Текст книги "Исход"

Автор книги: Олег Маловичко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Сергей дернулся и посмотрел на Крючкова раненым взглядом.

– Откуда знаю? – с улыбкой потянул тот. – Так я же – ты, Сережа. Ты сам.

Крючков, сложив ножик, встал и пошел к выходу из вагона. На ходу запустил палец в нос, скатал козявку в шарик, и запустил ее щелчком в стекло.

– В нужное время в нужном месте, братэлло! – крикнул, не оборачиваясь.

Сергей остался в вагоне один. Состав в Москву шел пустым.

Когда поезд, зашипев и дернувшись, остановился на полустанке 32-го километра, рядом остановилась электричка из Москвы. Она была набита под завязку. Люди стояли в проходах, влипнув друг в друга, образуя слитную человеческую массу, и в глазах их был страх.

Выйдя на Савеловском, Сергей на минуту привстал к толпе, собравшейся под висящим на кронштейне телевизором в кафе.

– События вчерашнего дня, – говорил премьер-министр, – следует рассматривать в связи с позавчерашним покушением на президента. Это звенья одной цепочки, пункты одного плана. Мы были готовы и к этой провокации, и к тому, что она окажется массовой. Я обращаюсь ко всем гражданам Российской Федерации с просьбой проявить выдержку и терпимость. Нельзя обвинять в действиях отдельных преступников целые народы. Нельзя возлагать ответственность за преступления отдельных…

– Что случилось? – спросил Сергей.

Никто не отвлекся. Он повторил вопрос громче. Откликнулась бабка справа, маленькая, плотная, как гриб-боровик, с объемным зеленым рюкзаком за плечами.

– Приезжий, что ли?

Сергей кивнул.

– В президента, знаешь, стреляли?.. Ну… А вчера черные все на улицу вылезли. Миллиона два.

– Да триста тысяч всего, бабка, что ты несешь! – обернулся парень из толпы, по виду студент-хиппи.

– По телевизору сказали – два!

– Это по стране…

– Ну, они вылезли, наши тоже дома сидеть не стали.

Не сами додумались – уважаемые люди нашептали, что если сидеть, забьют, загонят, надо выйти и показать русским, что мы в той же ситуации, что мы в одной лодке. Связались и с молодежью – те уже дрались прошлой ночью и готовы были драться в эту. Нет, ребята, миром, только миром.

Они вышли с детьми и женами, и с плакатами в поддержку правительства страны, которую многие считали своей. Шли по улицам, улыбаясь хмурым встречным, а на их плакатах восхвалялась страна и ее лидер, проклинались террористы всех мастей, а день выдался для июня прохладным, и кто-то пошутил про Первое мая, и правда было как Первого мая, старики еще помнили этот праздник, и все стали улыбаться, и на Проспекте Мира, и на Октябрьской площади, и на Садовом.

Суки, еще и скалятся, будто их город.

– А до этого ж закон издали, про границы…

– Акт об ограничении в правах отдельных категорий граждан! – с раздражением поправил бабку студент.

– Ну, такой, что чуркам нельзя ничего, или пусть уезжают. Они и вышли, вроде недовольные, чтобы видели, сколько их. Напугать, поди, хотели.

Снежков и наци заранее проинструктировали – не дать чуркам пройти в центр. Рассекать колонны на группки и теснить с главных улиц. Начнут залупаться – а они начнут – тогда подключатся менты, моровцы и армейские. Базировались отряды народной дружины в переулках и небольших улицах, перпендикулярных движению колонны, чтобы в случае приказа быстро разрезать демонстрацию на куски.

– Милиция их хотела в центр не пустить, да куда там… Газики опрокинули и на Тверскую поперли.

Не было первого удара битой или велосипедной цепью, обмотанной с конца липкой изолентой, чтобы получалась ручка. Не было первого камня в толпу из подворотни, или из толпы – в витрину. Все само собой получилось.

Широкие, многолюдные потоки демонстрантов стекались от окраин к центру, срастаясь на перекрестках. А из переулков, с тротуаров недобро смотрели, потом кричали, а после – врезались в толпу с кулаками и ножами, и так же быстро отбегали – молодые парни, белобрысые, веснушчатые. Колонны их выталкивали, продолжая движение, уже неостановимое.

