Текст книги "Сабля и крест"

Автор книги: Олег Говда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Лис с Байбузом слушали внимательно, с трудом удерживаясь от восклицаний, которые то и дело готовы были сорваться с их губ. И только когда Тарас закончил рассказ, Семен произнес озабоченно:

– Трудное нам досталось дело, братцы. На авось хапнуть этот куш не удастся. Хорошенько обмозговать предстоящую баталию требуется. Ишь ты, как оно все завернулось, прямо как гусеница в листок… Стало быть, сам архистратиг православному воинству помощь оказать решил. О-хо-хо… Славно и печально это, хлопцы.

– Ты чего, Семен?! – удивился Байбуз. – Сами небеса на нашей стороне, а ты кудахчешь, словно наседка над цыплятами.

– Цыплята вы и есть, – вздохнул еще удрученнее Лис, доставая кисет и трубку. – Желторотые и пушистые… Неужто стал бы архангел Михаил в земные дела вмешиваться, если б мы своей силой могли с напастью справиться? Вот и выходит, по всему, что ждет нас битва с врагом многократно могущественнее, чем мы думаем. И хоругвь эту – обязательно найти надо. Иначе несдобровать… Вот только… – казак пристально посмотрел в глаза Тарасу. – Все ли ты нам рассказал, атаман? Не обижайся, но поведанная тобой история так и пестрит дырами, да на скорую руку приделанными заплатами.

– Ох, востер ты умом, Семен, – восхитился Куница-Павыч. – Лис, да и только. Лукавить не стану, кое о чем умолчал. Но, клянусь честью, с того боку беды не ждите. А только помощь, в нужную минуту. Ну, а что тайны до самого донышка не раскрываю – не обессудьте, она не только моя.

– Это ты меня, атаман, прости, – повинился Семен. – Язык, он хоть и в голове, рядышком с мозгами вырос, а бестолочь полная. Помело без костей, одним словом… Раз ты атаман, значит, только тебе решать: что остальным надобно знать, а о чем и промолчать не грех. Думаешь, кошевая старши́на обо всем на свете с нетягами да сиромахами советуется? Подставляй шапку… Иной куренной больше тайн с собой в могилу уносит, чем исповедник.

– Верно, – поддержал товарища Остап. – На то он и атаман, чтобы знать и кумекать: что к чему, зачем и когда?.. А наше дело, казацкое: сабелькой помахивай, люльку смоли, да – помалкивай…

– Вот-вот… – тяжело вздохнул Тарас и удрученно добавил. – В том-то и вся закавыка, что кумекать надо… А если все сразу, в одночасье навалилось и ничегошеньки понять невозможно? Тогда как? Разорваться мне что ли? И за Паньком уследить не помешает, и на Запорожье – с Непийводой повидаться тоже – спешно… Что посоветуешь, Лис? Скажи… коль, умнее…

– А чего тут сложного? – пожал плечами Семен. – Ты езжай себе на Запорожье, а мы с Остапом, тем временем постараемся Пасечника Панька выследить и поймать. Уверен: этот черт рядом с басурманами вертится. Одного не соображу: как потом тебе весточку передать? Где нам друг друга искать? Ведь ни того, что тебе Непийвода расскажет, ни куда следы беса заведут, я предсказывать не берусь.

'А я на что? – отозвался парящий в небе Василий. – Скажи казакам, что оставляешь меня с ними. И если надобность возникнет, то либо их к тебе, или тебя к ним, я привести сумею'.

– Беркута с вами оставлю… – повторил вслух Тарас. – Василий меня везде найдет. Скажете только: 'Ищи Тараса', а сами – следом скачите. Или меня дожидайтесь. Заодно, он вам выследить ордынцев поможет. Ему сверху далеко видать.

– Как же он узнает, что делать нужно? – удивился Семен Лис.

– Да все просто, – улыбнулся Тарас. – Если орел не беспокоится, значит – все в округе в порядке. А заметит опасность – заклекочет, а то и к вам спустится. Поймете, одним словом, не волнуйтесь. А если вам что от него понадобится, машите руками, а потом – и говорите с ним, как с человеком. Только слова выбирайте проще. Ум у птицы все же не человеческий.

