Текст книги "Тиски"

Автор книги: Олег Маловичко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я бессмысленно кручусь по городу. Заправляю бак до полного. Пью кофе. Покупаю в автомате банку колы, хоть никогда ее не пил. За каким-то хреном еду в пятаки.

Останавливаю машину у подъезда, где живет моя мать. Дом, где прошло мое детство. От драных коленок до первой любви. Я уехал отсюда всего год назад, а кажется, что это было в другой жизни. Такое же чувство испытываешь, когда при уборке на антресолях находишь вдруг старое письмо, из которого вываливается фотография девчонки, с которой познакомился лет десять назад, в Сочи, пережил молниеносный подростковый курортный роман и обещал писать, да так и не ответил. Ностальгия и неудобство.

Половина первого, а свет в окне на третьем этаже в двадцать четвертой квартире еще горит. Значит, мама проверяет очередные домашние задания. Две стопки тетрадей на столе – проверенные и ожидающие своей очереди. Круг света от лампы на стене – по вечерам мама не зажигает большой свет. Торопливо скачущая по страницам ручка с красным стержнем. Мама в очках, сцепив губы в нитку, разбрасывает по листкам оценки, иногда сопровождая их едкими короткими комментариями.

Мы никогда не были близки. Я не помню, чтобы она называла меня иначе, чем Денис. Поцелуи и прочие нежности в нашей семье тоже приняты не были.

Что будет, если я сейчас зайду? Обниму, зароюсь лицом в ее плечо, вдохну запах и скажу – я устал, мама. Устал и выдохся, как Led Zeppelin на записи Presence. Мне надоело лавировать и оправдываться. Мне надоело пытаться быть добрым для всех. Все, чего я хочу, – чтобы меня пожалели и оставили в покое. Oh, Lordy, my trouble so hard.

Знаете, что будет? Мама отстранит меня и по полочкам разберет нынешнюю ситуацию, доказав, что виноват во всем только я. А мне не останется ничего, как соглашаться с ней, кивая в такт: «Да, мэм, вы совершенно правы, мэм». Мою маму, обладающую характером и повадками Маргарет Тэтчер, каким-то чудом угораздило стать учительницей музыки в школе пусть крупного, но неизбывно провинциального города.

Я уезжаю. Циферблат в салоне машины оповещает о начале второго ночи. Я решаю выпить. Я не из тех, кто топит свои проблемы в алкоголе, но сейчас жалею, что не имею такого опыта.

И тут телефон оживляет темноту красным – пришла эсэмэска. Это Тая. Она благодарит за вечер и выражает надежду на новую встречу. Когда я представляю, как она, красная от стыда и волнения, сидела не меньше часа с зажатым в потной ладошке телефоном: отправить – не отправить, на меня нападает смех. А почему бы и нет, думаю я, и набираю Таю.

Я впервые вижу дом Игоря – это двухэтажная громада из серого кирпича, похожая скорее на цитадель, чем на особняк. В таком доме очень удобно обороняться от осады, найдись безумец, которому вздумается осадить Игоря.

Тая ждет меня у ворот. Она стоит, кутаясь в нелепую вязаную кофту, а рядом с ней мнется охранник с растрепанными волосами и хмурым выражением лица – его подняли с постели.

Мы гуляем вдоль реки – благо это всего пара сотен метров от дома Игоря. Охранник маячит в сотне метров позади нас. Да, Игорь действительно любит свою сестру.

Когда, лет через двести, в ответ на главную проблему человечества – некоммуникабельность – изобретут идеального собеседника, он будет похож на Таю. Она очень тонко чувствует мое настроение, когда нужно – кивает, когда нужно – молчит, когда нужно – подстегивает вопросом или, напротив, заполняет паузу какой-нибудь ничего не значащей фразой. У нее хорошее интуитивное чувство разговора.

Мы ведем беседу обо всем и ни о чем, и Тая, как воспитанная девушка, не задает прямого вопроса о цели моего визита. Как будто это нормально – в два часа ночи вытащить едва знакомую тебе девушку, чтобы полюбоваться ночной рекой.

