Текст книги "Кутузов"
Автор книги: Олег Михайлов
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]
М. И. Кутузов – Е. И. Кутузовой.
«20 апреля 1798 года. Выбурх.
По вчерашней почте получил я, милый друг, твое письмо. Это второе после моего приезда. Дороги еще так дурны в здешней прекрасной земле, что тебе никак нельзя подумать ехать, да и мне надобно еще объездить инспекцию. Я, слава Богу, здоров, только от многого письма болят глаза и очень скучно...
Здесь мы хлопочем очень, а потому и соседи наши беспокоятся; от самого этого, что мы готовимся, может быть, все и усмирится...»
За небольшим оконцем, в сетке частого дождя, вырисовывался знакомый силуэт Выборга: гранитные бастионы крепости, основанной легендарным королем Эриком и перестроенной при Густаве Вазе, верхи стрельчатой кирки, мокрая черепица обывательских крыш. Здесь все было памятно Михаилу Илларионовичу по прежнему командованию сухопутными войсками. Зато как переменились с той поры порядки!
Верно, только в России новое лицо может в один день все поставить вверх дном.
Вместо редких курьеров по раскисшим дорогам то и дело бешено скакали фельдъегери. Они отмахивали сотни верст, чтобы разрешить пустячный вопрос, подведомственный командиру батальона. Бесчисленные бумаги за подписью императора определяли не только судьбу корпусов и дивизий, но и участь каждого унтер-офицера. Власть на местах была вытеснена мелочной опекой.
Главным, конечно, оставалось приведение войск к боевой готовности. Михаил Илларионович приступил к обязанностям инспектора с обычным своим усердием. И все закипело! Государь прислал свой план Кутузову и просил высказать предложения о боевых действиях вверенного ему корпуса. Однако Михаил Илларионович не ограничился этим, а составил развернутый проект наступательного движения трех корпусов. Трудился день и ночь и был своим трудом доволен. Но получил от Павла рескрипт: «Повелеваю Вам исполнять то, что прежде предписано мною, когда придет на то время, держась во всем моего плана, от которого я не отступлю». Как будто из Зимнего дворца все видно лучше, чем здесь, на месте, где Кутузов изъездил все маршруты, коммуникации дороги и береговые линии.
Что ж, монаршья воля – закон.
В любом деле теперь Михаил Илларионович был связан по рукам и ногам. Не только передвинуть полк, но заменить пуговицы на мундире нельзя было без царева разрешения. Умерли три обывателя в Кивинованском киркшпиле – рапорт государю. Не отпущено унтер-офицерам положенное число алебард – новая бумага. Возникла нужда в адъютанте по частым разъездам – письмо генерал-майору Нелидову с просьбой донести его величеству, ежели он «сие не дерзновенным считает». Начался или прекратился падеж скота, утонул в Выборгском заливе мастеровой, пьянствует в егерском полку унтер-офицер или капитан берет деньги у солдат – все всепокорнейше докладывается на самый верх.
Да вот третьеводни Кутузову вновь пришлось поволноваться. И из-за чего? Гарнизонный офицер в Выборге напился пьян, нанял тихонечко у фурмана лошадей, уехал за город и увез с собой дочку пастора. К счастью, скоро схватились и отыскали его с ней в слободе. Офицера Михаил Илларионович немедля отдал под караул, а девицу вернул к отцу. Пастор упрашивал не предавать дела огласке, а потихонечку женить виновника. Но Кутузов был иного мнения. Он отправил обо всем случившемся рапорт Павлу и объяснял в письме Екатерине Ильиничне: «Воля императорская женить его или нет... Я не надеюсь, чтобы государь на меня за сие погневался, что его не тотчас хватились и поймали. Впрочем, власть Божия...»
