Текст книги "Оружие Возмездия"

Автор книги: Олег Дивов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Двенадцативольтовым?

– Ха! Двадцатичетырех.

– О, ужас. Он был штангистом?!

– Он был псих, – повторил Косяк. – В больницу с грыжей увезли.

– Кого из вас? – уточнил я на всякий случай.

Косяк рассмеялся. Потом сказал, что со мной в лесу довольно весело, но вообще тут очень скучно.

– А я бы здесь пожил до холодов. Обожаю лес.

– Да что тут делать?! – изумился Косяк.

– А в бригаде что делать? Тебе там, может, не скучно, а я каждый божий день наблюдаю, как моему призыву – кулаком в грудину да сапогом по заднице.

– Тебя-то не трогают.

– Ребят жалко.

Косяк подумал и сказал:

– Дивизион у вас конечно… Долбанутый. Придурок на придурке. Одно слово – болото.

– Ага. Слышал поговорку: «Отчего в третьем дивизионе болото? Потому что в четвертом – трясина!»

– Ну-ну! – Косяк почти обиделся. – Иди печатай. Командир пишущей машинки!

– Есть, товарищ дежурный по штабу! Ладно, не злись. Ваш Исламов, конечно, тот еще товарищ… А в остальном ребята из четвертого нормальные.

– А ваш Арынов – вообще… Как вы его терпите? Я бы убил.

– Была такая идея, – сказал я небрежно. – Просто мы не придумали, куда девать труп.

– Шутишь? – спросил Косяк недоверчиво.

– Шучу, – ответил я нейтральным тоном. – Пойду в самом деле печатать. Ты не устал ходить на кухню?

Косяк помотал головой. Я полез в кунг.

Мы и правда не знали, как спрятать труп. Убийство не планировалось заранее, но мы всерьез обсуждали, что делать, если кто-то сорвется и придушит гаденыша.

Увы, наша «седьмая площадка» была плотно заселена войсками. Всюду шлялся народ, всюду были глаза. Под любым кустом валялся дрыхнущий бездельник, на чердаке казармы прятались от дедов молодые, даже подземные коммуникации были обжиты.

Отмазка-то простая: боец не вернулся из самоволки. А вот с телом проблема. Не закапывать же его в парке, там собак полно, вдруг примутся выть на могиле. Выносить в город – почти гарантированная засветка по дороге. В общем, мы решили, что глупо идти «на дизель» из-за такого дерьма, как Арынов. Все равно его на гражданке убьют рано или поздно…

В кунге я несколько минут сидел, закрыв глаза. Даже здесь от дедовщины не спрячешься, не забудешь ее. Дикая, невообразимая ситуация, когда нельзя элементарно дать в рыло негодяю – потому что в ответ прибегут десять и начнут тебя метелить почем зря. И никто не заступится, и скрыться некуда. А кто-нибудь из дедов потом еще скажет: ты же умный парень, на фига рыпаешься?

Со зла вдруг захотелось есть.

* * *

Документы были готовы к обеду. Штабной солдат и Косяк с двумя котелками еды появились у кунга одновременно. Увидев, кто тут ходит на кухню, солдат окончательно уяснил: я – Очень Важная Персона. От смущения он быстро выхватил у меня бумаги и удрал, даже не взглянув, все ли правильно напечатано.

Когда мы уселись в кунге и запустили ложки в кашу, Косяк вдруг заявил:

– Вот хожу я тут, гляжу на этот цирк и думаю: а что будет, если на нас вправду нападут?! Жопа ведь будет.

Об этом в ББМ хоть раз задумывался каждый. Мы, так сказать, знали имена своих врагов и имели представление, с чем кого из них едят. Турки и итальянцы нас не смущали ни капельки, а вот восьмой авиадесантный корпус ФРГ вызывал беспокойство, потому что мог случайно авиадесантироваться нам на головы. Это он на учениях выбрасывается туда, где его легко прихлопнуть. А вот как свалится прямо сверху, тогда одно из двух: либо нихт шиссен, либо бригаден капут.

Теоретически, с нами шутки плохи. У нас есть на складе атомные снаряды и мины – бабах! – украсим пейзаж Украины красивыми грибочками, пусть порадуются люди перед смертью хоть чуть-чуть. Но практически спецбоеприпасы не «окснаренные», то есть не окончательно снаряженные, и пока взрыватели привинтят, всякое может случиться.