Сейчас, когда Тая без макияжа, я вижу, какая она страшная. Это жестокая правда. И дело тут не в отсутствии мейк-апа. Она просто из разряда некрасивых людей. Над губой я замечаю пробивающиеся усики, а в те редкие моменты, когда она смеется, Тая вынуждена прикрывать рот рукой – у нее брэкеты. Я почти уверен, что у нее есть хобби, в которое она уходит с головой, стремясь по компенсаторному механизму вознаградить себя преуспеянием в отсутствие успехов в остальном.

– Чем ты увлекаешься?

– В смысле?

– Твое хобби? Рисование, скульптура, аппликация? Бумажные кораблики?

– Я пишу.

– Пишешь?

– Стихи. Они плохие.

Разговор с Таей снимает меня не хуже косяка. Чтобы почувствовать себя лучше, иногда достаточно пообщаться с человеком в худшем положении. Тае, несмотря на деньги и влияние брата, настолько ничего не светит в жизни, что моя собственная ситуация кажется мне не настолько плохой. Пригодилась и банка колы – мы отпиваем по мелкому глотку и передаем ее друг другу. Банка становится посредником в нашем первом поцелуе.

Я провожаю Таю до калитки дома. Откровенно зеваю. Я уже не понимаю, за каким хреном меня сюда занесло, и единственное, чего мне сейчас хочется, – как можно быстрее впихнуть эту еврейскую девушку под защиту ее брата, а самому отправиться домой и, извинившись перед Машкой, нырнуть к ней в постель.

Мы долго гуляем – вдалеке, на горизонте, угадывается рассвет, чирикают редкие птицы и откуда-то доносится эхо металлического лязга – вышел из депо первый трамвай. Воздух насыщен пошлой романтикой в духе восьмидесятых. Мы словно бы оказались внутри ролика Boyz II Men.

Тая сцепила руки на груди и стоит перед калиткой, глядя на меня снизу вверх и щурясь, как вытащенный из норы крот. У нее проблемы со зрением? Не носит очки, потому что стесняется? Господи, Тая, на изучение твоих комплексов может положить жизнь не один психиатр.

Пауза длится дольше, чем следовало бы. Мне, Тае, всей природе вокруг кажется, что я должен поцеловать девушку.

Сотни видеоклипов годами вбивали в меня это знание, вырабатывали рефлекс, как у собаки Павлова. И если я сейчас не поцелую ее – несмотря на пробивающиеся усики и скобку брэкетов на верхних зубах – если я не сделаю этого, я перечеркну свое понимание жизни. Обстановка требует ритуального поцелуя. Она вопиет о нем.

Я кладу руки на плечи Таи и привлекаю ее к себе. Это благотворительность, Денис, говорю я про себя. Не флирт, не любовь, не страсть, а посильная помощь обделенным. От тебя не убудет, в конце концов.

А когда я целую Таю, открывается окно на кухне и заспанный Вернер крошит на прибитую к подоконнику дощечку для птиц черствую булку.

– Привет, – бурчит он, стараясь не смотреть на нас. – Идите в дом, чай пить.

Когда я допиваю вторую чашку, приходит эсэмэска от Маши. «Ты бы хоть позвонил для приличия».

Отъезжая от дома Игоря, я прокручиваю в голове варианты. Дома меня ждет или откровенная головомойка с необходимостью, с моей стороны, долго и многословно извиняться, или бойкот, при котором, по мнению Маши, чувство вины должно проехаться по мне асфальтовым катком и раздавить со всеми потрохами.

И еду в «Орбиту». Через час клуб закрывается, и я вполне смогу поспать в подсобке, сдвинув вместе стулья.

ПУЛЯ

День начинается в пять часов пополудни. Мы, груженые, подъезжаем к подъезду Дениса и сигналим. Штора на небольшом окне мансарды идет вбок, мелькают светлые волосы Маши. Через пять минут Дэна все еще нет, а его телефон выдает стандартную отмазку про «временно недоступен». Крот вышел из машины и щурится на солнце, наслаждаясь теплом и опасливым обожанием малолеток, пинающих мяч на спортивной площадке. На следующий сигнал не реагирует даже Маша.

– Тачки нет его.

– Может, в клубе бросил?

Крот достает монетку и бросает на орел и решку: никому не хочется идти к Маше. Выпадает мне – я никогда не мог похвастать везением.

