землю, то ли пыль, то ли песок…
– Это что, в воздухе накидало? – удивился я.
На меня опять посмотрели все – но уже не с возмущением, а как-то странно.
– Вы чего? – удивился я.
– Ничего, – покачал головой Колька, проделывая ту же процедуру со вторым ботинком. – Не, это не там. Это мы тут в ботинки немного земли насыпали. Перед вылетом.
– Зачем?! – изумление мое росло.
– Затем… – вроде бы неохотно отозвался Колька, но потом пояснил немного смущенно: – Понимаешь… есть такое поверье. Если перед боем насыпать в обувь немного земли… то можно сказать: на своей земле стою, за свою землю дерусь – где бы ты ни был в это время. А если и убьют, то опять-таки – на родной земле.
– А… – начал я.
И заткнулся.
– Зароемся в сено и будем дрыхнуть, – пробормотал Сашка, встав на ноги и покачиваясь. – Дрыхнуть. Шесть часов. Не, восемь. Десять тоже можно…
– Будете спать, пока не выспитесь, – через плечо сказал Денис, уже ходивший около мотопланеров. – Пацаны, как придете на двор – поднимите Олежку Барбаша, пусть сюда идет, мы с машинами должны разобраться. И ракеты снять… Кстати, Сашок, ракеты и установка тут ни при чем. Ты так дергал, что провод у электроспуска оборвал. Лучше б руки себе…
– Да пошел ты… – вяло отозвался Сашка. – Не могу, спать хочу.
– Нет, в самом деле, все отрываешь, что гвоздями не приху…рено, – не унимался Денис, с натугой катя «Саш’хо» к незаметному входу в ангар. – С цветомузыкой та же история тогда на дискаче была… Так Олежку пришлете?
– Давай-ка сами все сделаем, – сказал Колька. – Ты да я. Остальные – марш спать, это приказ.
– Я с вами, – вызвался я.
Колька секунду смотрел на меня. Потом кивнул:
– Ладно. Втроем.
* * *
Четырехдневный бой за Светлоград закончился вечером.
Было душно. Ветер с Маныча пахнул горелым металлом, солярой, жареной и гниющей человеческой плотью.
Дальше северных кварталов Светлограда бронечасти и мотопехота турок, поддержанные бандами калмыцких фашистов и американскими вертушками, не прошли. Попав в ловушку городских улиц, мгновенно потеряв присутствие духа, они начали метаться, стремясь только к одному – выбраться обратно. На улицах и за окраиной лежали сотни трупов в новеньких камуфляжах, чадили коробки танков и бронемашин… Снаряжение и оружие убитых – раньше трофейных команд! – уже начали растаскивать вездесущие пацаны… Подбирали и еду, и если оружие у них старались отобрать, то еду не отнимали даже самые свирепые из «трофейщиков»…
…По самым скромным подсчетам, наступавшие потеряли не менее четырех тысяч убитыми, около пятидесяти единиц бронетехники, семь вертолетов и два истребителя-бомбардировщика. Разгромленные и деморализованные части 4-го турецкого корпуса бежали в сторону Маныч-Гудило, где их уже ожидали высаженные со старых вертолетов и надежно укрепившиеся отборные десантные группы. По полевым аэродромам оккупантов вокруг Элисты молотила вся наличная артиллерия.
Отряды Северной армии потеряли убитыми больше пятисот человек. Сейчас их свозили на окраину Ставрополя, где еще в начале войны возникло само собой огромное кладбище. Ряды трупов протянулись вдоль самодельной ограды, на которой жаркий ветер трепал разноцветные разнокалиберные листки: «Уехали… Ищи нас… Ждем… Погибли… Адрес… Сынок… Папа, мама, я… Бабушку похоронили…» Они лежали вместе – казаки, чезэбэшники, военные, менты, эмчеэсовцы, ополченцы… Русские, немцы, эстонцы, осетины, армяне, абхазы, греки, болгары, украинцы, сербы, калмыки… Православные, католики, ламаисты, протестанты, мусульмане, атеисты, язычники… Мужчины, женщины, старики, подростки, юноши, девушки, дети…
Православные священники отпевали разом всех, медленно продвигаясь вдоль растущих рядов.
