Текст книги "Человек, который стал деревом (ЛП)"

Автор книги: Олаф Стэплдон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Олаф Стэплдон
Человек, который стал деревом

^{© Olaf Stapledon – «The Man Who Became a Tree» (1979)}

_{Перевод – Антон Лапудев}

В последние годы жизни Стэплдон экспериментировал с рассказами о сверхъестественном, а эта история о «закоренелом эскаписте» – одна из немногих завершённых. Превращение человека в дерево встречается во многих мифологических произведениях: «Метаморфозы» Овидия, «Ад» Данте, «Сад земных наслаждений» Босха, «Королева фей» Спенсера. Идея альтернативных форм сознания – животных, растительных, даже звёздных – увлекала Стэплдона на протяжении всего творчества. Ранняя попытка создания «древесной» фантазии описана в письме невесте Агнес Миллер, во время Первой мировой войны, когда он работал водителем санитарной машины. Эпизод с «растительными людьми» в «Создателе звёзд» (1937) – самая известная вариация на эту тему, но «Человек, который стал деревом» – наиболее детальное исследование растительного состояния.

День выдался знойный. Тень огромного одинокого бука, властелина поля, манила человека отдохнуть. Тот шёл уже достаточное время и почувствовал, что готов подкрепиться сэндвичами.

Сидя на рыжеватом ковре опавшей листвы и буковых орешков, опираясь спиной о могучий ствол, он смотрел вверх, в прозрачную, пятнистую зелень над собой. Маленькие птицы, словно воздушные мышки, выскакивали и исчезали среди ветвей. Человек положил руку на вздымающийся рядом корень. Мускулистая, гигантская конечность, благодаря коей могучий ствол держался за землю.

Человек достал из кармана небольшой свёрток с едой. Сэндвичи с сыром и салатом, огурцом и помидором, а также кусок фруктового пирога. Поглощая зелень, он внезапно ощутил смутное волнение: он ест плоть дальних родственников. Улыбнулся и продолжил наслаждаться едой.

Мысль о каннибализме всё ещё крутилась в голове, когда он доел пирог и раскуривал трубку. Сам акт курения показался каннибальским жертвоприношением нечеловеческому Богу.

Человек смотрел, как дым плывёт вверх, к зелёному пологу. Белка, предположительно вторгшаяся из соседнего леса, обнаружила, что путь к отступлению отрезан великим зверем в человеческом обличии, принялась стрекотать и браниться, снуя с ветки на ветку у него над головой. Наконец она пробежала по длинной ветке и хрупкому сучку, согнувшемуся под её весом, добралась по ним до земли у границы кроны и поспешно заскакала к лесу. Где-то стучал дятел. Когда человек выбил пепел из докуренной трубки, птица затихла.

Человек с наслаждением вытянулся во весь рост на коричневом ковре и уставился вверх. Крошечные клочки синего неба казались звёздами на зелёном небе. Он лениво отмахнулся от мошек, зависших тонким облачком над лицом. Затем запустил пальцы глубоко в палую листву, воображая, что пустил корни. Глубокий покой, казалось, окутывал приятно уставшие конечности. Насколько же лучше здесь, чем сидеть на стуле в конторе или пробираться по многолюдным улицам! Он почувствовал: вот так и предназначено ему жить – одному, недвижимо, каждой порой впитывая тихое воздействие природы, подобно тому как дерево впитывает листьями солнечный свет.

Каково это, подумал он, быть деревом? Сквозь дремоту попытался представить возможные черты древесного сознания – если, конечно, дерево вообще обладает сознанием. Возможно, оно обладает ощущениями по всей огромной и сложной поверхности. Когда ветер его раскачивает, оно, вероятно, испытывает внутреннее напряжение. О зрительном восприятии формы оно, видимо, ничего не знает. Но имеет ли оно желания, цели, мысли, в каком-либо смысле?

Размышляя так, человек уснул у подножия дерева. Он не знал, что спит, продолжая думать о дереве, забыв о человеческом статусе. Однако мало-помалу почувствовал, что с ним происходит нечто странное.