Но это вообще лирика. А физика такова, что боеспособность армии в целом весьма сомнительна. Советская Армия слишком неповоротлива, в ней слишком вольготно живется дуракам и перестраховщикам, она слишком много сил тратит на хозяйственные работы. Если бойцы хорошо обучены, это личная заслуга их командиров, а не системы в целом. А про моральный дух и говорить-то неприлично. Большинство украинцев из ББМ уверено, что в случае войны Украина моментально выйдет из СССР. То же самое говорят наши грузины и абхазцы: мы не собираемся воевать за русских, нам давно пора отделиться и вступить в НАТО. Вряд ли это собственные мысли девятнадцатилетних мальчишек – они повторяют то, что слышали от родителей. Вот вам и Советский Союз. Хорошо, казахов и узбеков никто не спрашивает, а то удавиться впору. «Союз нерушимых республик свободный – и так далее…»

Я и раньше удивлялся, какого черта у нас одинаковые паспорта, а в армии окончательно перестал это понимать. Живут в СССР люди, которые откровенно презирают русских, считают полными дураками, но пользуются с ними одинаковыми правами. Живут по сравнению с русскими богато – отчего дополнительно презирают их. Ну и чудненько, пускай отделяются. А мы останемся в России – сообразим как-нибудь на троих с татарами и евреями. И поглядим, чем все кончится.

А с кем лично подружились – будем друг к другу в гости ездить…

Косяк прожевал и сказал:

– Думаю я, Украина воевать не станет. Она сразу отделится, вот увидишь. Выйдет из СССР. Не веришь?..

– Нас с тобой это вообще не касается.

– Почему?!

– Главное в профессии самоходчика – вовремя смыться, – непомнил я. – Мы «по войне» уходим в лес и там ждем личный состав. Пока бригада развернется, либо боевые действия закончатся, либо будет уже ясно, кто кого. Если НАТО выиграет, нас прямо в лесу возьмут тепленькими. Потом ты домой отправишься, а я в концлагерь. А коли наша возьмет, фиг Украина отделится, придется воевать заодно.

Косяк подумал и решил:

– Да и хрен с ним!

* * *

Майор Афанасьев и капитан Дима Пикулин появились через час после обеда, розовощекие и оживленные. Залезли в кунг, покопались в бумажках, позвенели стеклянным, вышли – капитан нес туго набитый портфель, – и направились к нам.

Афанасьев достал нож, раскрыл его, полюбовался лезвием, закрыл и со вздохом протянул Косяку.

– Понял?

– Так точно, товарищ майор!

– Тогда вперед!

Косяк мигом преобразился. Он едва не подпрыгивал от возбуждения.

– Ты ведь умеешь не только веники вязать?

– Конечно, – сказал я, принимая нож.

Косяк сунулся в кунг за картошкой и громко присвистнул.

– Во дают! Гляди!

На столе появилась, откуда ни возьмись, стопка алюминиевых мисок. Четыре штуки. Не иначе, из столовой увели.

Я сел чистить картошку. Косяк ушел за водой. Вернувшись, он достал из кунга нашу канистру, опорожнил ее под дерево, понюхал горловину, выругался и ушел снова.

Когда набралось достаточно картошки, мы понюхали свежую воду из канистры, по очереди выругались, и я стал мыть картошку водой из чайника.

– Теперь гуляй, а я сделаю нам поджарочку, – сказал Косяк, забирая нож. – Или не гуляй, смотри и учись.

Я взял из кабины приемник и, объяснив, что сверху лучше видно, полез на крышу кунга.

Смеркалось. Косяк внизу колдовал над сковородкой, временами ахая и охая от наслаждения. «Нет, ты погляди! – кричал он мне. – Да ты спустись и понюхай!». «Верю, верю», – отвечал я. На крыше было слишком хорошо, чтобы разделять его кулинарные восторги. Привольно было.

Очень твердо ступая, пришли офицеры. Портфель капитана Димы Пикулина стал заметно тоньше. Афанасьев, поддавшись уговорам Косяка, посмотрел на еду и понюхал ее. Выразил одобрение. По тому, как медленно и вдумчиво он выговаривал слова, я понял: ББМ отстрелялась успешно и уже минимум дважды обмыла результат. Сейчас остальные, кому мы обеспечили прорыв, тоже отстреляются – и начнется.