Закончив письмо жене и подписав еще ворох бумаг, Михаил Илларионович мог позволить себе за обедом перелистать свежие газеты. В «Санкт-Петербургских ведомостях» извещалось:
«Сегодня, пополудни в 5 часов, в Кушелевом доме, даст приехавший сюда из Штокгольма с 9-летним своим сыном камер-музыкант Бервалк концерт. Билеты для лож, кресел и прочих мест можно получить у Демута под № 36...
...Всемилостивейше произведен из генерал-майоров в генерал-лейтенанты Войска Донского Орлов...
...В Малой Коломне, в Дровяной улице, под № 66-м, у отъезжающей продаются дворовые люди: девка 18 лет, которая умеет шить цветами и белье чинить, из крестьян; мужик 40 лет, женщина 35 лет, сын 14-ти и девка 16 лет; все они хорошего поведения; серый попугай, который говорит чисто по-русски и песни поет, да гнедой рысак, а о цене спросить в оном доме у хозяина. Тут же отдается лакей с женой в услужение, лакей – портной, а жена – хорошая прачка и шьет в тамбур цветами и блонды плетет; оба хорошего поведения...»
Далее сообщалось, что странствователь Мунго-Парк возвратился из Африки в Лондон. Ни один европеец не проникал так далеко, как он. Мунго-Парк подтвердил известие других путешественников о существовании города Гуссака, лежащего при реке Тумбуктое, который вдвое многолюднее Лондона. Печатались объявления о продаже книг: «Способ отгадывать имена, кто кого любит или о ком задумает» – 15 копеек, «Арапский кабалистик, прорицающий будущее и предсказывающий судьбу каждого человека» – 20 копеек. Говорилось и о птичьем базаре – торговле недавно привезенными в Петербург тульскими, курскими и новосильскими соловьями, обученными свистеть полкуруантами, скворцами-говорунами, а также арзамасскими гусями и учеными жаворонками...
Скучно, скучно!..
Несмотря на обилие забот, Кутузова грызла тоска по настоящему делу. Он не верил в близость шведской кампании. «Завесть, что ли, теневой театр? – думал он. – Или купить курских соловьев? Спрошу Катерину Ильиничну, дорого ли они стоят. А то в эдакой глуши совсем закиснешь. Да скажу, чтоб прислала романов немецких и французских побольше. И когда же прекратится эта финская морока?..»
Летом 1798 года начались переговоры с командующим войсками в шведской Финляндии генералом Клингспором об уточнении сухопутных границ и разграничении островов в Финском заливе. Они продолжались всю осень, а затем и зиму, то прерывались, то возобновлялись сызнова. Кутузов зарылся в карты, в инструкции Иностранной коллегии, дотошно вникал во все мелочи, а сам жадно следил за новым поворотом в российской политике.
Одной из романтических причуд Павла было объявление себя протектором Мальтийского ордена – уцелевшего осколка крестоносцев средневековья. Когда Бонапарт отправился в 1798 году в египетскую экспедицию, он мимоходом завладел Мальтой. Это вызвало у русского императора неудержимый гнев. 10 сентября, в специальной декларации, он принял орден под свое верховное руководство, а 29 ноября возложил на себя сан великого магистра Иерусалимского ордена. Павел горел желанием покарать Францию, в которой, по его словам, «развратные правила и буйственное воспаление рассудка попрали закон Божий».
Последствием всей этой фантасмагории было заключение военного союза с Австрией, а затем – с Англией и Турцией. Русские войска удалось-таки выманить за границу: в октябре корпус генерала Розенберга перешел Буг у Бреста и через Люблин, Краков, Брюнн направился к Кремсу. Как замечает русский историк, «это движение послужило прологом борьбы, завязавшейся вскоре на полях Италии и среди Альп, которая со временем привела всю континентальную Европу в Кремль, а нашу армию в Париж».
Вот когда возникла неотложная нужда в талантливом военачальнике. 6 февраля 1799 года в глухое Кончанское к Суворову примчался флигель-адъютант Павла. Император спешно звал его к себе со словами: «Теперь не время рассчитываться. Виноватого Бог простит». Михаил Илларионович, хорошо осведомленный о предыдущем визите в Петербург великого полководца, когда тот зло осмеял все гатчинские порядки, волновался и спрашивал у Екатерины Ильиничны: «Напиши, пожалуйста, приехал ли Суворов и нет ли каких-нибудь маленьких проказ от его?»