На Старой площади колонна, двигавшаяся с севера, все-таки остановилась. Дорогу преградили милиционеры с пластиковыми щитами, в шлемах и с дубинками. За ограждением стояло несколько бронированных машин с закрепленными наверху широкими шлангами. Спрятавшийся за плексигласовым щитком стрелок-водомет походил на карлика-колесничего.

Полковник милиции искаженным через мегафон каркающим голосом раз за разом просил демонстрантов разойтись.

Может, они бы и разошлись, но хищник всегда считает остановку жертвы признаком слабости. Когда тело колонны встало, из всех переулков ринулись на нее снежки и наци, но теперь им не давали уйти просто так, а догоняли и били. Откуда-то полетела бутылка с зажигательной смесью, где-то выстрелили.

Рассекать, рассекать дали команду, и теперь уже все силы вгрызлись в тело миллионоголовой змеи, но было поздно. Половина отрядов выступила раньше и была отбита, и толпа готова была к драке, поэтому мужчины стали обороняться, а женщины интуитивно побежали вперед. Туда стали отступать и мужчины, и движение массы пошло к центру, как изгиб по кнуту после взмаха.

Передние шеренги пошли вперед и уперлись в ограждение. Полковник добавил в голос нажима, менты заорали в лица демонстрантам, чтобы отступили, те просили сдвинуть ограждение, потому что сзади напирают, в итоге люди, разделенные хлипкими воротцами, орали друг на друга, не слушая.

– А потом весь город разворотили. Тут такое было… Сколько народу поубивали…

Повторилось везде – так же перегораживали, так же напирали, так же не удерживали, так же не рассекали. Так же опрокидывали заслоны, затаптывая и милицию, и друг друга; с тем же удивлением молодое, хлипкое пацанье в милицейской форме махало дубинками, загоняя митингующих обратно. Так же рано или поздно звучали выстрелы.

Началась бойня. Когда смяли первую линию ограждения, со второй стреляли уже не разбираясь. Резиновая пуля проломила голову годовалой девочки на руках у матери. Дура, взяла, думала, все спокойно будет, рядом шла с демонстрацией, на мужа смотрела. Вот откуда взялась злость, с какой отец девочки и его товарищи забивали насмерть девятнадцатилетнего пацана-ментенка, плакавшего, удиравшего от них на корточках, потерявшего и шлем, и дубинку.

Те из милиции, кого не успел расплющить каток злой людской массы, в панике разбегались, организуя оборону или прячась в зданиях, где им открывали. Никакие правила подавления уличных беспорядков не работали в такой толпе, а приводили лишь к ожесточению и сопротивления, и натиска.

Демонстрантам удалось победить благодаря невмешательству армии. В полдень, еще до начала всего, пока колонны ползли к центру, солдаты вдруг расселись по грузовикам и уехали, бросив милицию. Армия показывала силу ориентированному на ФСБ и МВД президенту – так оценили потом эту паузу сведущие в политике люди.

С часу дня и до пяти вечера в Москве не было власти. Улицы залил поток возбужденного победой народа.

Эти люди слишком долго отказывали себе в достоинстве, слишком долго давили в себе гордость. Их спины согнулись от вечных поклонов, на лицах пролегли глубокие морщины от услужливых улыбок, но сегодня правила были нарушены. Они были варварами, захватившими Рим, и легкость, с которой они опрокинули хозяина, опьяняла. И в этом радостном победном угаре забылись поставленные с утра цели. И победители, только что бившие ментов, снежков, скинхедов, стали бить белых. Москвичей. А те, привыкшие, что их защищает система, не умеющие драться, прятались или униженно просили вчерашних слуг отпустить их домой.

– Ну, потом, слава богу, армия вмешалась. За ночь, вродь, навели порядок.

– Сейчас в спальниках шуруют, – студент кивнул на экран, где шел прямой репортаж из охваченного беспорядками Бирюлева.

– Приезжий, ты куда? Драпать надо, из Москвы-то!

– У меня там жена!.. – крикнул Сергей, уже взявшись за тяжелую ручку входной двери. – Жена и сын!

Он вышел на улицу и застыл.