Моя ошибка в том, что я всегда на все ведусь. Меня разыгрывают влегкую. Вот и в этот раз, когда Маша открыла дверь и сразу потерялась где-то на кухне, я, вместо того, чтобы спросить, дома ли Денис или просто его позвать, зачем-то зашел внутрь. В расставленный Машей капкан.

– Двери закрой, здесь сквозит! – крикнула Маша с кухни. – Тебе в кофе один сахар, два?

– Два. – Опять ошибка. В чем Машу нельзя упрекнуть, так это в гостеприимстве. Если она варит тебе кофе, значит, ей что-то от тебя нужно.

– Не разувайся, мне все равно убирать. Прямо так проходи.

И Пуля, тюфяк и размазня Пуля, покорно ведется и, шмякнув пару раз подошвами по коврику, плетется на кухню.

Чрезмерная доброжелательность, с которой Маша пододвигает мне стул, наливает кофе из джезвы, двигает в мою сторону вазочки с печеньем, вареньем и прочим бабским бредом, меня напрягает – обычно Маша ограничивается кивком в мою сторону и стандартными вопросами про погоду.

– Как Симка? Давно ей не звонила. Надо как-нибудь встретиться вместе – вы с Симкой и мы с Денисом, сходить куда-нибудь – не знаю, в кино, в клуб.

И Маша улыбается. Я вижу, что она фальшивит, стараясь выбрать нужный тон для общения со мной. Она теряется, не зная, куда спрятать суетящиеся руки, и в конце концов сплетает их в замок над столом, продолжая улыбаться мне улыбкой, которая так и хочет убежать с губ и остается там только благодаря волевым усилиям хозяйки.

Маша продолжает говорить со мной, как президент на встрече с шахтерами, пытаясь продемонстрировать, что она такая же тупая и простая, как я. Получается плохо, Маша постоянно сбивается, и через пару минут ее болтовни, прерываемой моим редким и невнятным мычанием, она с видимым облегчением переходит к основной теме.

– Пуля, что-то странное происходит в последнее время. – Маша закуривает длинную сигаретку и, выпуская дым в сторону, поворачивает голову к окну, а я не нахожу нужным комментировать ее посыл, любуясь безупречным профилем девушки. Маша напоминает ожившую журнальную картинку – ее красота и пластика придают стильность окружающей обстановке. Вот и сейчас узенькая захламленная кухня, освещенная присутствием Маши, становится похожей на прибежище какой-нибудь Гертруды Стайн на Монмартре начала двадцатого века. У Дэна всегда все было самое лучшее. -Я имею в виду с Денисом. Он стал очень странный, замкнутый, и я чувствую, что он от меня что-то скрывает.

Ради Христа Вседержителя, Маша. Твой Денис уже давно главный наркодилер в микрорайоне. Ты это имеешь в виду под определением «странный»?

– Маш, я пока не понимаю, о чем ты. – Маша всегда считала меня недалеким, и я подыгрываю ей, в очередной раз включая дурака.

– Его дела с москвичами, эти деньги непонятно откуда… Ты знаешь, мы почти не проводим времени вместе. У него все время какие-то дела. И он не хочет о них говорить. Это закрытая тема. Он приходит всегда какой-то напряженный, у меня чувство, что он вот-вот взорвется, ждет только повода. Мы общаться уже толком не можем, любой разговор – как морской бой в школе, на листиках в клеточку – рано или поздно касаешься какой-то темы, которую Денис не хочет обсуждать, и мы ссоримся, ссоримся, ссоримся…

– Маш, ладно, хорош… – Если бы существовал конкурс на самую неудачную попытку утешения, я был бы в тройке призеров.

Маша встает и отходит к окну.

– Налей мне выпить. Водку с гранатовым соком. Все в холодильнике.

Пока я с грехом пополам смешиваю Маше выпивку, она, докурив сигарету едва до половины, бросает ее в пепельницу и закуривает новую. Меня раздражает дымящаяся в пепельнице сигарета, и я тушу ее, ломая. В моих толстых пальцах изящная Машина сигаретка выглядит, как длинная спичка.

– Я чего-то не знаю, Пуля?

– Извини?

– Тебе меня не провести. Ты не умеешь врать. Ты сейчас прячешь глаза и краснеешь. Что я должна знать? Пуля, отвечай мне. В чем он меня обманывает?

Я поднимаю на Машу глаза впервые за весь наш сегодняшний разговор.