С этой поры, с начала триумфального похода Суворова в Италию, внимание Кутузова приковано к его победам. Взятие крепости Брешиа, сражение при Адде, Тидоне, Треббии, падение Мантуи, битва при Нови – все это вызывало жгучее желание быть там, под знаменами своего славного учителя. Михаил Илларионович сердился на скупые сообщения в газетах и требовал от Екатерины Ильиничны писать ему подробнее о новостях из Италии. 9 июня 1799 года он извещает ее из Фридрихсгама: «Я получил, мой друг, будучи в дороге, твои письма с двумя почтами... Первое после крестин, а второе с известиями о победах Александра Васильевича... Спасибо, что берешь труд описывать. Дай Бог, чтобы была все правда...» 11 июня: «Благодарю тебя, мой друг, за письмо от 8 числа и за добрые вести о Суворове, которому дай Бог». 15 июня из Выборга: «Благодарю за известие о Суворове, и в гамбургских газетах есть, только не все...» 18 июля: «Благодарю за известие о разбитии Моро. Здесь, в скуке, это ужасно занимает». 13 сентября: «Реляции в русских газетах нету о последнем Суворова деле, что мне... обидно...»
Михаил Илларионович искал пути вырваться к чему-то живому, настоящему. Он то намеревался писать генерал-прокурору Сената Александру Андреевичу Беклешову, то думал просить Ивана Лонгиновича Голенищева-Кутузова, чтобы тот доложил государю о переводе его в действующую армию.
Усилиями Суворова и его чудо-богатырей Италия была уже очищена от французских войск. Теперь Англия считала, что настал ее черед использовать русское оружие. По договоренности с Лондоном Павел выставлял 45-тысячный корпус, который высаживался в Голландии. Под предлогом реставрации монархического правления в Нидерландах, объявленных Батавской республикой, британское правительство мечтало сокрушить своего давнего конкурента или хотя бы уничтожить сильный голландский флот.
«Может, в самом деле купить „Арапский кабалистик“ и за двугривенный узнать свою судьбу?» – невесело шутил Михаил Илларионович, читая горячие реляции из разных концов Европы.
27 сентября внезапно последовал приказ Павла о назначении Кутузова командиром экспедиционного корпуса в Голландии вместо генерала Германа.
Осенние дороги, разбитые колеи, мелкий сыпучий дождик, невозможные радикулитные боли. Эвон, отмахал поболе тысячи верст. Из Финляндии в Петербург, а там через всю Прибалтику на Кенигсберг и далее до Гамбурга. Шутка сказать, сколько лошади намесили грязи.
В тряской дороге думалось трудно.
А было над чем задуматься. Русский экспедиционный корпус был загнан в далекую Голландию и выполнял роль английских ландскнехтов. Австрийцы из Швейцарии передвигались на Нижний Рейн, а на их место должна была вступать армия Суворова. Огромные массы войск в долгих переходах выключались на время из участия в боевых действиях, что уже порождало множество опасных и непредвиденных неожиданностей.
Вести из Голландии приходили самые неутешительные. Вместо сорока пяти тысяч русских солдат туда отправилось только восемнадцать, да еще вошедшие в антифранцузскую коалицию шведы обещались выставить восемь тысяч. Командир корпуса фон Герман оказался никудышным воякой. Когда Павел возвел его в чин генерала от инфантерии, он уже дал разбить себя под Бергеном и сам очутился в плену.
Первоприсутствующий в Иностранной коллегии граф Растопчин извещал Суворова: «Генерал Кутузов заступит место Германа, взятого в плен... Уповательно, что Кутузов лучше сделает: он русский...»