Это был не его город. Это была другая Москва.

На обочине стояли остовы нескольких обгоревших машин, а у тех, что уцелели, были выбиты стекла и спущены колеса. Во время беспорядков жгли, случайно или намеренно, большие рекламные щиты, и теперь они висели по улицам и заборам, как огромные выжженные окна. Было много мусора, особенно битого стекла, ледяными грудами лежавшего у непристойно открытых, разоренных магазинов.

Захватив вчера город, демонстранты не сумели распорядиться победой. Никто не знал, что с ней делать, да не за ней и шли. Лидеров, подбивших народ на демонстрацию, здесь не было. Их помощники, занимавшиеся организацией, предоставившие автобусы, плакаты, объяснившие маршрут – потерялись уже с началом стычек.

Женщины с детьми потянулись домой, но скоро вернулись, обеспокоенные. Успевшие перегруппироваться снежки вместе с наци, ментами и моровцами теперь, по новой тактике, не будут давать вернуться, попытаются задержать мятежников в центре.

Молодежь стала бить витрины. Старшие пытались их остановить, но без признанного авторитарного лидера сделать это оказалось невозможным. Стали напиваться, бить камнями окна нижних этажей. На Октябрьской вломились в «Спортмастер» за кроссовками, нашли прячущихся в подсобке продавцов. Парней забили тем, что попалось под руку – блинами от штанг, коньками, а девушек насиловали, долго, даже когда армия очистила улицы, но еще не пошла по подъездам.

Еще до того, как появилась армия, толпа стала рыхлой, аморфной. Яростное веселье победы уходило, у горла собирался комок от мысли, что будет дальше. Теперь выяснилась их неоднородность. Они были люди разных наций, разного положения, приехавший в Москву месяц назад таджик не мог найти общего языка с азербайджанцем, считавшим себя москвичом по праву рождения.

Люди стали расходиться. Менты пропускали тех, кто шел поодиночке или группами не больше трех. Даже если бы они их и задержали, сажать было бы некуда. Но во дворах, на подходах к дому, их ловили, избивали, а иногда казнили снежки или гопники.

Последняя часть противостояния получилась наименее драматичной. Генералитет добился компромисса с президентом, и войска стали теснить мятежников. Те не сопротивлялись, основной массой послушно следуя доносившимся через громкоговоритель командам офицеров.

Отдельные очаги сопротивления подавлялись быстро и жестко – по ходу колонны слышались то там, то здесь хлопки одиночных выстрелов, реже – короткие автоматные очереди.

Их собирали на Калужской, отделяли детей и женщин. Мужчин гнали дальше, по Ленинскому, в область. Все, кто мог держать оружие и охранять порядок, были здесь – милиция, армия, регуляторы из МОР.

Девать их было некуда. На всех инструктажах говорили о зачинщиках и лидерах, и взять хотели пять-шесть тысяч, а этих оказалось двести сорок. Офицеры сидели и совещались, и чесали затылки, пока генерал Якимов волевым решением не приказал отсечь голову колонны, лидеры все равно там, а остальные пусть расходятся.

В область повели семьдесят тысяч, и это все равно было много. Отпустили еще половину, через час – еще, и оставшихся семнадцать тысяч довели до Бронниц, а там в концлагере сказали – вы охуели? Мы на три тыщи рассчитаны. Где мы их будем хоронить?

* * *

Сашка Погодин чувствовал неладное с утра. Будто ушел из дома и утюг не выключил или воду не закрыл. Но он был у себя, в квартире, каждая деталь в которой подбиралась с целью произвести впечатление на девушек. Смотрите, какой я стильный, и квартира у меня сплошь минимализм, вишневый венге, Армани Каса и Япония. Каждая вещь соответствовала цвету пола, текстуре обоев, модной тенденции, но не Сашке. Это был дом напоказ. Он в нем не жил, он здесь баб трахал.

Дело в Родинке, думал он. Она закрылась. Пытался вызвать на разговор – уходила. Отношения, казавшиеся до этого светлыми, наполненными счастьем и обещанием счастья еще большего, подернулись мутью недомолвок. Он перестал ощущать их единство.