Оставив портфель, офицеры удалились в лес и пропали. Вместо них явился посредник. Тоже посмотрел на еду и понюхал ее. И тоже исчез.

В темноте бачок на треноге, под которой билось пламя, выглядел фантастически – будто летающая тарелка на старте. Рядом нервничал Косяк: уже пора было раскладывать ужин по мискам.

Офицеры вышли к машине, ступая еще тверже, чем раньше, едва не строевым шагом.

– Готово? Давай! – скомандовал Афанасьев и полез в кунг.

Косяк снял с треноги бачок и поставил чайник, я принес миски.

На какое-то время в полевом штабе самоходно-минометного дивизиона воцарилась абсолютная тишина. Только в кунге через одинаковые промежутки времени негромко бурчали и звонко чокались.

На свежем воздухе любая еда вкуснее, но Косяк и вправду сумел из обычной картошки с тушенкой сделать нечто особенное.

Я жевал, подсматривая, как и чем живет лес. Почти однородный при свете дня, теперь он стал чересполосицей темноты и света, тишины и звука. Светлые полосы тарахтели дизелями на холостых оборотах, шумели музыкой, иногда взрывались хохотом. А полосы отчуждения были темны кромешно, и я думать не хотел, как товарищи офицеры их преодолевают, гуляя из штаба в штаб.

Из-за деревьев возник посредник. Траектория его движения напоминала противолодочный маневр, который вот-вот перейдет в противозенитный.

– Прятного п-петита, – сказал посредник и постучался в кунг.

– Угу, – отозвались мы, жуя.

Посредник скрылся в кунге. Там начали бурчать громче и чокаться звонче. Потом высунулся капитан Дима Пикулин и спросил:

– А ничего не осталось?..

– Осталось-осталось! – заверил Косяк.

– Тогда сполосните вот тарелочку и положите…

Когда миска с едой отправилась на стол, Косяк заглянул в бачок и сказал:

– Давай-ка еще рубанем. Пока они добавки не захотели.

И мы еще рубанули.

– А теперь чайку!

Дверь кунга распахнулась, вниз спрыгнули наши и встали у лесенки, раскинув руки.

– Готов! – доложил майор Афанасьев.

– Ура! – крикнул посредник и выпал из двери.

Странно, как они умудрились его не поймать. Наверное, чересчур старались. Впрочем, он не особенно расстроился.

Посредника отряхнули, надели фуражку на голову, взяли под руки и куда-то повели.

– А чай?! – воскликнул Косяк почти обиженно.

Афанасьев, не глядя, отмахнулся, из-за чего вся троица чуть не рухнула.

– Ну и ладно, – сказал Косяк. – Нам больше достанется!

Афанасьев оглянулся, погрозил пальцем – и троица скрылась во тьме.

Мы напились чаю, вымыли посуду, Косяк забрался в кабину, а я опять на крышу. Косяк наконец-то был счастлив. А мне и раньше было хорошо.

Офицеры вернулись заполночь – я как раз успел прослушать любимую передачу.

– Штаб! Стройся! – рявкнул Афанасьев.

Косяк выскочил из кабины, я кубарем скатился с крыши. В официальных ситуациях – когда начальник требует построения – докладывать полагалось мне: несмотря на равные звания, я был старше Косяка по должности. Мы с ним на пару составляли минимально необходимый экипаж боевой машины. Косяк давно не водил миномет, а я ни разу толком из него не выстрелил. Но шутки шутками, а мы и правда могли выгнать «Тюльпан» на огневую, развернуть, зарядить – и шарахнуть по клятым натовцам. Вдвоем это просто дольше, чем вшестером.

– Равняйсь! – скомандовал я.

Мы изобразили подобие строя. Афанасьев, конечно, валял дурака, но мы не имели ничего против свалять дурака в ответ.

За спиной майора капитан Дима Пикулин мелко хихикал и широко пошатывался.

– Смирно! Товарищ майор, за время вашего отсутствия…

– Вольно. Товарищи сержанты. В связи с успешным окончанием командно-штабных учений… Хм… М-да…

Тут Афанасьева заклинило. То ли он забыл, чего хотел, то ли передумал, то ли стоя задремал.

Капитан разрядил обстановку. Он просто обнял Афанасьева за талию и потащил в кунг. Майор сразу очнулся.