Между тем коалиция дышала на ладан. Русский император все больше возмущался алчностью Вены. Пруссия так и осталась от всего в стороне, англичане откупаются своим крепким фунтом, а от шведов большой помощи не жди. Ныне это не великая держава Карла XII, а заштатное европейское государство, навроде крупного немецкого княжества.
Теперь речь шла не о том, чтобы вытеснить французов из Голландии, а чтобы подобру-поздорову унести ноги. Эвакуироваться в Англию! И кому? Доблестным фанагорийцам, павловским гренадерам, белозерским мушкетерам, тавричанам и тобольчанам. Каждый полк – целая славная история!..
В Гамбурге пришлось в буквальном смысле слова ждать у моря погоды. Вечерело. Кутузов сидел у окошка в Старом городе – Альтштадте и грустно глядел на узенькую средневековую улочку, по которой шествовали чопорные архивариусы с косицами и в синих камзолах, пузатые негоцианты – основа благополучия славного вольного Гамбурга, иноземные гости. А там, приподняв кружевные юбки, прыгают через лужи дамы и девушки. Верно, собрались на бал. У каждой пышная прическа для сохранности укрыта приколотым платочком, и от этого их головки кажутся огромными. Да, здесь идет нерушимый круговорот мирной жизни, и никому нет дела до того, что старый русский генерал ломает башку над неразрешимыми вопросами.
Ведь вот: спешил, спешил да и приехал к разбитому корыту. Остатки русских войск уже перевезены на остров Жерзей – самое дорогое и голодное место. Слышно было, что англичане содержат их хуже, чем во Франции русских пленных. Придется, видно, вовсю дипломатничать в Лондоне. А пока нет возможности даже добиться судна. Да и все равно не выехать из гавани – третий день с моря дует сильный ветер...
В бездельной нуде Михаил Илларионович отправлялся мыслями к детям. Старшие дочки – Парашенька и Аннушка удостоились милости стать фрейлинами. А недавно государь изволил крестить внука Пашеньку. Сам Кутузов 4 октября был пожалован кавалером большого креста ордена Иоанна Иерусалимского и получил имения с тысячью душ. Что и говорить, приятно чувствовать высочайшее благоволение. Но да ведь и опасно! Крутая прилипчивость Павла может обернуться в любой час бедой...
Михаил Илларионович выбрал поострее очиненное перо, и на бумагу легли строки Екатерине Ильиничне: «Я, слава Богу, здоров, но очень скучно, всякую ночь Вас во сне вижу...»
Письмо пришлось прервать: вдогонку Кутузову уже летел фельдъегерь с новым срочным рескриптом: «Отправьтесь немедленно в Россию, где Вы назначены на все должности и на место генерала от инфантерии Лассия, отставленного, по его желанию, от службы».
Михаил Илларионович уже не дивился переменчивости Павла. Снова в дорогу, снова месить грязь. Только непонятно: куда ехать? Хозяйство большое – Литовское военное губернаторство, Литовская и Смоленская инспекция инфантерии, да еще шефство над Псковским мушкетерским полком. Может быть, в Гродно? Или в Вильно? К семье в Петербург не завернешь – опасно. Без позволения государя навлечешь его гнев. А вдруг как императору мыслилось видеть его в Зимнем дворце? Надо спешно узнать у начальника военной канцелярии Ливена...
Кутузов вновь вернулся к письму Екатерине Ильиничне: «Получил от государя повеление с нарочным, по которому мои обстоятельства совсем переменились... Я думаю завтра, ежели карета, которая в починке, поспеет, выехать и ехать прямо в Гродну. Не смею инако сделать; как без позволения в Петербург быть».
Очередная перемена политического курса повернула и дорожную карету Кутузова.
