Текст книги "Крылатая сотня. Сборник рассказов"

Автор книги: Олег Верещагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Обонго хотел крикнуть казалось бы, прочно забытое: "Простите, юнгбаас!" – и не смог.

Тошка повис на негре, упершись обеими ступнями ему в поясницу и изо всех сил натянув руками капроновый тросик. Замер, окаменел, готовый к тому, что сейчас его будут отрывать, бить, убивать.

Нет. Только гремели взрывы и кричали люди.

Тошка отпустил верёвку. Посмотрел в лицо насильника. И с матом, всхлипывая, стал забивать оскаленный рот с вывалившимся толстым языком землёй. Потом, несколько раз пнув тело задушенного, бросился прочь. И услышал плач в бараке, из которого выскочил через рухнувший угол.

Из лагеря он выбрался, таща на плечах пятилетнего Олежку и ведя за руку семилетнего Толика – своих товарищей по несчастью. Он пока не знал, что скажет им потом. Чтобы они его простили.

Но знал точно – он их не бросит…

…Макс Шапиро спасся.

Он будет повешен через пять лет – по приговору военно-полевого суда общины еврейских беженцев в Мавритании.

"Как существо, виновное своими действиями в создании негативного образа еврейского народа в глазах остальных народов мира и объективно способствовавшее нынешнему трагическому положению этого народа."

* * *

В результате дерзкого налёта русской (предположительно) диверсионной группы, использовавшей, как это было установлено опросом свидетелей, для передвижения парапланы, нами потеряны практически все запасы горючего 2-го турецкого корпуса, большое количество продовольствия, обмундирования, боеприпасов, семь единиц броне– и три автотехники, вертолёт "чинук" с экипажем… на данный момент подсчитаны погибшими 217 военнослужащих турецкой, 52 грузинской, 11 нигерийской армии, 19 контрактников частной компании "Close quarters protection association", 7 военнослужащих армии США, 25 горских ополченцев… Большинство погибших визуальному опознанию не подлежат… проводится экспертиза…

Подсчёт материальных и человеческих потерь продолжается.

Потери противника неясны.

Из 512 русских детей и подростков, содержавшихся в пункте К76, 27 найдены погибшими, 56 оставались в бараках, 54 пойманы… остальные, видимо, скрылись на территории, контролируемой абхазскими или осетинскими сепаратистами…

Из докладной записки командующему оккупационными силами Южной Зоны.

* * *

Последние полчаса мы планировали – почти всё время в горных ущельях. Я буквально всем телом ощущал, как тяжело Витьке – он откренивал параплан изо всех сил. Каждый рывок нашей "спарки" заставлял меня обмирать. Я старался даже не смотреть по сторонам, вверх, вниз. Зачем? Сейчас от нас почти ничего не зависело. Что-то пойдёт не так – и от нас не останется даже брызг. Господи, ведь даже птица навстречу попадётся, сова какая-нибудь ебан…тая, врежется в нос изделия Гуляева – и всё.

Война – это не героизм, не приключения. Война – это страх. Я понял этой сейчас. Страх, который сидит рядом с тобой. Всегда. Постоянно. И от него можно защититься лишь одним: верой во что-то большее, чем ты сам. У кого эта вера сильней – тот и победит в конце концов.

Во что ты веришь, Колька Реузов?

Верю, подумал я и потрогал карман камуфляжа. Не в бессмертие, не в славу, наверное, даже не в бога. Верю в то, что мы не можем не победить. Потому что не бывает зря то, что делаем мы. А остальное пусть решает сила, которая больше, чем я. Судьба, удача, случай. Или всё-таки бог? Мне это не важно сейчас.

Я знаю, что боюсь не того, что мы погибнем. А того, что – погибнем, не долетев.

Почувствуйте разницу…

– Черноморье, – услышал я голос Витьки. – Смотри, Коль.

Впереди вспыхнуло серебро.

Я много раз был на море и узнал это свечение – ночную фосфоресценцию. Но потом – ууу-ххх! – мы свалились куда-то вниз, всё вокруг стало сияющим, ясным и отчётливым, и я ощутил, как плавно сжалось от ужаса внизу живота. "Прожектор!!! ВСЁ?!"

Но это был не прожектор. Мы летели над освещённой луной – неполной, но яркой – морской поверхностью.

– Чёрт, нас же видят! – сказал я в переговорник. Витька вроде бы усмехнулся:

– Нет… Сейчас если кто и смотрит на море – в глазах одна рябь… Жутко, да?