Оставался секс, которым Родинка стремилась заполнить встречи. Ведет себя со мной как с раковым больным, которому боятся сказать диагноз, думал Сашка, лежа с ней в минуты после и кожей ощущая неуют общего молчания.

Надвигалось что-то страшное и окончательное в их отношениях. Подспудное биение тайны, на которой строился их союз, становилось мощнее, громче были удары: в скором времени все должно было стать явью. Решиться, так или иначе.

Их любовь длилась слишком давно, чтобы они питали иллюзию насчет разрыва. Много раз пытались разойтись, но вскоре опять соединялись. Они были обречены на эту любовь, болезненную, запретную, горько счастливую.

Сашка не представлял себя без нее. Она одна была ему ровней. Его суженой, единственной на все времена.

Но он знал: стоит показать, как дорога тебе женщина, и ты станешь слабым в ее глазах. Женщины ценят сильных и топчут тех, над кем властны.

Они полюбили друг друга одиннадцать лет назад с первого взгляда, взахлест, до одури. Но он мучил ее, одновременно приближая и отталкивая, пока она не сказала: знаешь, дорогой, хватит, тебе – туда, мне – в эту сторону. И вышла замуж за другого.

Сашка налил водки и выпил. Скоро в теле появилась приятная теплая вязкость. Повторил.

Что-то непоправимое, плохое идет…

Если Родинка уйдет, понял Сашка, я не смогу жить. Кем я ни заполнял пустоту, все эти девушки, женщины, бабы, были для меня не-Родинкой, она перечеркнула все мои отношения, всю мою жизнь. Я дышу через нее. Я должен быть с ней, как диабетик с инсулином. Я люблю ее, и если она уйдет, я физическипогибну. А она собиралась уйти, вот что Сашка чувствовал.

Он выпил еще рюмку. Ходил возбужденно по комнате, запустив руки в волосы. Становилось страшно при мысли о том, что он собирается сделать, но он знал, что не может теперь отступить. Он будто стоял, раскачиваясь, на краю скалы, и смотрел на воду, вниз, собираясь прыгнуть, зная, что опасно, но он все равно прыгнет, захвачен уже петлей соблазнительного зова бездны.

Остановившись у зеркала в прихожей, он нервно, вызывающе засмеялся отражению, потер щеку. Надо было побриться, подумал он, и потер щеку сильнее, почти царапая кожу ногтями. Я скажу все сегодня или сделаю что-то с собой. Не по телефону, нельзя по телефону. Он не звонил ей уже неделю, после ссоры, и теперь не хотел затенять своего главного мотива прошлыми обидами. Лицом к лицу, и ей, и ему, и будь что будет. Эта ясность, определенность того, что откроется и вспыхнет тлевшее годами – дали ему силы открыть дверь и выйти на улицу.

Москва чадила. Огня Сашка не видел, но повсюду был дым, мешавший дышать. Горели автомобильные покрышки. Между домами бегал группками озабоченный, деловито хмурый молодняк. Иногда слышался звук разбитых стекол, какие-то крики из дворов, но о массовых беспорядках и столкновениях Сашка узнал, сев за руль, из радио. Ди-джей хохмил, называя происходящее элитной чисткой, и спрашивал у слушателей, все ли поняли, что он имел в виду.

Половина станций молчала.

После освобождения Москвы войсками Якимова, беспорядки раздробились по районам. Били лавки и магазины черных. Их было не так много, и не было радости разорить цветочный фургон. Кто-то сказал, что «Перекрестки» и «Пятерочки» принадлежат азербайджанцам. А после, упившись, били уже все и всех.

Машин на МКАДе не было. От Капотни до поворота к дому Родинки он доехал за двенадцать минут. А там встал, притормозив так резко, что бросило вперед.

Бирюлево горело. Прямо перед ним перегораживала дорогу лента ежа против шин. Справа от его машины, задрав одну ногу на тротуар и выставив в небо арбуз живота, лежал мертвый пэпээсник с воткнутой в рот полосатой палкой регулировщика.

Горели машины на обочинах, магазины, автомастерская. Несколькими машинами перегородили проезд от центра к МКАДу, и подожгли их. Вдалеке, уже после поворота на Липецкую, Сашка увидел группку из пяти, кажется, человек. Они были в бейсболках и прикрывали нижнюю часть лица банданами и платками, повязав их на нос, под глаза, по-ковбойски.