– Вольно! Разойдись! Отбой! – провозгласил он. – Всем отбой! Всем спасибо, молодцы!

Мы с Косяком переглянулись.

– Ты Афоню и Диму дольше знаешь. Как думаешь, ББМ четыре балла поставили или все-таки пять? – спросил я.

– Это пять! – убежденно сказал Косяк.

* * *

Утром спали долго. Полевая кухня уже готовилась сворачиваться, когда Косяк до нее добрался, но кашки пару котелков он там раздобыл. Позавтракали, выпили чаю, начали не спеша упаковываться. Я грустил. Мне страсть как не хотелось возвращаться в казарму. Все-таки находиться круглосуточно в компании ста с лишним человек – тяжкое испытание для психики. Надышавшись лесом, я это понял еще лучше. С другой стороны, и на том спасибо, некоторые всю службу в казарме сидят.

Я курил, глядя в лес, когда подошел Афанасьев и сказал:

– Значит так, товарищ младший сержант.

– Да, товарищ майор.

– У Косяка неподалеку родители живут. Получится небольшой крючок, но заехать в гости можно. Переночевать. Рассказывать про это в бригаде не надо. Понял? – Афанасьев сделал очень страшные глаза.

– Мне болтать об этом просто невыгодно, товарищ майор, – честно сказал я. – А то старший призыв от зависти на стенку полезет.

– Тебя ведь больше не трогают. Ты их… Утихомирил.

– Ну, вот я их и не провоцирую лишний раз.

– Значит, договорились?

– Слово.

– Тогда поехали. Косяк! Заводи!

Косяк завел, и мы поехали из леса.

Я уложил стопкой в углу кунга четыре матраса, упал на них, замотался в четыре одеяла и сладко заснул на четырех подушках. Проснулся от голода. Похоже, я в лесу разъелся, и теперь жевать хотелось постоянно.

Еды было много. Для начала следовало прикончить остатки утренней каши. Я насыпал себе полную миску, сел за стол и принялся наворачивать за обе щеки, поглядывая в окошко. Машина катилась по шоссе, вокруг были поля, за ними – то лесок, то деревенька. Идиллия.

И тут долбануло в распределительном щите.

У двери кунга, в самой его корме, за вещевым шкафом, был еще шкафчик, битком набитый хитросплетенными проводами. Сейчас там, по идее, не было нагрузки, но распределительному щиту забыли об этом доложить – и в нем со страшной силой замкнуло. Раздался громкий хлопок. В кунг выплеснулось облако черного дыма с отвратительным запахом горелой пластмассы. Дым был настолько плотный, что я ослеп. Защипало глаза.

Понятия не имею, почему я не бросил миску с кашей. Видимо, инстинктивно подхватил ее со стола. Так или иначе, я прыгнул к двери, крепко сжимая миску в левой руке. Растопырился в проеме, чтобы не выпасть наружу – рефлекс самоходчика, – и правой толкнул дверную ручку, вниз и от себя.

Прочихался, прозрел – и обомлел.

Дорога была узкая, и наш «Урал» собрал за собой порядочный хвост гражданских легковушек. Теперь представьте реакцию их водителей.

Нет, вы представьте. Едет перед вами простой военный грузовик с железной будкой вместо кузова. Неожиданно в корме будки распахивается дверь. Из двери вырывается черный-пречерный дым. А в этом черном-пречерном дыму стоит парень в черном-пречерном комбинезоне. И в одной руке у парня алюминиевая миска.

Вы бы видели, какие глаза были у водителя передней машины в колонне. Мне показалось, они заняли все лобовое стекло.

Смущенный, я убрался назад, поставил миску на стол и осторожно сунулся к шкафчику. Там вроде не горело. Дым из кунга вытянуло вмиг. Я приоткрыл дверцу шкафичка, полюбовался на оплавленные провода, стал искать предохранитель и вроде бы нашел его. Вроде бы предохранитель вроде бы сработал штатно. Развития пожара можно было не опасаться. Доложить об инциденте – успеется. Я с облегчением выдохнул. Обернулся, помахал гражданским водителям, захлопнул дверь. Стараясь не думать о том, что мне здорово повезло. Кунг это «кузов универсальный несгораемый герметичный», в данном случае битком набитый горючими материалами. Включая мою куртку на вате. Задымление было такое, что либо распахивай дверь настежь, либо отдавай концы. В случае настоящего пожара я бы, открыв дверь, только поддал огню кислорода – и полыхнуло бы прямо на меня. Следующей фазой поездки в гости к Косяку стало бы катапультирование вашего покорного слуги на дорогу. Какой там, к черту, огнетушитель. Тем более, он сто раз просрочен.