У Павла возник новый план: сосредоточить русские войска на западной границе, чтобы обратить их против возможной опасности в любом пункте Европы, о чем он извещал в рескрипте от 20 ноября 1799 года Суворова: «Назначение, как ваше, так и всей линии, позади вас по границе расположенной и составленной из армий генералов: маркиза Дотишана, Голенищева-Кутузова и графа Гудовича, состоит в том, чтобы положить вовремя, есть ли бы сего дошло, преграды успехам французского орудия и сохранить Германскую империю и Италию от неизбежной погибели, с другой стороны; удержать и венский двор в намерениях его присвоить себе половину Италии, и наконец, есть ли бы обстоятельства были таковы, что французы, шед на Вену, угрожали бы низвержению римского императора, тогда нам идти помогать и спасать его».
Но и этот поворот руля держался недолго.
М. И. Кутузов – Е. И. Кутузовой.
1800 год. Вильно.
«Любезные и милые детки, здравствуйте. Благодарю за письмы. Я не очень к здешней жизни еще привык; для меня очень шумно, и я должен женироваться[15]15
Здесь: не стеснять своим присутствием (от фр. gener – беспокоить, стеснять).
[Закрыть] для публики, чтобы им не мешать веселиться, и всегда больше устану, нежели повеселюсь. Например, вчерась должен быть в спектакле, после на маленьком бале в партикулярном доме; однако же здесь и маленький бал – 100 человек, где танцевали мазурку, казачка, алемонд, перижорден, этрусский вальс, пока у меня голова не заболела; после в редут, где 700 человек, и, ей-богу, рад, рад, как домой уехал. Мне бы весело в маленькой компании, и в 6 часов выйти и в десять спать лечь, а здесь должен сидеть за ужином, без того обижаются, и ежели я куда не поеду, то никто не поедет. Мне это не здорово и не весело. Впротчем, есть люди очень приятные, и много. Вот моя жизнь. Боже вас благослови...»
Очень хлопотной оказалась генерал-губернаторская должность. К военным делам 16 января добавились и заботы по гражданской части в Литовской губернии. Глазам выпадало так много труда, что Михаил Илларионович страшился за них. Почасту на бумаги времени до обеда не хватало и приходилось занимать еще вечера. А веселая виленская знать просила, настаивала, требовала, чтобы знаменитый генерал уважил своим посещением их танцевальные редуты, праздничные застолья, частные спектакли.
Богатство и роскошь польских и литовских магнатов изумляли даже видавшего виды Кутузова.
Долгое время в Литве соперничали два могущественных дома: Масальские и Радзивиллы. Первые поддерживали партию Чарторижских и помогли Екатерине II возвести на польский престол ее бывшего фаворита – Станислава-Августа Понятовского, родственника Чарторижских и врага рода Радзивиллов. Паны-вельможи жили в Литве настоящими царьками. Они имели при себе своих управляющих – шамбелянов, содержали целые толпы ловчих, оруженосцев и гайдуков. Виленский епископ Ксаверий Масальский вооружил на свой счет целую армию в шестнадцать тысяч драгун и казаков. Князь Радзивилл получал десять миллионов ежегодного дохода и имел двадцатитысячное войско. В его имении в одном из костелов стояли двенадцать золотых статуй апостолов по полтора фута вышиной...
Михаил Илларионович вспомнил далекое уже лето 1764 года – свое боевое крещение, схватку с отрядом Радзивилла, когда на поляне вдруг замелькали белые шапки польской кавалерии. Тогда со своим батальоном Кутузов остановил наступление виленского воеводы, который обратился в бегство. Потом Михаил Илларионович участвовал в штурме польских окопов при реке Овруч и во второй раз имел возможность проверить свою храбрость...
Когда русские войска разбили поляков, Радзивилл успел переправить своих золотых апостолов в Мюнхен и, проживая там, кормил на выручку с литого золота множество соотечественников, покинувших родину...
В том же, 1764 году, перед избранием на престол Станислава-Августа, войска Масальского окружили избирательные сеймики, которые вынуждены были подавать голоса за кандидата России. Сторонники Радзивилла пытались помешать Масальскому и ворвались в замок епископа. Но тот приказал бить в набат и, собрав вооруженный народ, выгнал их из Вильны.