'Но, но, атаман… – притворно возмутился опричник. – Не надо мне перья ерошить!.. А то обижусь и улечу… в ирей. Хотя, нечеловеческий ум можно трактовать и в том смысле, что огромный…'

– Ишь ты, – покрутил головой Байбуз. – Еще и орел ученый. Да, хорошо быть характерником. Жаль, научиться этому нельзя…

– Как знать… – пожал плечами Тарас. – Вон, с Пайдой у тебя самого все как хорошо получается. А я, к примеру, только месяц назад еще был свято уверен, что нежить и нечисть существуют только в бабушкиных сказках да суевериях. Даже домового и то ни разу толком не видел… – ведун помолчал, а потом задумчиво прибавил. – И, если честно, друг Остап, не отказался бы сменять все свое умение обратно – на прежнюю спокойную, размеренную жизнь. И чтоб бабушка жива была…

Глава шестая

Что-то было не так! Куница подошел к самому берегу реки и принюхался. Странно, но глаза его не обманывали – ни гарью, ни пороховым дымом в околице Сечи не пахло. И все-таки на душе у молодого ведуна было слишком неспокойно, чтобы совсем не обращать внимания на тревожное предчувствие. Прищурив правый глаз, Тарас попытался окинуть возвышавшуюся на острове крепость колдовским взглядом, но уже в следующее мгновение был вынужден отказаться от своего намерения. Он-то и пользовался этим умением всего пару-тройку раз, а тут были собраны вместе, даже не сотни – тысячи людей, которым по определению не суждено умереть от старости. Из-за такого количества всевозможных знаков и знамений, у него аж голова закружилась. Но то, что самой Запорожской крепости в ближайшее время ничего не угрожает, Куница все-таки сумел разобрать.

– И что ты по этому поводу думаешь? – поинтересовался ведун вслух, обращаясь к изящной, тонконогой кобылке, которую вел в поводу.

– Слишком тихо… – не очень внятно пробормотала в ответ кобылка, неспокойно вертя точеной головой с пышной, золотистой гривой. – Я бы даже сказала, атаман Тарас: тоскливо. Ускакать хочется…

'Прости, я мысленно. Говорить таким ртом слишком трудно… неудобно… – мгновение спустя возник в голове казака голос Галлии. – Чересчур много силы вокруг. Столько всего разного намешано, что и не разберешь сразу. Тут тебе и истовая вера в Спасителя, и откровенное степное шаманство, и нечисть…'

– Где нечисть? – встревожился Куница. – В Сечи?

'Нет, в саму крепость бесам не проникнуть. Там святое место. Искреннее. Меня и то прошибает… А вон там, у излучины, что-то притаилось в воде. И это не русалки, и не водяной… Видишь?'.

Тарас взглянул левым глазом на реку и отчетливо разглядел в полутора сотне шагов, за частоколом, в том самом месте, где запорожцы по обыкновению топили приговоренных к позорной смерти преступников, поднимающееся из глубины реки на поверхность мутное, багрово-красное свечение.

– Да, вижу… – подтвердил. – Плохое место. Надо будет сказать отцу Никифору, чтоб отслужил там молебен по загубленным душам и очистил от скверны… Ну, да ладно. За всем не уследишь. Да и некогда. Я пойду в крепость и попытаюсь найти Ивана Непийводу. Сам не понимаю, откуда берется эта уверенность, но явно чувствую: именно он поможет найти моего отца. А ты – жди здесь. По казацкому обычаю – женщинам вход на Сечь запрещен. И то, что ты, Галя, лошадкой обернулась, значения не имеет. Любой характерник вмиг обман раскроет, а тогда нам всем не поздоровится. И если для меня наказание может ограничиться киями, то тебя, как и любую другую девушку, запорожцы казнят без разговоров.

'Сурово… – невольно вздрогнула кобылка. – А если б я была твоей женой?'

– Ну, во-первых, ты мне не жена… – слегка покраснел молодой казак, – и не будешь, поскольку я уже с другой девушкой помолвлен. А во-вторых, это не имеет значения. Женщинам на Сечи делать нечего!..