Один разбил увесистым камнем ветровое стекло «Вольво», брошенного у обочины, и исчез внутри. Подал своим друзьям вещи из машины, открыл нажатием рычажка дверцу бензобака. Открутили заглушку, вставили в бензобак промасленную тряпку, зажгли и что есть силы побежали.

Тряпка догорела, но взрыва не было. Парни переглянулись, пожали плечами, засмеялись. Подождали еще и один собрался уже возвращаться к машине, когда рвануло.

Взрыв потряс Сашку красотой. Ему показалось, что машина выбросила свою суть, огненную душу в этом бешеном оранжевом столпе. Внутреннее сгорание стало внешним. Так и надо, думал зачарованный Сашка, чем ехать сто тысяч километров, везти пердящего в твои подушки менеджера среднего звена – лучше один раз красиво взорваться.

Сашка наблюдал за огнем как загипнотизированный, пока они не заметили его машину. Тот, что вскрывал «Вольво», показал на Сашку пальцем, и они, набирая ход, сначала быстро пошли, а затем побежали к нему.

Сашка, очнувшись, резко стал разворачиваться, не глядя назад, и машину тряхнуло, а он стал выворачивать руль, гоня от себя мысль так мягко на бордюр не наедешь это мент с палкой во рту, газанул, и вовремя – камень ударил в заднее стекло.

Господи, Родинка в центре этого ада, его Родинка.

Он бросил машину на кольцевой, на стоянке большегрузов. Бегом, через пустырь и гаражи, добрался до Липецкой. Перебегал от дома к дому, выглядывая из-за углов и подъездов, пропуская всех, пережидая, чтобы было безлюдно.

Ему везло. Люди сидели по домам. Стреляли из двух мест, от ментовки и со стороны «Перекрестка», где был выезд на ростовскую трассу и в центр. Он видел, как люди в квартирах, ловя паузы в стрельбе, заклеивают разбитые окна скотчем.

Родинка даже не поздоровалась. Открыла дверь и пошла назад, в комнату. Сашка почувствовал себя задетым.

– Можешь поздороваться, хотя… – начал, идя за ней, и осекся на пороге детской.

Никита лежал на кровати. Лицо его было белым, а под глазами темнели багрово-синие овалы. Голова была обмотана бинтом. Он спал или был без сознания.

– Господи, что с ним?..

– Вчера пошла в магазин. Не хотела его брать… – Глаша спрятала лицо в руки, не в силах говорить.

Сашка прошел в комнату и опустился перед кроваткой мальчика. Поднял руку, хотел его погладить, но остановился, испугавшись. На лбу сына, с левой стороны, трепетала жилка под белой кожей, уходя под бинт.

– Я не знала, что там творится. Я думала… – ей опять не хватило воздуха, – это все в телевизоре, а мы-то…

– Что случилось, Глаша?

– Мальчишки напали. Мы пошли к магазину, а там… Мы развернулись и пошли обратно, а надо было бежать, но я подумала, что если бежать, они, как собаки, почуют страх и побегут за тобой…

– Тихо, Родинка, тихо…

Он хотел обнять ее, она предостерегающе подняла ладонь – не надо, справлюсь сама.

– Уже подошли к дому, и тут из-за угла… Человек восемь-десять. Маленькие все, Саша, школьники, лет по тринадцать… Пьяные. Вырвали сумку, заставили сережки снять, кольцо. А потом… Старший, лет пятнадцати, – Глаша выпрямилась и посмотрела в сторону. Голос ее стал спокойнее, как если бы она рассказывала о ком-то другом, – сказал, что у меня красивые сиськи. Чтобы я показала.

– Ублюдки черножопые!.. – ярость вскипела в Сашке, он сжал кулаки, руки задрожали.

Глаша посмотрела на него удивленно.

– Саша, это наши мальчики были. Я их знаю половину. Они ходили ко мне на кружки. Ваня Полетаев на йогу, Кирилл Андрейченко на рисование, я его маму хорошо знаю. Я показала им грудь, Саша. Ничего страшного. Тогда он попросил меня догола раздеться, только не здесь, а за гаражами, рядом. Я его спросила, он понимает, о чем просит? Он дал мне пощечину. Ему пришлось на цыпочки подняться.