Скоро все переменилось. Поляки возненавидели своего короля. Завязалась Барская конфедерация против Понятовского, и тот же Масальский вместе с Пулавским и Огинским встал во главе ее. Через восемь лет после избрания Станислава-Августа русские войска покончили с польским движением. Огинский, разбитый Суворовым, бежал в Кенигсберг, Масальский – в Париж. В сентябре 1772 года Австрия, Пруссия и Россия договорились о разделе Польши.
С этого момента Вильна отошла к русской короне.
Положение Кутузова в Вильне было до некоторой степени щекотливым. Знать в своем большинстве таила мстительные чувства к России и только ожидала удобного часа. В то же время подъяремный народ – литовцы и белорусы безмолвно отнеслись к произошедшим событиям: от перемены короны они ничего не проигрывали...
На балах и празднествах Михаил Илларионович очаровывал всех этих Радзивиллов, Масальских, Потоцких, Коссаковских, Огинских остроумием и блеском рассказов. Он появлялся в окружении боготворивших его русских офицеров и хорошеньких польских женщин, говорил по-польски и по-французски и незаметно оккупировал чужие сердца. И лишь наедине с собой предавался другим, горьким размышлениям – как сводить концы с концами. Росли доходы, но еще быстрее увеличивались расходы.
Когда у вас пятеро дочерей и вы живете на два дома, не хватает никаких средств. Старшие – Аннушка и Парашенька уже пристроены, но и в замужестве требуют помощи. Скоро придет черед Лизоньки, которая обещает стать очень умной и столь же пылкой. Надо бы ей подобрать жениха. Нежнейший отец, Кутузов озабочен каждым шагом, каждой подробностью в жизни оторванных от него дочурок.
Парашенька, выйдя замуж за Матвея Федоровича Толстого, писать ленится. Вспоминает об отце лишь по нужде в деньгах. Лизонька теперь в семье за старшенькую и стала высокомерна к двум меньшим. Для чего она их обижает? Всегда пишет отцу: «мои маленькие сестры». Словно они двухлетние! А вот Дашеньке завидно, что Лизонька ездила в кавалькаде верхом, а не на линейке. Ну, да ей еще надо лошадку деревянную. И почему Катерина Ильинична не написала, кто был в компании, что за кавалеры? Навещает ли их Антон Коронелли, сопровождавший Кутузова в Константинополь? Вот, может быть, пара для Лизоньки?..
Кутузов здесь, в Вильне, волновался, что не может дать семье столько денег, сколько требуется. Управляющие в имениях постепенно губили все, что давало доход. Поташ не продавался, хлеб не родился, аренды не окупались. А за тысячу верст не очень-то углядишь за порядком. Чуть набегало что-то – уходило на уплату долгов и проценты ростовщикам. А при той дороговизне, какая была тут, жизнь генерал-губернатора стала и вовсе не по карману. Жалованья недоставало даже на обеды, куда Михаил Илларионович приглашал по десятку и больше офицеров. Между тем Кутузову даже еще не было назначено столовых денег. А по гневливости теперешнего государя и это перерастало в задачку: как напомнить?..
«Ты сама знаешь, что наши способы не велики, – писал Михаил Илларионович в ответ на просьбы жены о помощи. – Полячки неопасны, я же не охотник давать никому. Нельзя ли от меня попросить Кутайсова, что мне никакого положения не сделано о столовых деньгах. Ласси получал 300, а Гудович получает 600, по тому праву, что был прежде наместником. Можно бы и мне ту же милость сделать. Мне как-то неловко об этом писать...»
Да, теперь самое близкое лицо к трону – бывший брадобрей Павла, а ныне обер-шталмейстер, крещеный турчонок Кутайсов. Он вместе с петербургским генерал-губернатором Паленом и несколькими гатчинцами вершит судьбу военачальников и чиновников. Он усиливает громкие крики императора, от которых проходит по России стон и дрожь...