'За что ж казаки так женщин невзлюбили?'

– Потому, что от вас все раздоры идут. Даже из Рая Адам был из-за Евы изгнан. А о том, что красивая девушка может даже побратимов поссорить, лучше вообще не упоминать. Ну, а войску подобная морока совсем ни к чему. Вот и ввели на Низу такой закон. От греха подальше…

'Жаль. Мне кажется, что когда воин знает, что рядом есть та, которая и раны перевяжет, и за добром приглядит, покуда он отдыхает, ему больше сил для сражения остается. И что помолвлен ты с другой, не беда… – мысли девушки звучали в голове Куницы вроде всерьез, но и с легкой насмешкой. Так, как девушки разговаривают с понравившимися им парнями, мол, понимай сказанное, как хочешь, а правду только я знаю. – У нас, атаман Тарас, каждому мужчине Коран четырех жен разрешает. А такому багатуру, как ты, еще и гарем наложниц завести можно'.

– Тьфу на тебя, душа басурманская, – сплюнул в сердцах Куница. – Баба есть баба. Одно на уме. Только ты забыла, что жениться я на тебе смогу, только если ты христианство примешь. Вот. А эта вера многоженство запрещает. Так что не морочь мне голову и жди здесь!.. Ничего не опасайся, конокрадов, как и всех иных воров, на Запорожье нет. Помимо всеобщего презрения, всякий, уличенный в посягательстве на чужое добро, будет привязан к позорному столбу на сутки, и каждый казак волен один раз ударить его по спине кием. Еще не было случая, чтобы кто-то из осужденных выжил. Вот и не воруют… – Тарас помолчал, задумавшись, к чему это он. – Ага, ну вот. А я обернусь так быстро, как только сумею…

'Хорошо, атаман Тарас. Как скажешь…'

– Вот и славно… – Куница поправил пистоли и зашагал к парому.

Немного вниз за порогами, как раз там, где впадает в Днепр неторопливая Томаковка, угнездился высокий остров. Говорили старики, что это не в меру проказливая по весне речка приносила вместе с вешними водами песок и камни и словно в шутку взгромоздила кусок суши посреди быстрого и широкого речища Днепра. Точно так, как порой малые дети, озорничая, делают пакости старшим.

С северной стороны остров омывал пролив Ревун, закрывали от непрошеных гостей два болотистых озера и такой же илистый Чернышевский лиман. А с юга шмат суши огибало неторопливое, но глубокое Речище и очень широкие, раскинувшиеся на несколько верст плавни. Понравился остров запорожцам своей неприступностью, вот и остановились они здесь, после того, как пришлось покинуть, уничтоженный басурманами городок на Хортице. Остров Буцким [1]1
  от буць* – беглец


[Закрыть]назвали, а выстроенную на острове крепость – Сечью Томаковской [2]2
  В действительности, к описываемым в романе событиям, Запорожская Сечь находилась уже на острове Базавлук, в месте впадения в Днепр, Чертомлыка, – но мне очень нравиться именно это место. Прим., автора


[Закрыть].

Обычно в это утреннее время, когда летний зной еще не слишком докучал, жизнь в казацкой крепости бурлила, как кулеш в котле. Все запорожцы находили себе какое-то занятие, откладывая безделье на более позднее, послеполуденное время, когда от жары и сытного обеда станет лень не только заниматься чем-то стоящим, а даже в шинок сходить или в воду окунуться. Но сегодня все было иначе…

В кузницах, где только сейчас и работать, пока в воздухе еще витает остаток ночной свежести, кузнецы даже не разжигали горны, а всего лишь вяло постукивали молотками по холодному железу. А сами казаки то там, то сям толпились небольшими кучками, при этом – без присущего их бесшабашной натуре раскатистого хохота и зубоскальства, а всего лишь негромко переговаривались промежду собой.

Дед Карпо, самый старый и уважаемый кошевой кобзарь, хоть и сидел на своем неизменном излюбленном месте, напротив корчмы Мойши, но тоже перебирал струны бандуры не в залихватском 'гопаке' или искрометной 'метелице', а так, словно покойника отпевал.