На площади перед полусожженной мэрией, прямо на земле, огромной, какой-то неживой кучей сидели пленные. Их было больше трехсот – в основном турки. (Полсотни пленных калмыков калмыки же – из калмыцкого казачьего отряда «Наран Арслан» – забрали себе и, связав, деловито зарыли живыми в землю в старом карьере; помешать этому было просто невозможно…) Муравьино-жестокие со слабыми и пленными, сейчас они сидели неподвижно, глядя на окружавших их русских тусклыми мертвыми глазами, в которых была только покорность. Отдельной группкой сидели наемники из «Динкорп» и двое штатовских вертолетчиков. Эти выглядели живее, но в глазах почти у всех был скрываемый изо всех сил страх, у американцев мешавшийся с недоумением: как же так?! Они – в плену?!У кого?!
Атаман Громов прибыл на совещание штаба армии прямо с позиций. Его конвойцы – набранные из старших кадетов бабычевского корпуса и тоже старших детдомовцев – отлично вооруженные и обмундированные, подтянутые, рослые мальчишки с закопченными лицами, кое-кто в бинтах, – попрыгав с трех «Гусаров», бэтээра и двух мотоциклов, немедленно свернули вентиль пожарного гидранта и, оставив троих на карауле, принялись с воплями и хохотом плескаться, вызывая добродушные улыбки у охранявших пленных ополченцев. Казалось, что ребята ничуть не устали; между тем за последние четыре дня конвой атамана потерял семнадцать человек из сорока… Лишь пятеро мальчишек, подойдя к пленным, встали возле них стеночкой, плечом к плечу. Стояли молча, ничего не делая, только глядели. Но среди турок многие вдруг начали истерично молиться, а один из американцев громко заговорил по-русски, путая слова:
– Мы пленные… мы только выполняли приказ… мы находимся под защитой Женевских конвенций…
– Лучше молчи, – сказал кто-то из мальчишек, и американец умолк.
* * *
– В общем, так, – атаман Громов пожал плечами. – Совершенно непонятный эпизод. Вроде бы мелочь – два грузовика с боеприпасами, одиннадцать убитых – но странно. И нелепо как-то все… Машка, это не твои?
Мария Лагутина, командующая авиацией и в прошлом знаменитая спортсменка-летчица, пожала плечами и ехидно заметила:
– Раз нелепо – точно не мои… – И уже серьезно добавила: – Да нет, не летали наши там.
– Может, осетины? – кивнул атаман начальнику разведки.
Полковник Ботушев покачал головой:
– Я уже выяснял. Ни осетины, ни абхазы подобных операций не проводили.
– Может, у них самих что взорвалось? – предположил кто-то из офицеров РНВ. – Первый раз, что ли? Или партизаны…
– Там столько вражеских войск и такая маленькая территория, что партизан просто нет, – отозвался атаман. Задумался, хрюкнул горлом и подвел итог: – Наверное, правда что-то у них само грохнуло…
– Между прочим, там твои конвойцы пленных убивать собрались, – заметила Лагутина, глядя в окно. – Петельку такую красивую на столбе наладили, тросик разноцветный… ой, это же шнур из театра, красиво как…
– Пар-р-ршивцы! – вскочив, атаман рысью выбежал из кабинета.
* * *
Все это совсем не было похоже на воздушный бой – даже из кино. С глухим громом невероятно высоко в небе крутили какие-то петли и зигзаги не меньше десятка серебристых точек, то и дело выстреливавших длинные прямые хвосты белесого цвета, размазывавшиеся черными кляксами.
Мы с Витькой Фальком и Тошкой Задрыгой, задрав головы, следили за происходящим. Лошадь тащилась сама. Бидоны с молоком грозили выпасть. От того, что я не понимал даже, где там, наверху, наши, а где чужие, все происходящее над нашими головами напоминало сильно тормознутую компьютерную игру с плохой графикой.
Неожиданно одна из точек превратилась в алую звездочку, потом – окуталась черным и рассыпалась на быстро светлеющие дымные струйки. Буквально через несколько секунд то же произошло со второй, еще через полминуты – с третьей. Розка наша остановилась и стала невозмутимо жрать траву на обочине. Мы не обратили внимания – игра обретала некоторую динамичность.
Две точки, резко снижаясь, помчались на юг. За ними гналась третья. Еще две продолжали крутить карусель. И опять-таки две свернули в нашу сторону, а следом – еще одна.
– Еб… – выдохнул Тошка.