– Я не знаю, что тебе сказать, Маша. Поговори сама с Денисом.

– У него есть другая?

Господи, вот оно что.

Скажи я ей сейчас про подпольную жизнь Дэна – и она вздохнет с облегчением. Все бабы такие. Они готовы пережить все что угодно, кроме другой бабы.

– Нет. Точно нет.

– Ты обманываешь. Он твой друг, ты его выгораживаешь.

– Маша, стопудово нет.

– Почему тогда…

– Откуда я знаю? Я же не семейный психотерапевт. Просто у вас кризняк какой-то, мало ли. Вы сколько вместе уже – три года?

– Два с половиной.

– Ну. Устали чуть-чуть, надо расслабиться немного, отдохнуть друг от друга.

– Пуля, ты не понял. Мы в последний месяц только и делаем, что друг от друга отдыхаем. Встречаемся только чтобы поругаться, и…

Машу прерывает звонок моего мобильного. Извинившись взглядом, я подношу трубку к уху.

– Пуля, дуй вниз. Надо ехать, я не буду подниматься, – говорит Денис.

Сегодня четверг, день развоза. Самая стремная часть. Час назад мы с Кротом подгрузились стаффом, и теперь нам нужно развезти его в шесть мест в разных концах города, исключая опасные зоны, принадлежащие конкурентам.

К нам в гараж стафф всегда привозит Денис. Таково требование Вернера. Из нас троих только Денис должен знать человека, который отпускает, и место, где это происходит. Зовут этого человека Озик, вот все, что я о нем знаю. Денис не проболтался, просто как-то я стал случайным свидетелем телефонного разговора Дэна с Вернером.

Пока мы едем по первому адресу, я пересказываю Денису свой разговор с Машей. Он только кивает, не комментируя, и благодарит меня, когда я заканчиваю рассказ. Разговор о Маше неудобен ему: стоит мне закончить, и Денис молниеносно переводит тему, заговорив с Кротом о тачках.

Слава богу, у меня нет этой проблемы с Симкой. Я рассказал все еще месяц назад, в самом начале нашей карьеры. Пришлось рассказать.

Сразу после свадьбы мы переехали ближе к центру. Симка продвигала свой район, я предлагал снять квартиру в пятаках – сошлись на компромиссе.

По ходу работы ты так или иначе оказываешься со стаффом на руках. Чтобы уберечь Симку от ненужных переживаний, я прятал заначки в колонки – музыку мы слушали редко, а конструкция колонок словно специально предусматривала возможность удобно и быстро спрятать пару десятков чеков.

Она заранее все продумала. Создала обстоятельства, в которых я не смог бы ей соврать, даже если бы очень сильно захотел. Умная все-таки баба, куда умней меня.

Был какой-то совсем поганый вечер – весь день шел дождь, размывший, казалось, не только землю, а все вокруг – дома, машины, людей, мысли и отношения. Было ощущение, что через пару минут размоет и меня – сначала отвалится рука, а затем и весь я сползу с каплями в лужу и растворюсь в журчащем вдоль тротуара грязном ручейке.

Симка ждала меня дома. Накрытый салфеткой ужин, слезящаяся водка из морозильника. Концентрат семейного счастья.

А когда я поел, выпил и сердце мое готово было разорваться, переполнившись умилением, Симка отвела меня в гостиную, усадила на диван, прошла к колонке и, отбросив амбушер, извлекла пакет с сорока примерно чеками.

– Пуля, что это? – спросила она.

Я капитулировал до начала сражения. Я рассказал ей все, с того самого вечера, когда Крот изложил мне «гениальный» план по опусканию Мишки Арарата.

– И что мы будем делать с этим?

– Не знаю, – ответил я. – Дай мне время, и я что-нибудь придумаю.

С тех пор Симка ни разу не поднимала этот вопрос, но я чувствую по ее молчанию – она ни о чем не забыла и продолжает ждать моего ответа.

* * *

Сегодня мы едем на Сортировку. Это спорный район. Три года назад местные парни залупнулись на каких-то серьезных чехов, и спустя месяц их всех до единого покрошили спустившиеся с гор волосатые абреки-гастролеры. Формально район стал ничьим – время от времени его пытались поставить под контроль то центровые, то Вернер, но, поскольку каждый раз это могло нарушить равновесие в городе, зарвавшегося претендента мягко тушили, и Сортировка опять обретала статус зоны свободной торговли, порто-франко нашего городишки.