– Да, – не стал спорить я. – Где мы?

– Смотри прямо и вправо… Видишь мыс? Там лежит "Москва". Флагман Черноморского флота. Он один успел принять бой, даже потопил американский эсминец и турецкий фрегат. Тогда группа отошла и ударила с авианосца самолётами. Три или четыре наши сбили, а потом – всё…

Я знал эту историю. И не помню, что я хотел спросить. Потому что за мысом увидел на серебре чёрные силуэты. Казалось, они вросли в сияющую поверхность.

Мы мчались прямо туда. На них.

Это была цель.

* * *

Над морем выли сирены. Слышалось клокотанье вертолётных винтов, беспорядочная стрельба скорострелок, и мощные, иссушающее-белые, раскалённые лучи прожекторов метались в небе, временами падая вниз, раскраивая темноту. Грозное, алое пламя в нескольких местах полыхало в ночи.

На мостике атомного авианосца ВМС США "Рональд Рейган" собрался весь командный состав АУГ. Большая группа офицеров замерла в затемнённой рубке "острова"; их лицо выражали растерянность и недоумение, поблёскивали стёкла поднятых личных биноклей, и алый огонь пожаров играл на золоте нашивок.

– Сар! – дежурный офицер-связист, отдав честь, вытянулся перед командиром АУГ. Старший контр-адмирал Донован Динэм, опустив бинокль, взглянул на офицера. – С эсминца "Хиггинс" сообщают – пробоина в правом борту, размеры определить не представляется возможным, крен достиг 22 градусов и остановлен, но в трёх помещения продолжается пожар; убито семеро, получили ранения три человека… с крейсера "Принстон" сообщают – пожары на палубе в нескольких местах, выведена из строя носовая артиллерийская установка, повреждена командная рубка… погибло три человека, ранено – двенадцать… среди убитых – командир крейсера кэптэйн Мандзони…

– На авианосце значительных повреждений и погибших нет, – вмешался командир авианосца. – В пяти местах незначительные пожары, но уничтожен истребитель-штурмовик и выведен из строя аэрофинишер… Совершенно непонятно, кем мы были атакованы, ни радары, ни наблюдатели ничего не засекли… Русский флот уничтожен, но какие-то катера ещё прячутся в бухтах, может быть, это они?

– Это не важно, – сказал Динэм, и все вокруг обернулись в его сторону с недоумением – что говорит адмирал? – Это не важно, джентльмены… – он снял фуражку и вытер лоб носовым платком. – Неужели вы не понимаете, что это не важно? – он повысил голос. – Атакованы корабли флота США! Нашим кораблям нанесены повреждения! Впервые с 1945 года повреждён АВИАНОСЕЦ!!! Мы сбили двадцать шесть русских самолётов, не дав им пробиться в ордер! Нам разгромлен и пущен на дно Черноморский флот противника! А теперь – мы даже НЕ ЗНАЕМ, КТО НАС АТАКОВАЛ! – выкрикнул Динэм. – Так какая, к чёрту, разница…

– Ещё… простите, сэр… – офицер связи робко протянул адмиралу кусок ткани, привязанный к свинцовой плашке, сплющившейся при падении. – Это было найдено на палубе недалеко от места одного из пожаров…

Динэм, коротко хмыкнув, развернул на руках чёрную ткань. На ней зазолотились ровные буквы.

– Кто-нибудь знает русский, джентльмены? – обратился он к остальным и передал вымпел козырнувшему молодому офицеру.

Во вновь наступившей тишине тот прочитал – и его голос показался всем страшно громким:

– "Господь над нами! Правда с нами! Россия за нами! А вам сатана будет рад – пизду…те с нашей земли в ад! Так вам пишут казаки с Кубани-реки, да и братья их терцы подсыпали вам на хер перцу. Писать кончаем, числа не знаем, а день у нас посветлей, чем у вас – с тем поцелуйте в жопу нас! " Тут ругательства, сэр…

– Переведите… – начал Динэм.

Бронзовый гром расколол ночь.