Мы и дернуться не успели, а прямо над нашими головами проскочили показавшиеся невероятно огромными короткокрылые серые машины с желтыми носами; следом – машина поменьше и поразлапистей, серо-серебристая с алым. Что-то сверкнуло. Нас накрыл жуткий грохот. Розка взвыла (именно взвыла, а не заржала!), освободилась от лишнего груза в виде меня и Тошки и помчалась в светлые дали через кусты, унося в телеге самоотверженно упавшего на бидоны Витьку.
Что-то подобное я испытывал уже – в тот страшный день, когда бомба ударила в мою школу. Я опять сидел на траве, ни фига не слышал, хотя Тошка, судя по всему, мне что-то орал, поднимаясь из придорожной канавы. По щекам у него текла кровь.
– …мотри!!! – прорвалось мне в голову.
Я обернулся туда, куда он показывал рукой. И окаменел.
Метрах в ста от нас, не больше, горел и взрывался снова и снова самолет. В стороны отлетали куски. К этому пожару вела вспаханная черная полоса. Она начиналась и того ближе от нас.
«Бум!» – с тупым, мешочным каким-то звуком на дорогу рядом с нами упало тело в оливковом комбинезоне. Мы вздрогнули
– Блин, летчик… – выдохнул Тошка.
Рядом с телом опустился оранжевый комок.
Осторожно, на цыпочках, мы подошли ближе. Ясно было, что летчик мертв, как колода. Он лежал, раскидав ноги в могучих башмаках, на опущенном стекле шлема четырехконечной золотой звездой горело солнце. Комбинезон украшали многочисленные нашивки, но мне в глаза бросилась только одна – алый прямоугольник с белыми полумесяцем и звездой.
– Осман, сука, – процедил Тошка с такой ненавистью, что мне стало даже неприятно. – Не, ты въехал, Коль?! Наши их уделали! Не меньше четырех сбили!
Я подумал, что среди сбитых вдали могли быть и наши машины. Но верить в это не хотелось. Я спохватился:
– Надо сказать кому-нибудь про него!
– Точно, – опомнился Тошка. – Пошли, телегу найдем, эту дуру Розку выпряжем – верхом быстрей.
– Пошли, – я шагнул, но заметил, что Тошка остался и быстро посмотрел на… – Ага, – уличил я его. – Ясно. Пестик заныкать хочешь?
В набедренной кобуре у мертвого летчика явно был настоящий «вальтер».
– Чего заныкать?! – ощетинился Тошка, выдвигая плечо. – Военная добыча!
– В зубы дам, – предупредил я. – Не косячись. Лучше давай разыграем – кому. У тебя все равно уже есть «вальтер».
– Не… – он вдруг погрустнел. – Нельзя брать. Сразу начнут: куда дели? а ну, вернули, паршивцы…
– Точно… – я еще раз покосился на кобуру. – Пошли?
– Пошли, – согласился Тошка.
– Ну, пошли.
– Пошли, я и говорю.
– Пошли! – я потащил его за собой за плечо…
…Розку, телегу и Витьку мы обнаружили недалеко в кустах. Розка жрала траву. Витька сидел на бидонах, мрачно сплевывая розовую слюну и трогая попеременно то левый глаз (он заплывал синяком), то правое ухо (оно опухло).
– Пришли? – поинтересовался мой старый друг. – Я зуб себе вышиб.
– Молоко цело? – Тошка принялся распрягать удивленно на него покосившуюся Розку.
– Там теперь масло, – Витька снова сплюнул. – Я не знаю, как жив остался… Че это было?
– Турецкий самолет, – я запрыгнул на край телеги.
Витька покосился на меня:
– Иди ты…
– Слово… Тошниловка! – окликнул я Тошку. – Если спи…шь по дороге пистолет – чесслово заложу!
– Не! Й-иии! – он хлестнул Розку ладонью и мгновенно исчез с глаз.
– Хорошо сидит, – заметил Витька не без зависти. – Время бы выбрать, научиться тоже…
– Ты не забыл, что мы сегодня тройкой летим? – тихо спросил я.
Витька медленно завалился на спину, покачал головой:
– Не… – Он смотрел в небо. Почти не щурясь. Потом сказал: – Молоко скиснет на такой жаре… Ник, а покатили эту телегу так?
– Чего? – я засмеялся. – Перегрелся?
– А чего? – он сел. – Все равно просто так валяемся. Чего мы, не сдвинем ее, что ли? Тут и осталось-то километра полтора. Вон же цех. Видно даже.