А причиной столь необычного поведения запорожцев был кряжистый седоусый казак, который, опустив гладковыбритую голову и сильно прихрамывая обеими ногами, понуро брел к лобному месту. Казака, обнажив сабли, сопровождали два сердюка. Что делалось только в самых исключительных случаях, чтоб не допустить самосуда над преступником. Хотя вряд ли нашелся бы во всей Томаковской Сечи кто-либо, желающий смерти Ивану Непийводе, несмотря на нелепое и страшное обвинение, которое старый запорожец сейчас нес на своих плечах.

Засмотревшись на зловещую процессию, Куница не заметил, как налетел на другого казака.

– Тю, Куница, ты шо глаза дома забыл? – услышал Куница знакомый голос.

Тарас оторвал взгляд от согбенной фигуры Непийводы и с удовольствием заключил в объятия давнего приятеля Андрея Цыпочку, вместе с которым его принимали в новики.

– Здорово, Андрейка! Забудешь тут… Что у вас случилось? Почему Ивана под саблями ведут?

– Беда, Тарас… – вздохнул запорожец. – Веришь, язык сказать не поворачивается…

– Ну же, не томи.

– Иван… вчера ночью… с пьяных глаз… Остапа Несмачного убил… Побратима своего.

– Брешешь! – воскликнул ведун. – Быть того не может! Ни в жизнь не поверю: чтоб Непийвода мог такое содеять! Ошибки нет?

– Если б так. Все на него указывает… Да что там говорить, – махнул рукой Цыпочка. – Судья уже и приговор вынес. А кошевой утвердил.

– И что присудили?

– Да ты что, Куница, совсем при хозяйстве обабился? – возмутился Цыпочка. – Обычаи позабыл? Сам не знаешь?! А пока Непийвода постоит до вечера у позорного столба, чтоб каждый желающий мог ему в лицо плюнуть.

– Да знаю я… – проворчал Тарас. – Просто подумал, может, старши́на учтет былые заслуги казака. А что сам Иван говорит?

– Клянется, что невиновен… Но на Библии присягу давать отказался. Говорит, что сильно пьян был, а потому до конца не уверен, а раз так – то отягощать душу еще одним грехом не хочет.

– Слушай, а если он действительно невиновен? Это ж не какой-нибудь приблуда, а сам Непийвода!

– То-то и оно… Никому не верится, но слишком уж многое на Ивана указывает. А сам он, когда его нашли, был пьян, как чоп от винной бочки.

– А подробнее?

– От подробностей, Куница, у меня в горле пересохнет…

– Обязательно налью, – пообещал Тарас. – Только давай сперва с Иваном разберемся. Хоть убей, не верю я, что Непийвода мог на казака руку поднять. А тем более – на побратима. Каким бы пьяным он при этом не был. Рассказывай, Андрейка, рассказывай…

– Ну, в общем так… Под утро, еще затемно, дед Карпо поднял шум своей бандурой. Ты же знаешь, он в басурманском плену не только зрение, но и голос потерял, шепчет еле слышно. Но уж если захочет, то и мертвого своим бренчанием разбудит. Первым на переполох подоспели Павло Карапуз и Дмитрий Швырка. Им и поведал дед Карпо, что слышал, как казак казака убил! Старый даже указал, в какой стороне труп искать. Кинулись туда – а там и в самом деле мертвый Остап Несмачный лежит. С ножом Непийводы в спине. Ты же знаешь Иванов нож, другого такого нигде нет. Козья ножка вместо рукояти и окованное серебром копытце. А по упору для пальцев надпись 'Храни мя Господи'. Спутать невозможно.

– И все? – удивился Тарас. – Заслуженного казака признали убийцей только из-за ножа?

– Знаю, знаю, что ты хочешь сказать… – остановил Куницу Цыпочка. – Нож могли украсть. Или потерял где…

– А то…

– Нет, Иван сам признал, что вчера вечером нож еще был у него. Но и это не самое важное. Кому, как не казакам знать, что в корчме иной раз такое случается, что и не разберешь. Но в кулаке покойника был зажат нательный крестик с оборванным шнурком. А на шее у Непийводы – вместо крестика, еще свежий, не утративший красноты рубец.