На "Принстоне" взорвался боезапас носовой башни. Над эскадрой с визгом и воем полетели в разные стороны снаряды…

…Стоявший на коленях на скальном выступе седой человек молился. Молился и плакал, глядя на пожар в бухте, слыша грохот взрывов…

Ещё недавно он был молодым и имел имя, дом, большую семью в абхазском селе недалеко от Сухуми. Он помнил, как в море появились серые силуэты. А потом пришедшая ночь окутала мир и его память. В ночи пылал огонь и кричали женщины и дети. И этому не было конца, и он бился головой о камни, чтобы прогнать ужас…

Он не помнил, сколько скрывался в скалах, глядел на серые призраки в море и молился… молился… молился… Молился истово, шептал слова, заученные с детства и не растаявшие в черной огненной круговерти.

И сегодня его услышали! Он видел – господни ангелы покарали убийц! Он видел! Серебряными тенями пронеслись над скалами их крылья – и огонь вернулся туда, откуда вышел, и охватил призраков-убийц… А крылья мелькнули вновь – и он услышал в небесах пение.

Значит – есть надежда и он должен рассказать всем, всем! Он пойдёт туда, где живут люди! Он скажет им – не надо бояться! Он скажет им – Господь с нами! Он видел! Он знает! Он скажет!..

…Человек шёл в горы. Впервые за последние дни его поступь была твёрдой, а спина – прямой.

* * *

Почти крыло в крыло три параплана летели между скал.

Сашка Радько, сидя на растяжке и повиснув над свистящей ночью, заклеивал дыру в правой плоскости и распевал:

– Время идет – не видать пока

На траверзе нашей эры

Лучше занятья для мужика,

Чем ждать и крутить верньеры.

Ведь нам без связи – ни вверх, ни вниз,

Словно воздушным змеям.

Выше нас не пускает жизнь,

А ниже – мы не умеем.

В трюмах голов, как золото инков,

Тлеет мечта, дрожит паутинка.

Прямо – хана, налево – сума, направо – тюрьма,

А здесь – перекрестье. В нем – или-или,

И шхуна уходит из Гуаякиля.

Не удивляйся – именно так и сходят с ума.

– Плохо, коли на связи обрыв, – дружно отзывались ему Илюшка с Петькой с "Аэроказака". Петька, стоя на коленках на сиденье, заливал в бак горючку из запаски. —

Тускло на дне колодца.

Но встать и выползти из норы —

Что еще остается?

Там, у поваленного столба,

Скорчиться неказисто.

И если медь запоет в зубах —

То значит небо зовет связиста.

Вспомни, как было: дуло сквозь рамы

В мерзлую глушь собачьего храма.

Иней с латуни, пепел с руки – казенный листок.

Вспомни, как вдруг искрящимся жалом

По позвоночнику пробежала

Самая звонкая, самая звездная из частот.

Дышит в затылок чугунный мир,

Шепчет тебе: "Останься!"

Но ты выходишь, чтоб там – за дверьми —

Ждать своего сеанса.

Чтоб этому миру в глаза швырнув

Пеплом своих пристанищ,

Крикнуть ему: "Я поймал волну!

Теперь хрен ты меня достанешь!"

Мы с Витькой молчали. Вернее, я молчал вообще, а Витька мурлыкал мотив, стесняясь петь громко:

– Бризы Атлантики целовали

Руки, горящие на штурвале.

Под Антуаном – синее море и облака.

Вдаль, над плечом – не встречен, не найден —

В небе летит пылающий "лайтинг",

Краткий сигнал, последний привет на всех языках.

Выпадет шанс – и некто святой

Придет спасать твою душу.

Ты встанешь, схватишь его за грудки

И будешь трясти как грушу,

Ты скажешь: "Мне не надо спасительных слов.

Их своих у меня – как грязи.

Мне не надо ни стен, ни гвоздей, ни холстов,

Слышишь – дай мне канал связи!"

Первые звуки, пробные строки,

Сладкие муки тонкой настройки.

Кокон в пространстве – сам себе волк, товарищ и князь,

Каменный пес, персона "нон грата",

Вечный дежурный у аппарата

Ждет, когда небо вспомнит о нем и выйдет на связь…

Что-то мимо нас, мимо нас, мимо нас по касательной, по боку.

Ты не прячься, небо, не уходи, или уж отпусти совсем!

Хрупкая снежинка замерзающих глаз, прокуси мое облако.

Ты не сердись на меня – это я так, пошутил, не сердись… (1.) – затухал голос в одиночестве голос Сашки.

– Все летят?! – послышался в ночном небе гортанный оклик Володьки.

Все, подумал я. И улыбнулся в темноту. Все летят домой.

1. Стихи О. Медведева.