Я хотел ему сказать, что он придурок. Но вместо этого соскочил наземь и хлестнул Витьку по коленке сорванной былинкой:
– Пошли, впрягайся…
…Вообще-то это было довольно тяжело. Ну – трудно, в смысле. Не совсем уж трудно, но нелегко – да еще по жаре. Но Витька шел рядом, встряхивал мокрыми от пота лохмами и чему-то улыбался. И я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Улыбаюсь, хотя пот тек по спине (мокрыми насквозь были даже трусы), попадал в рот, в глаза и даже в уши.
– Ник, – Витька посмотрел на меня сбоку и снова улыбнулся. – Вот, послушай. Я стихи сочинил.
И, раньше чем я успел хоть как-то отреагировать на это сенсационное заявление, он начал читать – без выражения, просто говорить, глядя на дорогу впереди:
Моя страна-каменотес
В веках вытачивает русло,
Зовется и несется Русью,
Вскипая пеною берез.
Накрыла нас глухая весть.
И камни прыгают по следу.
Дотянем вряд ли до победы,
Но стать героем время есть.
Мы рвем арканы кадыком.
И головы, как камни, седы.
Пусть не дотянем до победы,
Так хоть дотянемся штыком.
В потоке времени броня
Царапает бока ущелий.
Глаза, как смотровые щели,
Полощут вспышками огня.
У нас мужик всегда солдат,
Пока бугрятся кровью вены,
Пока нас всех через колено
Не переломит перекат.
Но грудой сломанных хребтов
Точить еще сподручней русло.
Несемся и зовемся Русью.
И не удержит нас никто [12]12
Стихи Л. Корнилова.
[Закрыть].
* * *
– Во-от… Ну, я стою, гляжу, там перчатки. Боксерские, в смысле. Больше никого нет, будний день… А продавец с каким-то своим знакомым ля-ля. А этот знакомый держит в руке диск. Я краем глаза смотрел, но все равно видел – там классика такая, Вивальди.
– А, знаю… – Дашка смотрела на меня смеющимися глазами.
– Во. А я не знаю до сих пор, – я сел удобнее, булькнул ногой в воде. – И этот, в смысле, знакомый спрашивает у продавца: «А ты чего это, классику слушаешь?» А тот ему: «Не, просто когда сюда пацанва набивается – я этот диск ставлю, и они сразу сдергивают».
– Признайся, что анекдот! – засмеялась она, толкая меня плечом, на котором еще не высохли капли воды после купания.
У меня мгновенно пересохло не только во рту, но и в кишках. Плечо было твердым, горячим и… и еще каким-то. Обалденным, в общем. Я нашел в себе силы и замотал головой:
– Честно – нет! А вот еще. Витьку – ну, Витьку знаешь, Фалька, дружка моего?
Она кивнула.
– Вот, мы один раз тусимся на спортплощадке, вдруг он подваливает – а одет под кислотника. Тут все оранжевое, тут все зеленое – вырви глаз. Мы обалдели. А он говорит: «Да не, пацаны, я так одеваться не люблю, просто когда я так одет, предки меня с собой никуда не тащат вечером…»
– Анекдот! – взвизгнула Дашка, шлепнув меня по колену. – Коль, ты трепло! Это анекдот!
– Правда! – округлил я глаза.
– Перекрестись! – потребовала она.
Я смутился:
– Ну… я некрещеный…
– Правда, что ли? – удивилась она.
– Ну… вообще-то крещеный… В смысле – меня крестили, все, как положено… Но я ни крестик никогда не носил, ни даже не думал про это… – я посмотрел на Дашкин серебряный крестик, который лежал точно между… и выругал себя за тормознутость, вынудив отвести глаза.
Мы сидели в ветвях здоровенной ивы, наклонившейся над самой водой – так, что с нижней толстенной ветви можно было опустить ноги до колен. Остальная масса – вырвались искупаться – орала, брызгалась и плюхала как бы за пределами окружавшего нас со всех сторон зеленого шатра. Сейчас бы самое время… Дашка была так близко, казалась такой веселой и доступной… Ну я же не маленький, в самом деле, и сегодня ночью – через четыре часа каких-то! – я полечу на настоящее боевое задание! А если я не вернусь?! Тогда чего?!
Я выдохнул и положил ладонь – правую – на Дашкину грудь. Левую. Слегка сжал пальцы.
А потом увидел ее глаза.
– Пусти, – сказала она тихо.
И у меня даже в мыслях не возникло ослушаться. Я убрал руку. Ладонь горела, храня ощущение… но еще больше у меня горело лицо.