Пожарный норматив покидания кашээмки: за пятнадцать секунд пролезть сквозь весь МТ-ЛБу – войдя через люк механика-водителя, выйти через кормовой. На первый взгляд, для этого требуется грация ленточного глиста. Но когда привыкнешь к машине, запомнишь все острые углы, то и за десять секунд управишься.

Я снова уселся за стол и занялся остатками каши.

Кто бы мог подумать, что назавтра кунг попытается убить меня другим способом, куда более коварным.

Впрочем, он, сволочь, не на того напал.

* * *

До деревни Косяка добрались уже в сумерках. Остановились возле типичной хаты-мазанки, и наш водитель скрылся в ней. Скрылся надолго.

Мы с офицерами бродили у машины. Я доложил Афанасьеву об инциденте с распределительным щитом. Майор поглядел на меня так, будто я это нарочно устроил. Он слазал оценить разрушения и сказал: да, предохранитель сработал штатно, но электропитание кунга теперь отрублено напрочь, а провода в таком состоянии, что и думать нечего все наладить по-быстрому.

– Ну вот, оставил ты нас без отопителя.

– Почему – я?!

– Потому что!

– …И не «нас», а только себя. У вас в кабине печка.

– А спать где будем?!

– Там будем, – сказал капитан Дима Пикулин, показывая в сторону хаты. – Чего ты пристал к парню, в самом деле. Он же не нарочно замыкание устроил.

– Это мы еще разберемся! – пообещал Афанасьев.

Судя по интонации, он не был особенно сердит. Просто решил лишний раз напомнить мне, кто тут главный, а кто временно оказался в Вооруженных Силах и теперь своим присутствием в них ставит под вопрос обороноспособность страны.

Косяк все пропадал в хате.

– Погудеть ему, что ли? – спросил я.

Это было не от душевной черствости, просто хотелось залезть в кабину, сесть за руль и гуднуть слегка. Раз уж рулить не приходится. Я очень давно не водил машину. А ведь умел когда-то.

– Имей совесть, – пристыдил меня Афанасьев. – Человек полтора года не видел маму с папой.

Совести хватило еще на пару минут.

– Ну-ка, погуди ему, – скомандовал Афанасьев. – Только негромко.

– Как получится. Это ж «Урал», он тихо не умеет.

– Дай лучше я, – решил Афанасьев. – А то ты еще чего-нибудь замкнешь. Нажмешь на кнопку, и машина взорвется.

Но я уже сидел в кабине и тихо гудел.

Мой сигнал не возымел никакого эффекта.

– Кто ж так гудит? – презрительно сказал Афанасьев. – Дай, я.

– Сами просили негромко…

Капитан Дима Пикулин топтался на обочине. Темнело. Холодало.

– Гляди, как надо! – объявил Афанасьев и погудел как надо.

Машина издала унылый, но оглушительный стон. Так, наверное, вздыхал голодный тиранозавр-рекс.

Из хаты выскочил Косяк и обеими руками замахал нам, приглашая внутрь.

– Извините, – сказал он смущенно.

– Да мы понимаем, – заверил его Афанасьев.

В хате оказалось жарко натоплено и крепко накрыто на стол. Отец Косяка, кряжистый дядька, рано постаревший лицом от крестьянской работы, но в остальном форменный богатырь, уверенно выставил перед товарищами офицерами зеленоватую бутылку. Пузырь был как раз такой, чтобы папаше удобно взять в могучую руку – литра полтора.

– Ну, – объявил Афанасьев, – со свиданьицем!

– Хлопчикам-то нальем маленько… – папаша едва заметно подмигнул.

– Только маленько, – согласился майор.