А неугомонный Сашка уже завопил:

– Ты, Кубань, ты наша Родина,

Вековой наш Богатырь,

Многоводная, раздольная,

Разлилась ты вдаль и вширь.

Из далеких стран полуденных,

Из турецкой стороны,

Бьем челом тебе, родимая,

Твои верные сыны!..

* * *

– Опа – не вижу ваших рук! – закричал Тимка Задрыга, вскидывая над собой гитару.

– В-в-в-ваааа!!! – заорало многолюдное (не меньше сотни ребят и девчонок) сборище вокруг сеновала. Я оглянулся вокруг – смеющиеся лица, в весёлых глазах отражалось заходящее солнце. Чёрт, а ведь и правда – весело всем, хотя едва треть присутствующих знает, по какому поводу Колька вдруг "замутил" веселье-то… А Тимка тем временем уже распевал со своей импровизированной сцены – под аккомпанемент второй гитары в руках Тошки и стук двух барабанов под палочками Кольки Белозёрова:

– Если ты один остался,

Если ты с бедой остался,

Или день твой не задался с утра —

В жизни важно научиться на мажор переключиться,

Если вдруг с тобой случится хандра!

И я знаю отличное средство —

Вспоминай беззаботное детство! – он тряхнул головой, прыгнул спина к спине с Тошкой, и они, наяривая на гитарах, на два голоса завопили:

– Слева – мама,

Справа – папа,

И я – классный такой! -

Босиком иду по лужам,

Улыбаюсь прохожим!

Мне всего четыре года,

Карамель за щекой —

И я сам на карамельку похожий!

Плясали все – и все кто во что горазд. Я тоже не отставал – и вдруг рядом со мной оказалась Дашка. Помедлив миг, я протянул её руку – и почти не поверил, когда её ладонь опустилась на мою, и мы запрыгали вместе; даже удивительно, но у нас, кажется, получалось хорошо!

– А чтоб забыть про огорченья —

Жизнь представь, как приключенье,

А не просто по теченью плыви!

Да ты плюнь на неудачи – в жизни так или иначе

Всё случается с подачи любви! (1.)

___________________________________________________________________________________________________________________

1. Стихи В.Третьякова.

– Ой, пить хочу! – Дашка рванула из толпы в сторону бочки с водой. Окунула лицо; я не выдержал и ткнул её туда головой. – Дурак! – рассмеялась она, выворачиваясь и обдавая меня брызгами с волос. – Бррр!!!

Я собрался тащить её обратно к танцующим, но заметил, что около одного из опорных столбов сеновала стоит Шевырёв. Кивнув нам, атаман спросил:

– Чего гуляете?

Если честно, я немного струхнул. Но Дашка, снова мотнув головой, дерзко спросила:

– А чего, нельзя?

Шевырёв неожиданно улыбнулся:

– Почему, можно, конечно… Ну а всё же?

– А настроение хорошее-е-е!!! – уже через плечо крикнула девчонка, таща меня с собой.

– Слева – мама,

Справа – папа,

И я – классный такой! -

Босиком иду по лужам,

Улыбаюсь прохожим!

Мне всего четыре года,

Карамель за щекой —

И я сам на карамельку похожий!

* * *

– Получилось, – Колька вытянулся на сене. – Ой, как спать хочется-а…

Он протянул это совсем по-детски. Я, устраиваясь рядом, сказал:

– Сам не верю.

Но Колька не ответил – он спал. У меня тоже сами собой закрылись глаза – хлоп, и зашторились, и открывать их не было сил, да и желания. Но я всё-таки ещё не спал и слышал, как Тимка поёт – наверное, сидя за большим обеденным столом:

– Сначала было

– слово.

А после было

– дело.

Сначала был приказ,

А следом

– бой.

Сначала было – слово,

И в трубке прохрипело:

"Высотку удержать любой ценой!"

Любой ценой

– и значит

Лишь так

– и не иначе…

Что за цена —

Не нужно

объяснять.

В начале было слово.

И бог теперь назначит,

Кому на смерть за Родину стоять.

Ну вот и танки в поле.

И тут мне стало страшно.

Ведь жизнь кончалась этой высотой…

Но только вдруг я понял,

Что жизнь – не так уж важно,

А важно то, что сзади, за тобой!

А сзади – берег Волги,

Жена и сын Андрейка,

И мать с отцом стояли у крыльца…

…Был бой совсем коротким.