– Это серьезнее… – согласился Тарас. – Неужто Иван и в самом деле во хмелю рассудок потерял?

– Похоже на то… – пожал плечами Андрей.

– И все же не верится! Не мог Иван этого сделать, не такой он человек!

– Не горячись, друг, – положил Цыпочка руку Кунице на плечо. – Я ведь еще не закончил… Самая большая беда в том, что дед Карпо хорошо слышал шаги идущих людей, и уже поклялся на библии, что одним из двоих был именно Непийвода. И в этом случае, как и с ножом, подвела Ивана характерная деталь в одежде. Помнишь серебряные рубли, в которые они с Максимом Секачом стреляли на спор со ста шагов?

– Помню. Непийвода тогда выиграл у Максима двенадцать целковых…

– Верно. Десять пропил в шинке с братчиками, а из двух оставшихся смастерил себе шпоры. Вот их звон и распознал дед Карпо.

– М-мм да, – поскреб подбородок Тарас. – Не повезло Ивану. Все супротив него указывает.

Непийвода тем временем уже доковылял до лобного места, и сердюки принялись привязывать его к столбу.

– А чего Иван так хромает? Били? – поинтересовался Куница.

– Да ты шо, Тарас, окстись… Кто ж на Непийводу руку подымет? Его и к столбу привязывать не хотели, все равно никто не ударит и не плюнет… А хромает? Говорит – сапоги жмут…

– Угу… Ну, пойдем к Ивану что ли?

– Зачем? – посуровел лицом Цыпочка, цепко хватая Куницу за локоть.

– Теперь ты сдурел, Андрейка, если решил, что я Ивану бесчестье словом или делом нанести смог бы. Поговорить мне с ним надо. Важно это…

– Так нельзя же, Тарас. Сердюки все равно прогонят.

– Не прогонят. Я волшебное слово знаю… Ты только, это, Андрейка, ничему не удивляйся и не вмешивайся. Даже если тебе мои слова глупыми или странными покажутся. А равно – и поступки. Хорошо?

– Что ты задумал, Куница? – загородил шлях товарищу Цыпочка. – Погибнешь, дурень! И Ивана не спасешь, и сам головой поплатишься!

– Да не волнуйся так, братка, все будет хорошо… Я ж не глупого батьки сын, чтоб на рожон переть.

– Эх, где наше не пропадало, – решительно ударил руками об полы молодой запорожец. – Была, не была! Я с тобой, Тарас! Пошли! Я ведь, как и ты, тоже не верю, что Непийвода каином братоубийцей стал.

– Ты только наперед батьки не суйся, а то все испортишь… Добро?

– Считай, что обзавелся еще одной тенью, – уверил Тараса тот. – Куда пойдешь – я следом. И не обращай на меня внимания. Можешь даже наступить, если для дела понадобится.

* * *

Иван Непийвода, за несколько последних часов потемнел лицом и наверняка поседел бы еще больше, если б и так не был белым, как лунь. А в обычно веселых, насмешливых глазах казака поселилась необъятная печаль.

– Здорово, дядька Иван, – поздоровался с ним Куница, приглядываясь старому запорожцу левым глазом и с радостью отмечая, что нет на нем Каиновой печати. – Как же ты так опростоволосился-то?

– Не виновен я, хлопец… – неизвестно в который уже раз за сегодня, и совершенно безнадежно пробормотал Непийвода.

– А ну, осади! – вскинулся один из сердюков. – Хочешь плюнуть или ударить – это можно… Закон не возбраняет, а лясы точить с татем запрещено.

– Больно надо мне с убивцем разговаривать, – отмахнулся от стража Куница. – Сапоги с него хочу снять…

– Зачем? – удивился Богдан Комар, второй охранник. Рослый и сильный, но не слишком смышленый.

– Ну как же, – охотно объяснил Тарас. – Разве ты, Богдан, не знаешь, что вещи казненного приносят удачу? А Ивановы сапоги как раз мне по ноге будут.

– Почему не знаю? – сделал обиженное лицо Комар. – Конечно знаю… В городах, слыхал, веревка повешенного очень дорого ценится. Вот после казни и приходи…

– Хорош совет… – вытаращил глаза Куница, постучав при этом себя кулаком по лбу. – Друг ты мой сердечный Богдан, а не напомнишь при случае: как на Сечи поступают с теми, кто своего товарища убил?