Ох, какой там был стол. И все домашнее, с этой вот благодатной украинской земли. Плотное такое, сочное, убедительное. И сало, разумеется. Я к салу всегда был равнодушен, но тут уж сам Бог велел. Специалисты нынче уверяют, что это пища бедных, и с дальнейшим врастанием Украины в Европу доля сала в местном рационе будет неукоснительно снижаться. Не верю. Скорее русаки перестанут занюхивать водку хлебной корочкой – этот ритуал уже утратил культовый статус, и его адепты вымирают. А жаль. Попробуйте вместо закуски водку занюхать хлебом. Очень интересный эффект. Вот так и сало. Оно неспроста. Даже перестав его непосредственно поедать, на нем будут готовить. И это – надолго…

Майор Афанасьев внимательно пригляделся, как у сержантов проскочила первая рюмка и, похоже, остался доволен. Мы, конечно, малость осоловели с отвычки, но под стол не сползли.

– После третьей – стоп, – сказал нам Афанасьев. – Тебе завтра за руль, а тебе… Просто ни к чему.

Естественно, надо ему больно, чтобы я на всю казарму дышал самогонным перегаром.

Завязался ни к чему не обязывающий застольный разговор. Третья рюмка наступила как-то очень быстро. Потом у капитана Димы Пикулина изъяли пистолет. Косяк попросился сходить на танцы в клуб. Афанасьев строго наказал ему, чтобы больше – ни капли. Косяк пообещал и тут же исчез. Стало окончательно вольготно. Куда-то пропали хозяева. А мы с офицерами сидели и просто болтали обо всем на свете. Почти как равные. И ни слова про армию.

Дальнейшее помню смутно. Афанасьев вроде бы сказал мне, что после следующей (не понять, седьмой или десятой) – точно стоп, и я согласился. Разобрать приказ майора на слух мне удалось с трудом, из чего я сделал вывод, что действительно, всем пора закругляться. Капитан Дима Пикулин широко улыбался и невнятно булькал. Ему было хорошо. Афанасьев обнял его и повел на двор. Там оказалось по щиколотку снега. И наш «Урал» стоял весь белый. И с неба падали огромные хлопья. Я запрокинул голову и ловил их лицом.

Капитан Дима Пикулин увлеченно блевал себе под ноги, Майор Афанасьев на всякий случай придерживал его за пояс. Отстрелявшись, капитан не пожелал уходить со двора просто так. Он принялся собирать с капота машины снег и забрасывать им следы своей жизнедеятельности. Майор бродил за капитаном, как привязанный, крепко вцепившись в его поясной ремень.

Я стоял под снегом и думал – помню, как сейчас, – что вернусь в бригаду совершенно другим. Что-то произошло со мной на этих учениях. Несколько дней относительной свободы вытолкнули меня в другое измерение.

Придя в армию с искренним желанием понять ее, я уже через неделю оказался совершенно раздавлен бессмысленным ужасом открывшегося мне. Армия жила ради себя. Это был изношенный организм, тратящий две трети сил, чтобы стоять на ногах. Еще треть уходила на имитацию деятельности. Честно говоря, я испугался тогда. И сбежал в штаб учебной дивизии – туда, где руководили имитацией. Убедился: да, учебка это несерьезно. Понадеялся увидеть что-то другое в войсках. И угодил в ББМ, ха-ха-ха. И испугался окончательно. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно за свою страну. Вменяемое государство просто не могло допустить такого безобразия. Я искал признаки того, что наша армия жива, повсюду. Она же сейчас воевала, как-никак. Оглядывался на соседей по «площадке», присматривался к коллегам-артиллеристам на полигоне. Но везде так или иначе проглядывало одно и то же. И рассказы офицеров-«афганцев» подтверждали мое горькое открытие. Армия утратила внутренний смысл. Она не понимала, зачем она есть.

…Есть. Можно пойти еще чего-нибудь съесть!

И вдруг я перестал бояться армии. И переживать за нее. Я увидел армию в гробу – и мне стало все равно, что с ней. А значит, нужно просто выдержать здесь еще год. Обустроить свою жизнь по возможности комфортнее. И сделать так, чтобы ребятам было повеселее.

Потому что мы тут не служим Родине, а отбываем повинность перед государством. Отдаем ему должок за бесплатное образование и медицинскую помощь. Советская власть нас выучила-вылечила, а теперь забирает назад толику здоровья и ума. Чтоб мы покрепче осознали, кому всем обязаны.

Ну, так тому и быть.

…Ноги слегка заплетались. Крепкая рука ухватила меня за ремень – и майор Афанасьев двинулся к хате, как коренник между пристяжными. Говорить он, похоже, не мог, и теперь осуществлял руководство невербально. Получалось – вполне.