Что танку – трёхлинейка

И семь гранат на двадцать два бойца?

Ах, сколько нас тем летом

Осталось на высотках,

Собой прикрывших родину свою!

Но нам с тобой об этом

Уже не скажут в сводках

Ведь мы погибли в первом же бою…

…Ещё Гастелло Коля

Не поднял самолёта

И пропасть отделяла от весны.

Ещё не лёг Матросов

На жало пулемёта…

…Была среда. Четвёртый день войны. (1.)

__________________________________________________________________________________________________________________

1. Стихи В.Третьякова

Одинский Фенрир Локиевич

БЕЛЫЙ МАРШ

В солнце, в жару ли – в любую погоду

Лучшие – с нами. Лучшие вместе,

Чтоб ваши дети не выбрали водку,

Чтоб ваши внуки не выбрали пепси

Отблески Зигеля пляшут над миром,

Снова начищены деда медали…

Чтобы твой сын не родился "кафиром",

Чтоб твою дочь в гарем не продали

Лица открыты и грудь нараспашку —

Так мы проходим сквозь снег и метели,

Чтобы твой сын не сидел в каталажке,

Чтоб твою дочь не снимали с панели

Слышатся в песне отзвуки стали,

Вскинуты руки в римском салюте,

Чтоб ваши дети не голодали,

Чтоб ваши деды жили в уюте.

Ту ли победу деды добывали,

Чтоб в наркоте захлебнулось их внуки?

Чтобы землей и людьми торговали?

Чтобы родные жили в разлуке?

Флаги России реют над нами

С неба синь Ирия – Правью пречистой.

Да, в 41-м не мы умирали.

Мы – не герои.

Мы – непофигисты.

5. ГОСПОДА КАЗАКИ

…злой чечен ползёт на берег,

Точит свой кинжал.

Но отец твой – славный воин,

Закалён в бою…

М.Ю.Лермонтов. Казачья колыбельная.

– Ложись! – крикнул Витька Фальк, и я буквально нырнул в канаву. Замп, замп – сказало что-то перед моим лицом. Чуть приподняв голову, я увидел торчащие прямо перед носом из земли металлические стрелки – тонкие, длиной в ладонь, с небольшим оперением. – Ник, помоги-и!

Я вскочил и на секунду замер.

Мне показалось, что станица горит сразу вся. Чёрный и жёлтый дым заволакивал её, как жуткое покрывало. Кое-где металось пламя. Четыре штурмовика поспешно разворачивались на юг – с северо-запада мчалась, быстро вырастая в остроклювый силуэт, серебряная точка.

Два штурмовика были турецкие, "дрэгонфлай", мы в последнее время здорово натренировались различать машины… А ещё два – СУ-25.

Грузинские. Но ведь всё равно – наши!!!

– Сволочи! – закричал я, вскидывая кулак. – Какие вы сволочи!

– Ник, да помоги же!

Витька, стоя на колене рядом с Нинкой Пашутиной, девчонкой, которая ехала с нами на телеге, что-то делал. Во все стороны брызгало красное. Подальше лежала сама опрокинутая телега (молоко разлилось) убитая Звёздочка – лошадь, она вся была изорвана в кровавые клочья. Игорь Николаевич, который на этот раз сам ехал с нами, бежал по дороге, тряс своей палкой и что-то кричал, кричал…

…Нинка умерла раньше, чем я подбежал. Одна стрелка разорвала ей шею, ещё две пробили живот, четвёртая вошла точно между ног. Я увидел всё это, увидел мокрое от крови лицо Витьки, его перекошенный рот – и сел на дорогу…

…Упорную бомбили со злости, пришлась под крыло. Это мы поняли только потом. Конечно, наши зентичики не могли отогнать штурмовики. Расчёт счетверенного КПВТ – двое пацанов по шестнадцать лет – погиб на месте. ЗУ-шку обкидало со всех сторон осколками, чудом никто не пострадал. К счастью, и дом-то сгорел всего один, жуткий дымище валил в основном от фосфорных бомб.