Она снова замолчала, опустошенная рассказом.

– Чай будешь, Саш?

Он кивнул автоматически, не понял, чего она хочет, занятый осознанием услышанного. Она пошла на кухню.

– Стой, какой чай, что дальше было?..

– Никита бросился на него. С кулачками. Кроха шестилетняя, защитник мамкин. – Она улыбнулась и тут же прикрыла нижнюю половину лица рукой, чтобы не зареветь. – Он ведь его почти побил, мой мальчишка… Тот даже руками стал закрываться, а Ника лупил его наотмашь, а я стояла, как дура… Потом они все на него набросились. Толпой били. Саша, объясни мне, это же наши дети, не инопланетяне какие-нибудь, они же с нами жили, день за днем, откуда в них это, как они могут малыша ногами…

– Успокойся, Глаша, успокойся!

Она замолчала. Не стала плакать. Слеза прокатилась по ее щеке, как собравшаяся из мелких одна крупная капля по стеклу, во время дождя.

– Меня как… перемкнуло. Помню как пятно, как не со мной. Накинулась на них и стала бить, скотов… Вот у меня видок был! Из подъезда Муртаза выбежал, консьерж, помог. Надо ему денег дать или вещи какие-нибудь… Кое-как Никиту домой на руках донесла. Думала, убили…

Теперь она всхлипнула и стала говорить дальше высоким голосом, растягивая слова и плача, не заканчивая предложение, а переходя на следующее и его тоже бросая на середине:

– Обтерла его, как могла, вроде дышит. Вырвало его. Стала звонить, но не едет никто, понимаешь? Слава богу, участковая, хорошая тетка попалась, по телефону меня… Сказала, на сотрясение похоже… Опять, в аптеку не пойдешь, что дома было…

– А где твой… – Саша с трудом удержался от мата, поймав его на самом краешке губ, – долбаныймуженек? Где Сергей? Отсиживается по своим… деревням?!..

– Не ори, – спокойно попросила Глаша, посмотрев на него так, словно впервые увидела, – ребенка разбудишь. А Сережа там, где и ты был. Не здесь. У вас, мужиков, всегда свои дела, важнее.

Потом пили кофе, курили. С ним она много курила, и вообще, становилась другой, не такой, как с Сергеем.

Он посмотрел Никиту. Ниже шеи тело мальчика было в синяках и кровоподтеках. Лицо или прикрыл, или по нему меньше попали.

– Ангел мой, – тихо, в платок прошептала Глаша.

Холодильник был полупустым. Порывшись в шкафах, Сашка нашел пачку спагетти, банку томатного соуса, чеснок и затвердевший кусок сыра. Он сварил макароны, посыпал их тертым сыром, достал из морозильника початую бутылку водки. Это он научил Сергея так пить, и Крайнев всегда держал там водку на случай, если Сашка заглянет.

Глашу развезло после третьей рюмки. До этого еще опилась валокордином, так что легло на старые дрожжи. Саша уложил ее на диван в гостиной, сунул под голову подушку, укрыл пледом. Он хотел поговорить, но сейчас было не время. Помял ступни, ее всегда это расслабляло, и он знал, куда жать, чтобы ей нравилось.

Проснулся Никита. Сашка покормил его. Мальчик чувствовал себя лучше, его больше не тошнило, но голова кружилась при малейшем движении. Они поболтали.

– Мы здесь задержались, – сказал мальчик.

– Здесь – где?

– В городе. Давно пора было к папе ехать.

Сашку передернуло от ревности. Может, сказать? Нет, не время, не сейчас.

– А мама хочет? Уехать?

– Да. Все время говорит.

Поев, Никита заклевал носом и опять задремал. Саша ушел в гостиную, сел на пушистый серый ковер, покрывавший комнату от стены до стены, и стал смотреть на спящую Глашу.

Неужели обманула? Какая же загадка управляет душой этой женщины, что даже за одиннадцать лет изматывающей, исступленной любви он не смог разгадать ее?