Богатая молодежь – последнее в списке достижений, которыми могла бы похвастать Сортировка. Ее обитатели – озверевшие от водки и нищеты работяги, выплевывающие своих потомков в мир без малейшей надежды, что те добудут в жизни другой жребий. Сортировка живет в режиме круговорота – раз попав, отсюда уже невозможно вырваться. Даже курение для ребят с Сортировки – аристократическая забава. Почти с рождения местные включаются в скоростную гонку к смерти и в семь лет переходят с клея на водку.

По этой причине мы не предлагаем сюда ничего, кроме героина. Кокс и химия остаются уделом других районов. Героин – это high life Сортировки.

Единственный очаг культуры в Сортировке – развлекательный центр «Снежинка», вместивший под своей крышей зал для боулинга, бильярдную, два ресторана и дискотеку – назвать ночным клубом этот гадюшник не повернулся бы язык.

Здесь работает наш человек на местности – Вова Каляев. Бейджик, прикрепленный к его груди, сообщает, что Вова – менеджер. Это обстоятельство, а также то, что Вовчик – единственный обладатель черного (да и вообще любого) костюма во всей Сортировке, придает ему известный лоск в глазах здешних обитателей. И это несмотря на то, что костюм – понятие условное и с натяжкой применимое к черному френчу с высоким воротником-стоечкой и вышивкой по обшлагам. На безымянном пальце правой руки Вовчик носит тяжелую золотую печатку, из соображений не столько моды, сколько красоты – она прикрывает выцветшую татуировку в виде расплывшейся розы ветров.

Вову мы разводили долго и планомерно, мелкими подачками и обрисовыванием блестящих перспектив, выращивая в нем дилера. И он вырос. Начав с десяти граммов в неделю, Вовчик дошел уже до ста пятидесяти, и это не было пределом. Единственным минусом была патологическая ссыкливость Вовы – всякий раз при встрече он блеял, заламывал руки, уверяя, что за ним следят, что менты готовят облаву и прочие ужасы в том же роде. Поэтому процесс общения с Вовчиком делился на две части – мы передавали ему товар, принимали деньги за реализованный, а затем проводили получасовой сеанс терапии.

Мы заходим внутрь, просим позвать Каляева, и охранник тут же напрягается, стрельнув глазками в зал, где за сдвинутыми столами сидит компания плотных парней в кожаных куртках. Их прически, манеры и даже выражения лиц словно списаны с комиксов об уголовных девяностых, найдись сумасшедший художник, которому вздумалось бы их нарисовать.

Их главный, парень в широких черных джинсах (господи, где он их достал?), подходит к нам.

– Денис кто? Ты? – Он протягивает нам руку, мы церемонно и вежливо здороваемся. – Меня Руслан зовут. Давайте во двор выйдем, поговорим.

Он машет головой своим гамадрилам, и весь выводок устремляется к двери.

– Пацаны, вы просто не туда полезли. В этом районе сейчас мы работаем. Мы еще глаза закрывали, когда Вова по десять грамм пулял – себе на сигареты, с нас не убудет, но сейчас он совсем припух. Он уже килограммами у вас тарится, нам это реально торговлю подламывает.

Мы стоим на детской площадке неподалеку от «Снежинки» – я от нечего делать присел на качели, и теперь они противно скрипят, стоит пошевелиться. Руслан объясняет нам ситуацию, а эта шобла за его спиной синхронно кивает головами на каждую его сентенцию, мелко и часто, как участники мальчиковой группы за спиной поющего лидера.

Как это и водится у всяких «Бэкстрит Бойз» и «Энсинков», по окончании главной партии Руслана сменяет обдолбанный худощавый блондинчик (про себя я тут же окрестил его Тимберлейком), подхватывающий дрожащим тенорком:

– Пацаны, только без обид, ладно? Вы по-любому не местные, а мы привыкли на своей территории сами проблемы решать.

Гамадрилы из массовки со значением кивают. Если они сейчас пустятся в синхронно выверенный и отработанный пляс, хором выводя «Привыкли сами… Проблемы решать… Решать, решать…», я не удивлюсь. Жаль, камеры нет. Готовый клип.