Кроме Нинки и ребят-зенитчиков погибли ещё семь человек – три женщины; старик; казак, дядя Сашки Тасоева; двое детей, тоже девочки, игравшие около сгоревшего дома. наверное, были бы ещё убитые – одна из бомб упала рядом с нашим "интернатом", там тоже были дети. Но Тонька – та младшая воспиталка, с которой мы два месяца назад вместе тащили младших – увидев самолёты, успела загнать игравшую малышню в подвал. А сама спуститься не успела – осколки срезали её, когда она закрывала дверь…

В станице тут и там было полно этих металлических стрелок. Я помню, что, вбежав во двор "интерната", увидел под окном комнатки мамы яблоню. В стволе дерева торчали сразу пять штук – вошедшие глубоко, как молоком заколоченные. Я почему-то сразу обессилел и подумал: "Маму убило!" – но оказалось, что нет, именно та яблонька её и спасла, мама была как раз возле окна.

Хватало и неразорвавшихся бомб. Буквально через час после налёта подорвался насмерть десятилетний младший братишка Тезиевых – полез посмотреть, что за цилиндрик валяется возле калитки на огород…

Так я узнал, что такое кассетные и игольчатые бомбы.

Мне объяснили это позже. А тогда, на станичной площади, старшие – по 16–17 лет – мальчишки из иногородних окружили атамана и начали орать на него, что, если он их не запишет в реестр, то они сами уйдут из станицы, сами найдут оружие, сами…

Шевырёв охрип от мата. Потом вытащил какую-то книгу и стал производить запись – по-моему, против всех правил. Было не до этого.

Самое смешное было, что я стоял в толпе и… завидовал парням, которые получали форму, боекомплект и оружие – троим дали "сайги", троим – "вепри", одному достался "егерь". Всё под 7,62 на 39…

Это было правда смешно. Я стоял и завидовал. Я – который вчера поджёг грузинский Т-72, бросив гранату прямо в открытый люк.

Дико. Глупо. Но я завидовал.

Потом атаман куда-то уехал, и к вечеру вернулся вместе с расчётом "шилки", обосновавшимся на задах в рощице. "Шилка" была не казачья, с чёрно-жёлто-белыми значками и буквами РНВ на броне, сами зенитчики – в ярких беретах: белый верх, синие выпушки. Это были алексеевцы. (1.), как нам объяснили. Они же сказали, что МиГ-23 сбил оба турецких "дрэгонфлая", но грузинские "сушки" выпустили кучу противоракетных ловушек и смогли уйти за линию фронта по складкам местности.

Жаль. Я предпочёл бы, чтоб было наоборот… Честное слово.

Мы с Витькой возвращались на двор пешком. Шли и то и дело посматривали на небо. Вспоминать, каким неожиданным и стремительным был тот налёт, не хотелось но глаза сами невольно косили вверх.

– Если бы мне дали – я бы их города и сёла до основания развалил, – вдруг угрюмо сказал Витька. Я удивлённо посмотрел на него – у моего старого друга никогда не было ещё таких ожесточённых глаз. – Жаль, что мы туда долететь не можем. Ну ничего… Дай срок…

– Вить, – тихо сказал я, – но там же тоже женщины и дети…

– А мне поеб…ть, по х…й мне, веришь, нет?! – яростно спросил он. – Развалил бы, пусть они получат, что их папочки и муженьки нам готовили! Пусть покушают, как это! Развалил бы, рука бы не дрогнула! А ты?! – он схватил меня за плечо, мы остановились. – Ты – нет?!

Я отцепил его руку от своего плеча. Сказал раздельно, глядя ему прямо в глаза:

– Я – нет.

– Ну и пошёл ты! – крикнул он и, толкнув меня обеими руками в грудь, почти побежал по дороге.

* * *

Атаман Громов налил себе в литровую кружку дефицитного кофе. Задумчиво помешал (сахара там не было, но привычка осталась) и вытянул половину кружки. Выдохнул, сказал: "Х-р-шо-о".

Полковник Ботушев бесстрастно наблюдал за действиями своего патрона. Больше в кабинете атамана никого не было. Со стены отслеживал происходящее атаман Бакланов. За окнами – остались решётки и открытые металлические ставни – горел бывший магазин "СуперХаус". На него упал сбитый зенитчиками "томогавк". В принципе, было не жалко, так как товары из магазина давно вывезли, а жить там – слава богу – никто заселиться не успел.

Громов поставил кружку и посторонним голосом сообщил Ботушеву:

– У нас под носом действует неучтённый партизанский отряд. Это уже не война. Это кино "Неуловимые мстители", часть четвёртая. Ты не снимал такое?

Полковник ответил таким же посторонним лицом. Потом вкрадчиво поинтересовался:

– А что ты так волнуешься? Ну действует. Ну отряд. Ну и что? Они же не нас бьют, а амеросов. Хай им добра по самые шульни.