Не стал долго разглядывать Глашу – это казалось чем-то не очень чистым, чем-то исподтишка, будто он каким-то образом использовал ее беззащитность.

Пошел на кухню и выпил еще водки, понимая, что любовь проявляется острее не в момент физической близости, не в сексе и сплетении пальцев, не в стихах и балладах. Высшую любовь познаешь, охраняя сон своей женщины и ребенка.

К вечеру проснулись. Глаша чувствовала себя разбитой, и Сашка с трудом уговорил ее выпить пятьдесят граммов. Никита выклянчил у матери мультик. Она сдалась, решила побаловать, хоть и понимала, что нельзя ему сейчас. Сашка принес в детскую плеер, подсоединил к маленькому телевизору, и они втроем посмотрели «Тачки» и всего «Винни-Пуха». Вот от этого я бежал все эти годы, думал Сашка. И неужели случайный пьяный трах и гудящая с похмелья голова лучше того, чтобы сидеть с семьей, обнимая жену и сына, и смотреть мультики? Какой же ты дурак, Саша.

Никита долго не мог уснуть, выспался днем. Пока Глаша его укладывала, Сашка смотрел новости. Говорили, что все хорошо, но нельзя выходить на улицу. В Европе слажали только итальянцы, у них все вышло из-под контроля. Немцы были молодцы. Французы называли задержанных интернированными. Их лагеря были похожи на дешевые гостиницы, в каких Сашка жил студентом, путешествуя по миру с двумя сотнями баксов.

Показали репортаж из Африки. В Судане воевали племена. Вожди были убеждены, что богов можно остановить жертвенной кровью, и пленников с врагами вырезали всех.

Если бы богов можно было так умилостивить, думал Сашка!

Водка кончилась. В баре он нашел ликер и пил его из бутылки, не разбавляя. А, может, правы суданцы? Может, бог – алкаш? Только бухает не что-нибудь, а кровь, проливаемую в его имя? Все его существование всегда сопровождалось кровью, единственной причиной которой был он и его учение. Шесть тысяч лет он держался, бухал по две стопочки в столетие, иногда срывался, уходя в загул, как с тридцать девятого по сорок пятый. После Хиросимы подвязал, не больше пары пива, а сейчас его прорвало. Выдернуты зашитые торпеды, снята психологическая блокада, нет рядом ворчащей жены – и он хлещет кровь тоннами, и не может остановиться, пока не отключится и не грохнется на пол в своих небесных сферах.

– Поехали ко мне. Оставим ему записку.

Она молчала.

– Мы же собирались это сделать. Когда он там освоится. Ты говорила, ваш разрыв – дело решенное, и так будет легче, если сначала вы месяц-другой поживете отдельно. Для этого ты и согласилась с ним ехать. Помнишь, мы обо всем этом говорили?

Она опять молчала, и Сашка стал понимать, она ждет, чтобы он сам подошел к очевидному и озвучил его.

– Старая песня? Ты меня обманывала, не его? Правда, ехать собралась? Родинка, мы проходили уже! Не раз, не два. Помнишь, как после свадьбы ко мне прибежала? Мы – семья, я, ты, Никита, он ширма. Как бы мы ни разбегались, нам все равно вместе быть!

– Саша, говори тише. Я Никиту еле уложила.

Он замолчал.

– Я буду с Сергеем, я решила.

– А я все скажу, я не могу больше. Думаешь, он простит?

– Буду просить. А выгонит – к тебе не пойду. Хватит. Это болезнь, никакая не любовь.

Она пошла в комнату, примирительно коснувшись его плеча.

Сашка не признавал в Сергее соперника, даже был благодарен ему. За Сергеем было удобно прятаться. Сергей был тем, что мешало Сашке жениться, вопрос «а как же Сережа» останавливал их с Глашей от того, чтобы пойти дальше.

Но теперь Сашка понял, что все эти годы в Глаше шла борьба, и она не любила его, обманывая Сергея, а выбирала из них двоих, и теперь выбрала. Сашку изнутри ударило так, что перехватило дыхание. Гнев, ревность и обида охватили его. Он ощущал себя обманутым и преданным. Она изменяла ему со своим мужем.