Меня пробивает на смех. И они сразу напрягаются. Денис тоже улыбается. Я достаточно насмотрелся на Дениса во время разных терок и стрел. Сначала он менжевался, никак не мог выбрать подходящую линию поведения. Поэтому просто стал снимать с Вернера – вот и сейчас он по-вернеровски тянет паузу, улыбаясь, как будто ему известно что-то такое, что опрокинет все словесные построения оппонента. Обычно это заставляет противника нервничать или, по крайней мере, недоумевать. Эти остаются спокойными.

– Вы сами по себе или работаете с кем-то? – интересуется Денис.

– Сами, – отвечает Руслан, и Денис удовлетворенно кивает, – но, если что, можем Ходжу подпрячь. Вы тоже не его уровень, поэтому им придется решать с Вернером. Надо это вам, или мы сами договориться сможем?

– Сами договоримся. – Денис говорит спокойно, даже тихо. Чтобы понять, собеседнику приходится напрячь слух и наклониться. Эту манеру он тоже усвоил от Вернера. -Значит, поступаем так – торгуйте в районе как хотите, мы вас перебивать не будем. А вы нас. Единственное – по цене можем договориться, чтобы друг друга не подламывать. – Денис смотрит на часы, устало хмурится, демонстрируя Руслану и его бойз-бэнду, как они, в сущности, надоели ему своими мелочными проблемами. – И одну вещь усвойте. Вы только живете здесь, а район это не ваш. Я не говорю, что он наш. Он свободный. О’кей? Где Вова Каляев?

Руслан улыбается. Улыбкой, за которую обычно принято давать в морду. Я бы так и сделал, если бы не десяток гамадрил бэк-вокалистов за его спиной.

Тимберлейк достает из кармана полиэтиленовый пакет с чем-то красным внутри.

– Вова, он не может сейчас, – тянет он противным пидорским голоском, – из него столько вытекло… Он сам не может поздороваться, поэтому вон чего прислал.

И Тимберлейк швыряет в лицо Денису два окровавленных обрубка плоти, еще недавно бывшие пальцами Вовчика. Они попадают в лицо Дениса, Крот запутывается в кармане куртки, не может достать пистолет, и воздух ощетинивается стволами. Все нацелены на нас.

Впервые за все время работы я смотрю в дуло. Повезло начать сразу с большого – мне в лоб уставился обрез. А держит его обдолбанный Тимберлейк с дрожащими от напряжения руками, и спокойствия мне это не добавляет. Губы Тимберлейка кривятся, складываясь в гримасу, которую он, вероятно, считает улыбкой. На меня она производит ужасающее впечатление.

Пальцы Вовчика лежат на земле, в самом центре круга от света фонаря, и я вижу наполовину залитую бурой засохшей кровью розу ветров в месте, которое раньше было прикрыто печаткой.

– Кончайте херней маяться, – бросает Денис, не опуская рук.

– Денис, слушай, да? – прерывает Руслан. – Ты сейчас мне пообещаешь, что ни сам, ни кто-то от тебя в район этот не полезете больше, ладно?

– Я тебе завтра скажу, – Дэн тянет время, чтобы перебросить проблему на Вернера. Руслан это понимает.

– Хуй там завтра. Денис, или ты сейчас пообещаешь, или я вас всех троих зарою на хуй.

– Хорошо. Обещаю.

Тимберлейк отводит обрез от моего лица последним, когда весь бэнд уже упокоился и распихал оружие по карманам и поясам. В его глазах – сожаление.

* * *

Пятачок пространства перед мастерской Вернера освещается лампой, провод от которой протянут из ангара. В кругляше света над доской режутся в нарды Жига и ночной сторож, пожилой татарин Равиль.

– Он на Ходжу сослался? – уточняет Вернер, на которого наш рассказ, кажется, не произвел никакого впечатления.

Получив подтверждение, Игорь уходит в ангар. На ходу щелкает клавишами телефонной трубки.

– Он их похоронит. – Крот сплевывает на землю и выбивает сигарету из пачки. Бьет сильно – сигарета падает как раз в то место, где секундой ранее приземлился плевок. – Пута мадре… Всю шантрапу эту, завтра же. Попрошу, чтобы с собой взял. Гниде этой белобрысой пальцы отрежу.