– Знамо как, – степенно ответил тот. – Хоронят вместе с убитым, живьем под гроб покойника положив.

– Ну, и как я потом, по твоему совету, после казни из могилы сапоги достану? Соображение имеешь?

– Незадача… – согласится тот и усмехнулся, довольный собственной догадливостью. – Так вот зачем ты их с него заранее снять хочешь. Ох, и хитер ты, Куница! А с виду и не скажешь…

– Ты, Богдан, тоже неплохо простачком прикидываешься… – грубовато подольстился к недалекому сердюку Куница. – А сам как легко меня раскусил?.. Так что, не возражаешь: я возьму обувку?

– Бери, – махнул рукой разомлевший от похвалы Комар. – Разговаривать с татем нельзя, а раздевать его никто не запрещал. Эх, вот незадача. Почему мне первому в голову не пришла мысль добрыми сапогами разжиться?.. Может, поделимся?

– Это как? – изумился Куница. – Тебе левый, а мне правый?

– Можно и наоборот…

– А много ли толку в такой обновке? Кому, кроме одноногого калеки один сапог в прибыток станет? Или ты в ближайшей битве рассчитываешь ногу потерять? К ворожее ходил? И что она тебе предсказала? Какую именно ногу тебе отрубят? Или ее ядром оторвет?..

– Тьфу-тьфу-тьфу! Типун тебе на язык, Куница! Скажешь же такое… Аж жаром проняло!

– Нет? А я было подумал… Ну, ладно, тогда я вот что предлагаю… – не стал спорить с сердюком Тарас. – Чтоб по справедливости… Я возьму сапоги, все-таки тебе они малы будут, а мне – как раз впору, а на твою долю придутся серебряные шпоры. Годится?

– Годится… – повеселел Комар.

Не теряя больше ни минуты, а то вдруг сердюк еще что надумает или передумает совсем, Тарас присел у ног Непийводы и быстро стащил с приговоренного к смерти казака оба сапога.

– Благослови тебя Пречистая Дева, парень… – облегченно вздохнул тот, недоуменно взирая на свои, покрученные и побелевшие от недостачи крови, пальцы ног. – Ума не приложу, что с ними случилось. Но жали изверги так, что я уже о казни, как об избавлении от мучений думал. Не казацкая обувка, а истинно испанское приспособление для пыток.

– Мужайся, дядька Иван, теперь все хорошо будет… – быстро шепнул взбодрившемуся запорожцу Тарас и отступил раньше, чем сердюк успел открыть рот.

– Разговаривать…

– Забудь, Богдан, – подмигнул насупившемуся Комару ведун. – Пойду обновку примерять. Если окажется впору – вечером с меня магарыч. Приглашаю… Заодно и шпоры заберешь.

– Добро, – кивнул тот, озабоченно поглядывая на серебряные украшения сапог. – Не забудь только…

Но Куница уже его не слушал, шагая прочь и увлекая за собой Андрея Цыпочку, так ничего и не понявшего из разыгранной перед ним сцены.

– Куда ты спешишь? – попытался вырваться из рук Тараса тот. – Мы же ничегошеньки не сделали! И зачем тебе Ивановы сапоги? Я как-то раньше не замечал за тобой такой страсти к наживе.

– Терпи, Андрейка. Я еще не до конца уверен, но думаю, что именно в сапогах мы и найдем ответ на один из вопросов. Только, наши с тобой голоса будут слишком тихие на Кошевой Раде… Поэтому, Цыпочка, дуй за отцом Никифором и тащи его в наш курень. А я тем временем куренного атамана подготовлю. Вот когда они оба свое слово на защиту Непийводы выскажут, шансов на то, что его услышат, будет гораздо больше.

– А если поп не пойдет? Они ж в церкви Остапа отпевают…

– Скажешь: дело жизни и смерти! А упираться станет – тащи за шиворот! Под спасение собственной души, прошу! Нам в бирюльки играть некогда, вот-вот похорон начнется!..