Спокойно. Все это уже было, и это чувство не ново. Случалось и раньше – и каждый раз Родинка возвращалась. Надо переждать. Он не будет делать первого шага – женщины любят сильных, а тех, над кем властны – топчут.

Он будет терпеливо ждать, пока она придет сама. Но когда она будет готова, ему нужно оказаться рядом. Он поедет следом, и будет с ней.

Спали долго, порознь, проснулись после полудня. Сашка решил выйти. Выглянул с балкона. С одиннадцатого этажа понять ситуацию сложно, но он видел, что хоть вокруг грязно и нагажено, люди стали ходить по-другому. Медленно, иногда останавливаясь, будто ищут что-то. Как с похмелья.

Глаша просила не ходить. Он объяснил, что нужно побыть одному.

Вниз спустился пешком, из страха застрять в лифте. Сейчас не помогут.

Улица выглядела так, словно ночью по ней прошелся кортеж из мусорных машин, не собиравших мусор, а разбрасывавших.

Ближайшая аптека была на втором этаже «Перекрестка». Магазин грабили. Не хулиганы, а жители ближних домов. Они выбегали, прижимая к груди ящики с печеньем и коробки с чайниками. Бежали домой или к машинам. Работали семьями. Торопливо забросив краденое, бежали за новой порцией. Они напомнили Саше людей, заказавших в ресторане салат-бар и пожирающих его сколько смогут, по максимуму отработать уплоченные.

Старушка в берете плавно и величественно обходила суетящихся соседей, неся двадцать коробок клюквы в шоколаде. Уложила их одна на другую, и верхняя упиралась в подбородок. Встретившись взглядом с Сашкой, счастливо улыбнулась.

Сашка поднялся на второй этаж. Аптечный ларек за стеклянной стенкой был закрыт. Сашка спустился вниз, взял в магазине ведерко с замороженными шашлыками, самое тяжелое, что нашлось, поднялся и швырнул ведерко в стенку. Стекло осыпалось с приятным звоном, как сосулька с крыши.

Долго рылся в ящиках, постигая классификацию. Из списка Глаши нашел не все, но прошло много времени, и надо было идти к беспокоившейся жене.

Сашка усмехнулся. Впервые назвал ее женой, пусть про себя. Раньше боялся, а один вечер изменил его. Забота – вот что это, думал он. Другая сторона любви. Хорошо бы Сергей не вернулся.

Он спустился вниз и набрал продуктов: пучок вянущего салата, помидоры, сыр, масло, хлебцы. Остановившись у холодильника, взял креветок. Проходя мимо пустой кассы, задержался, порылся в кармане и положил на столик кассира две купюры. Женщина, тянувшая в каждой руке по пакету, а за спиной – набитый рюкзак, посмотрела на него как на идиота.

– Чтобы от вас, уродов, отличаться, – бросил Сашка.

Уже спускался по ступеням, когда на стоянку магазина влетел ментовский «Рейндж», и из него выбежали несколько милиционеров в голубых рубашках с короткими рукавами и дубинками. Мародеры бросились врассыпную. Уходили, кто догадался бросить краденое. Остальных били по ногам, почкам, ставили на колени, скованными руками за голову, и бежали дальше. Улица перед магазином покрылась коленопреклоненными людьми, как шахматная доска – фигурами посередине партии. Кто-то побежал, в кого-то выстрелили.

– На колени, руки за голову! – Сашка не понял, что обращаются к нему. Обернулся и увидел крепкого, бритого мента без фуражки, и, к счастью Сашки, без дубинки.

– Я здесь живу.

– На колени, бля, встал!.. – мент выхватил пистолет и нацелил в Сашку.

Сашка опустился сначала на колени. Пакеты с покупками держал на весу, чтобы не ставить на землю. Позой напоминал теперь футболиста, забившего гол, проехавшегося на коленях по траве с победно вздетыми руками.

Может и убить.

– Товарищ капитан!.. – донесся из-за спины знакомый, не сразу узнанный голос. – Товарищ капитан, я его знаю, он живет здесь, он не мародер.

– Одно другому. Ты кто?

– Я тоже здесь живу, Сергей Крайнев, вот права, посмотрите адрес…

Сергей дал капитану права, и пока тот смотрел, подмигнул Сашке.