– Сегодня не нас. А завтра? – прищурился Громов. – А если это второй батька Махно? И вообще, разведка хренова. Тебя, как мой внук говорит, не напрягает, что ты ни хера не знаешь про какую-то воинскую часть?

1. В комментариях к серии рассказов «Будьте бдительны!» я говорил о цветах беретов Русского Национального Войска.

Ботушев засунув в рот кончик уса. Погрыз его. Выплюнул, явно неудовлетворённый вкусовыми качествами прокуренных волос. И вдруг выдал:

– Слушай… Ты вот говоришь – часть четвёртая… А я вот сейчас подумал… А если это действительно пацаны?

Громов даже отшатнулся на стуле. Усмехнулся:

– Да ну!..

Ботушев покачал головой:

– Смейся не смейся, а кто нам обеспечивает из Элисты семьдесят процентов сведений? Группа "Русский джедай". Старшему шестнадцать, младшим по десять лет. Что, не так? А кто под Новороссийском партизанил с начала войны? Отряд имени Вити Новицкого… (см. сноску в конце рассказа) Двадцать пять человек, от двенадцати до пятнадцати… Кто у тебя связью по нашим местам заведует? "Всадник С Головой", а ему…

– Тихо, об этом не будем, – атаман поднял руку. – Я всё это знаю. Знаю, знаю, знаю и даже понимаю. Потому что подобрать, грубо говоря, автомат и начать палить во врага может любой. И сведения собирать может любой. Любой, у кого храбрости и ума хватает. Но тут-то – совсем другое! Совсем!!! Ты читал, как они ударную группу амеросов отделали? – в голосе атамана послышалось искреннее возмущение.

– Слушай, – не выдержал Ботушев, – ну впечатление такое, что амеросы тебе родственники!

Громов побагровел.

– Ты… ты вот что! Ты не того! Эта группа утопила весь Черноморский флот без особого напряжения! А тут – крейсер и эсминец уволокли в Трабзон чиниться, у них даже хода своего не было. На авианосце сгорел самолёт и ещё какие-то повреждения. И ещё трём кораблям снарядами с крейсера, которые при пожаре разлетались, тоже нанесены повреждения, но мелкие. Диверсия, однако, – ехидно сказал он, успокаиваясь.

– Между прочим, пока они "Хиггинс" буксировали – он у них взял и утонул. А "Принстон" привели без носа по самую палубную надстройку, – добавил Ботушев. – Последние сведения…

Громов тяжко вздохнул:

– Меня из-за Урала сообщениями уже задолбали: кто там у вас так отличился?! А я им что отвечу?! "Не знаю, братья, воюет кто-то…" Ладно. Пусть. С этим я смириться готов. Но у эсминца в борту дырка была – два на три. Автомобиль пройдёт. Это они что – тоже пацаны из рогатки стрельнули?!

– Вот что интересно… – Ботушев бесцельно передвинул на столе бумаги. – Позавчера прилетал Гарба. У них в отрядах какой-то юродивый объявился. Ходит и распространяет воинственно-патриотические слухи об ангелах господних, которые на его глазах сожгли небесным огнём американские корабли. Абхазы верят… Кто некрещёный был – массово крестятся, даже грузинам на ту сторону кричат, что они против бога идут… Ну ладно, я пойду?

– Иди, – Громов кивнул. Глядя в пустую кружку, пробормотал: – Ангелы господни… хм.

* * *

Фронт стал отползать 17 июля.

Конечно, никто нам не сообщал об этом персонально. Но это стало ясно очень быстро – по тому, как приближалась непрерывная стрельба, как в одну сторону усилился поток частей, а в другую – раненых…

Увеличив силы до 220 тысяч (против 42 тысяч защитников), имея многократное превосходство в бронетехнике и авиации и значительное – в артиллерии, "миротворцы" начали теснить Южный фронт…

И этот самый фронт оказался в тридцати двух километрах от Упорной. Что тут ещё сказать?

Утро 20 июля было ненастным, дул со страшной силой горячий ветер, нёс тучи пыли, по временам разражался тёплым дождём, смешанным с грязью. Ещё ночью возле станицы сели несколько Ми-8 и два Ми-24; их экипажи были совершенно остервенелыми и чернейшим матом ругали погоду.