– Баиньки хочу, – совершенно трезвым голосом сказал капитан Дима Пикулин.

Еды на столе, казалось, не убавилось вовсе. Я тоскливо поглядел на это великолепие, понял, что кусок уже не лезет в горло, и упал на лавку.

Бдительный Афанасьев лег только после нас. Последнее, что я запомнил – как майор заботливо поправлял куртку, которой я был укрыт.

* * *

Похмелья не было. Было опьянение. Я кое-как продрал глаза и осторожно, чтобы не взбалтывать организм, сменил положение «лежа на лавке» на положение «сидя на лавке», отчего сразу оказался за столом. Напротив меня Косяк что-то пил из кружки, держа ее обеими руками. Физиономия у Косяка была сиреневая, но довольная.

Офицеры выглядели примерно так же: помятые, зато одухотворенные. Если бы не форма – почти как люди.

Собирались молча, потому что говорить было трудно, не шли слова на ум. Потом майор Афанасьев взял капитана Диму Пикулина под руку и отвел к машине. Кое-как усадил в кабину. Кое-как забрался сам.

– Ы?.. – спросил меня Косяк.

Я предъявил в ответ большой палец.

– У… – сказал Косяк, указывая на кунг.

Он проследил, как я гружусь в эту будку, и на всякий случай перезахлопнул за мной дверь. Потом громыхнул правой дверцей кабины. Ушибленный майор Афанасьев что-то недовольно буркнул.

Наконец мы поехали.

Я не стал долго раздумывать: четыре матраса, четыре одеяла, четыре подушки – чего еще желать усталому сержанту, возвращающемуся на зимние квартиры? Степень моей неадекватности отражало лишь то, что если вчера я спал на полу, то сегодня зачем-то улегся на столе.

И мгновенно уснул.

А когда разбудили, ничего не понял.

Надо мной стоял Косяк, осторожно тряс за плечо и тихо матерился. Причем матерился – радостно.

– Чего? – спросил я. – Приехали?!

– Ага, – сказал Косяк. – Чуть не приехали, трам-тарарам. Ну, ты даешь. Погляди-ка туда.

Я поглядел. В стене кунга, где полагалось быть окну, зияла дыра.

Окно откидывалось на петлях наружу и вниз. То ли я в последний раз, когда проветривал, не до конца затянул стопор, то ли он сам от тряски сдвинулся. Так или иначе, окно распахнулось. И, судя по ледяному холоду в кунге, давно. Это я понял, высунув руку из-под четырех одеял.

– Трам-тарарам, – сказал Косяк. – Мы когда от деревни отъехали, на повороте что-то громыхнуло. Я прислушался – вроде больше не стучит. Ну, и еду дальше. А это окно, трам-тарарам, хлобысь наружу! И застопорилось в открытом положении, трам-тарарам, поэтому не стучало больше. Ну, я и не стал тормозить, проверять, в чем дело. А сейчас остановился на минуту, выхожу, оглядываюсь на кунг – ТРАМ-ТАРАРАМ!!! – окно настежь!

– Давно?.. – только и спросил я.

– Часа три, не меньше. У меня первая мысль: всё, трам-тарарам, убил Олежку. Заморозил. Я тихонечко так, бочком, к кунгу подползаю, зову тебя – Оле-еж-ка, ты живо-ой… Страшно, аж жуть. И тут слышу, как ты храпишь! Ну, думаю, силен москвич. А ты вон как тут устроился. Везучий, черт!

Я выбрался из-под одеял и почувствовал, что сон на свежем воздухе пошел мне на пользу.

– Пожалуй Афоне об этом лучше не знать.

– Ха! – согласился Косяк.

– Как они там?

– Дрыхнут. Всю кабину задышали, окна протирать замучился.

– Ладно, я тоже на минуту выйду, с твоего позволения. И – спасибо.

– Да хрен с ним, – отмахнулся Косяк. – Главное, ты живой.

– Слушай… Ты не голодный? А то провианта осталось полно.

Я уже не мог не думать про еду. Точнее – куда ее, проклятую, девать.

– Спасибо, не надо. Мне домашнего собрали малость, я теперь это военное дерьмо и видеть не хочу. Пару банок тушенки возьму, остальное забирай. Есть, куда заныкать?