– Тимберлейку? – переспрашиваю я.

– При чем здесь Тимберлейк? – впервые подает голос Дэн.

От неожиданного удара стальной двери ангара дергаемся не только мы, но и Жига с Равилем. Эхо теряется в ночи, а мы смотрим на Вернера, который, похоже, взбешен. Кружочки желваков бродят под его кожей на скулах, брови сошлись в сердитую скобку. Я впервые вижу его таким.

– Больше не надо туда ездить. Забыли про этот район вообще.

Приехав домой, я открываю дверь и, стараясь не шуметь, прохожу на цыпочках. Осторожно снимаю ботинки, раздеваюсь. Быстрый душ, прощальная сигарета в форточку – и я лезу в кровать, осторожно, стараясь не разбудить Симку.

Никогда раньше я не понимал, что самый большой кайф в жизни – быть рядом с любимым человеком. Я знаю, как банально звучит эта фраза – все равно что хлопнуть себя по лбу и с умным видом заорать: «Вода мокрая!» Но правда всегда лупит по лбу, какой бы банальной она ни казалась.

Завтра мы проснемся и пойдем на рынок. Я буду выбирать рыбу и приправы, а Симка – фрукты и зелень. Когда мы будем возвращаться, Симка отругает меня за то, что я не торговался. По пути мы заглянем в видеопрокат и поссоримся при выборе фильма – наши пристрастия редко совпадают. Вернувшись домой, мы будем ужинать, пить вино, смотреть фильм. Любить друг друга.

Когда мы занимаемся любовью, я все время выключаю свет, а если это происходит днем – задергиваю наглухо шторы. Я в последнее время меньше тренируюсь и немного располнел. Я стесняюсь своего живота и двух полос плоти по бокам, особенно когда сравниваю свое тело с идеальным телом Симки. Она только смеется и называет меня глупым.

– Ты не понимаешь, как я тебя люблю, – говорит она.

А потом я изучаю ее. Подолгу вожу пальцем по коже, отмечая каждую родинку и впадинку. На ее левой ноге – старый детский шрам, последствие неудачного прыжка в реку с тарзанки. Он выцвел от времени и сейчас выглядит просто как белая полоса. Такие бывают от солнца, если ты уснешь на пляже, случайно оставив что-то на себе – браслет, ручку. У Симки широкие плечи и выступающие вперед ключицы, как у пловчихи. Маленькие груди, очень чувствительные к ласкам и температуре – когда они обнажены, а форточка открыта и в комнате прохладно, кожа покрывается пупырышками, а соски твердеют. Я чувствую прилив возбуждения.

Вот это – счастье. Не надо ничего другого. Рецепт крайне прост. Ты сидишь на диване и смотришь кино с любимой девушкой. Все.

А вчера меня пытались убить. И лишить Симки. Лишить возможности любить ее, пить с ней вино, смотреть вместе фильмы. Спать с ней.

Надо заканчивать с этим.

Завершая наш старый разговор, когда я признался Симке в том, чем занимаюсь, я сказал ей:

– Если хочешь, можешь уйти. Я не сказал тебе всей правды, я виноват.

– Глупый. Я люблю тебя.

– Несмотря на то, чем я занимаюсь?

– В тебе нет говна, Пуля. Не важно, что ты делаешь. Главное, что будет дальше.

Мне кажется, я нашел ответ на ее вопрос.

Следующим вечером я сижу в гараже Крота и работаю над отчетностью. Мы ни словом не вспоминаем о вчерашнем происшествии – так всем легче.

Каждый занимается тем, что у него получается лучше. Денис и Крот фасуют чеки, я, бегая пальцами по клавишам ноутбука, подбиваю недельный баланс. Одно движение курсора – и мы с Симкой становимся богаче на триста баксов.

Если не считать детских забав в местном универмаге, когда мы, на смелость, тырили жвачки «Дональдс» или блестящие пакетики с «Юпи», можно сказать, что я впервые в жизни украл.

Кто-то скажет – украл у товарищей. А кто-то – у Вернера. Все зависит от точки зрения.

Я не хочу больше смотреть в дуло обреза. Я свалю отсюда. Заберу Симку, батю, матушку и свалю. Из этого города, из этой страны.