Работ никаких не было. Наверное, можно было что-то делать, но в горячем взвихренном воздухе прямо-таки разливалось что-то нехорошее. Мы сидели под защитой наспех затянутых плёнкой стогов. Тимка, держа на коленях гитару, морщился от пыли, наигрывал и напевал что-то печальное:

– Друзей не обманывают —

Их предают…

А зори туманные

Как прежде встают…

Конь вороной

По полю бежит,

Берег мой родной —

Далеко лежит.

Друзей не теряют —

О них забывают…

И ветры прощальные

В душе умирают…

Мы хором подхватили – настроение вполне соответствовало:

– Эх – конь вороной

По полю бежит,

Берег мой родной —

Далеко лежит…

Берег мой родной —

Далеко лежит…

– Зори туманные,

Ветры прощальные…

Где вы – друзья мои?

Я всех – потерял… (1.)

___________________________________________________________________________________________________________________

1. Стихи С. Петрова.

Мимо стогов быстрым шагом прошли, пряча лица от ветра, Шевырёв и несколько офицеров – и казачьих, и ополченческих. Остановились – то ли не обращая внимания на нас, то ли просто не замечая.

– В общем так, атаман, – сказал алексеевский надсотник, – уводи людей. К вечеру тут будут турки.

– Кого и как я уведу? – буркнул Шевырёв и грянул нагайкой по голенищу сапога. – Куда? Что мы жрать будем?

– Да пойми ты, пень, – у надсотника было совсем молодое лицо, всё в горелом порохе, – они всех вырежут. А мы их больше не удержим. И полк наш почти весь отрезан, и два кубанских полка… Дырка во фронте, сориентируются они – и пипец.

– Ну вертушки-то у вас на что?! – заорал Шевырёв. – У меня одних беженцев почти пятьсот человек! И не мужики, а сопляки! Или их бросить?! Нет, ты скажи – бросить?!

– А что, на твоей долбаной станице свет клином сошёлся?! – заорал в ответ алексеевец. – В моём Ростове вообще оккупанты! Я не знаю, что с моими! А тебе твоих увести дают!

– Если бы можно было окружённым забросить боеприпасы! – казачий полковник-терец обеими руками стиснул на груди камуфляж. – Они бы на прорыв пошли, мы бы фронт восстановили… а? – он посмотрел на майора-вертолётчика. Тот покачал головой:

– Не поднимутся машины. И так одна уже валяется у реки. Валяет их.

– Были бы тут наши планеры… – терец оборвал сам себя. – Давай, уводи людей, брат, – печально сказал он Шевырёву. – А мы тут их немного задержим…

– Йих! – Шевырёв бросил наземь кубанку. – Ну милые! Ну летуны! Ну попробуйте!

– Атаман, мы не поднимемся, – покачал головой вертолётчик. – Я не за себя боюсь. И не за своих людей. Просто – не поднимемся.

– Дядя Иван, – услышал я.

Мы все молчали, сидели, как суслики у норок и слушали – с ужасом, до нас начинал доходить смысл всей сегодняшней суеты и этого разговора конкретно. Поэтому голос Кольки заставил нас вздрогнуть.

– Чего тебе? – огрызнулся Шевырёв. Колька подошёл к офицерам, прикрывая лицо рукой от ветра. Потом он опустил руку… и я осознал, что встаю, и все кругом встают – молча, не сговариваясь. У Кольки было такое лицо… в общем, тут ничего не сказать.

– Дядя Иван… атаман… – Колька выпрямился. – У нас есть восемь… девять парапланов. На ходу. Можем забросить окружённым полтонны боеприпасов за один заход.

– Иди отсюда… – начал Шевырёв, замахиваясь нагайкой, но вдруг опустил руку. Лицо его стало таким, что кто-то из наших хихикнул – истерически, но хихикнул. – Что у вас есть?!

– Дядя Иван, – Колька сглотнул. Ветер забивал его волосы и глаза песком. – Давайте скорей. Мы можем вылететь прямо сейчас. Полтонны боеприпасов за один раз. Мы долетим, мы летаем под ветер… тренировались…

– На парапланах вы столько не забросите, – сказал алексеевец.

– Пошли посмотрим, но быстро надо. – сказал Колька. И умоляюще добавил: – Поверьте же, ну?!

* * *

– А почему вы их называете парапланами? – спросил надсотник.

– А что это? – спросил Колька. – Мы всегда их так называли. До войны ещё, в клубе.