– Конечно. Шнейдеру отдам. Заодно подкормится, а то он на узле связи так присиделся, что обедать ходит через силу.

– Я бы в штабе не смог, – убежденно сказал Косяк.

Я бы смог. Мне очень помогло выжить в ББМ то, что каждый месяц хотя бы два-три дня я работал в штабе. Так я отдыхал от своего «болота». Набирался сил терпеть третий дивизион, где можно было прямо в строю получить кулаком в почку лишь потому, что дедушка захотел проверить, хорошо ли у него поставлен удар. А неделя за машинкой на летнем полигоне меня просто спасла. Параллельно я своими отлучками повышал личный статус – сам того не зная. Все, оказывается, ждали, что москвич застрянет в штабе навсегда, спрячется там. Но москвич упорно возвращался к своему призыву и вместе с ним огребал по полной программе… Были дни, когда я действительно очень хотел уйти из дивизиона. А теперь радовался, что не было возможности. Ну, застрял бы я в штабе – и чего? Еще целый год чаи гонять со Шнейдером?

Я пропустил бы самое интересное – то, что ждало впереди.

Много веселья и много вкусной еды, будь она неладна.

И самогон неоднократно.

И никогда больше не драться.

* * *

Первым делом в Белой Церкви мы провернули операцию по отгрузке капитана Димы Пикулина на квартиру. Капитан уже мог ориентироваться в пространстве, но ему все еще было слишком хорошо, чтобы заниматься прямохождением. Помогая капитану, майор Афанасьев так утомился, что опять заснул, едва сев в кабину.

В парк ББМ мы въехали, когда уже вечерело. Я напихал полный вещмешок провианта и, сгибаясь под тяжестью трофеев, полез из кунга.

– Ну и рожа у тебя! – сказал Афанасьев.

Я легко прочел его мысли. Провел ладонью по щеке. Да-а… Посмотрел на часы.

– В штабе уже никого нет. Зайду к Шнейдеру, возьму у него бритву, умоюсь заодно… Появлюсь в казарме чистый и свежий.

– Правильно мыслите, товарищ младший сержант. Не забудь хорошенько почистить зубы! – напутствовал Афанасьев.

Я простился с Косяком, подхватил пишущую машинку и направился в штаб. Знакомая дорога через территорию ракетчиков. Сколько еще мне по ней ходить. Иногда во главе дивизиона. Чего только по ней не таскать. Начиная с огнетушителя и заканчивая телевизором.

Месяцев через пять это будет: иду из парка в штаб, несу на плече здоровенный телевизор. Навстречу мне незнакомый подполковник-ракетчик. Когда у военного руки заняты, он отдает честь поворотом головы. Ну, и я этому подполковнику головой четко так: чик-чик. Тот мне в ответ козыряет. И вдруг останавливается.

– Погоди, – говорит.

Ну, могу и погодить, телевизор удобно лежит на плече.

– Ты откуда, – спрашивает подполковник, – такое взялось?

– Я такое взялось, – отвечаю, – из Бригады Большой Мощности.

– Это понятно. Мне интересно – чего ты такое волосатое?

– А-а… Да я, товарищ подполковник, такое волосатое потому что ровно час назад с полигона приехало.

Посмеемся вместе, разойдемся. Всегда бы так. А то пристанут с ножом к горлу: чего небрежно честь отдаешь. А я тебя знаю?! Скажи спасибо, что вообще заметил. Ишь ты, целый капитан. Да у меня своих капитанов три штуки, не считая двух майоров. И козыряем мы друг другу строго два раза в день, утром и вечером, иначе получится у нас не служба, а одно безостановочное отдание чести…

…В штабе было пустынно. Я постучался на узел связи.

– Гена, держи, это полный вещмешок еды.

– Ну и рожа у тебя!

– Спасибо, тоже очень рад встрече.

Взгляд в зеркало многое объяснил. Рожа была мало того, что зверски ощетинившаяся, так еще нагло опухшая и заметно пьяная. Деду, а то и дембелю впору. Да уж, идти в казарму сейчас не стоило. Там бы сразу забыли о моем особом статусе почти-черпака. Побили бы просто из зависти.

Шнейдер сделал мне кружку кофе и дал бритву. Позвонил в казарму, отыскал Михайлова и Ракшу, сказал, чтобы после ужина приходили… Ужинать.