Странные ощущения овладели им. Поначалу прерывистые и бессвязные, вскоре его затопили новым опытом, постепенно складываясь в связную картину. Он понял, что ощущения, в сущности, не такие уж и странные. Он узнал давление и тепло. Но знакомые качества казались немного необычными, они сплетались в совершенно незнакомые узоры, несовместимые со знакомыми комбинациями собственного тела. Последние он ещё смутно чувствовал, если прилагал усилия. Он знал, что всё ещё лежит на спине. Он чувствовал мягкую песчанистую землю вокруг пальцев и мошек, жалящих лицо. Но сверх того возникла иная, отдельная система ощущений, становясь всё более навязчивой.

Мало-помалу он смог оценить получаемое знание под влиянием (как он теперь понял) своего участия не только в настоящем, но и в прошлом дерева. С человеческой точки зрения вся жизнь дерева казалась совершенно новой; но на древесном уровне она была знакома и понятна ему благодаря нынешнему приобщению к прошлому дерева. Так, множество мягких напряжений, периодически возникающих, немедленно опозналось как трепетание тонких веточек и листвы. Возникли тепло и свет. Да, он чётко осознавал свет – как разлитое сияние, не дающее никакой пространственной формы, кроме смутного восприятия общего направления, откуда солнечный свет падал на листья.

Сосредоточивая человеческое внимание на той или иной черте древесного опыта, он смог различить сильные и слабые напряжения и покачивания верхних ветвей, внутренние сжатия монументального ствола. С одной стороны земного основания он чувствовал необычное лёгкое давление на погружённые корни. Человеческий интеллект подсказал, что это вес его распростёртого человеческого тела. Затем внимание привлекло раздражающий зуд на одной из веток. Вероятно, некие древесные паразиты или иная нечисть орудовали под корой. По-человечески очень хотелось почесать зудящее место, но это, конечно, оказалось невозможно. Там и сям на ветвях ощущались подобные раздражения. Одно из них быстро прекратилось благодаря какому-то грубому, но желанному воздействию извне. Возможно, паразитов пожрал дятел.

Через некоторое время волнение листьев усилилось, тепло внезапно исчезло, и свет сильно уменьшился. По-человечески он сделал вывод, что поднялся ветер и солнце закрылось облаками. Затем несколько случайных холодных ударов по листьям с наветренной стороны подсказали, что начинается дождь. Вскоре все его листья принимали ливень подобных маленьких ударов, и бодрящая прохлада распространялась по всей поверхности.

По-человечески он решил, что лучше встать и надеть макинтош; но к удивлению, обнаружил, что забыл, как двигаться. И, что более удивительно, ему было всё равно. Он смутно чувствовал крупные капли, падающие на лицо, но всё труднее становилось обращать внимание на уже столь далёкое человеческое существование. Вскоре он полностью оставил его, ибо всецело отдался переживаниям дерева. Ветер усилился до штормового, и большие ветви яростно раскачивались. Даже могучий ствол испытывал напряжение. И в удерживающих корнях чувствовалось значительное натяжение. Он заметил неразбериху новых ощущений во всех ветвях – постоянную дрожь в листьях и веточках, человеческий разум приписал её вибрациям, вызванным ударами дождя и ветра. Выходило, что странным древесным образом он слышал рёв бури. Тем временем листья и веточки и даже небольшая ветка оторвались от него, вызвав колющее раздражение, там и сям переходящее в лёгкую боль. Довольно большая ветвь сломалась под напряжением и рухнула на землю. Острая боль отозвалась во всех членах, а корнями он почувствовал глухой удар упавшей ветви о верхний слой почвы.

Проливной дождь барабанил по листьям. С большим усилием он перевёл внимание на распростёртое человеческое тело у подножия дерева и отметил, что одежда промокла насквозь, а по груди и животу струится вода. Но всё казалось неважным. Гораздо важнее исследовать новую жизнь в качестве дерева. В любом случае, он ничего не мог поделать с бедным старым человеческим телом, ибо забыл, как двигать его конечностями.

Буря, должно быть, продолжалась всю ночь, ибо через некоторое время он заметил, что разлитый свет, омывавший листья, полностью исчез. Вместо этого листва кроны подвергалась непрерывной холодной бомбардировке дождевыми каплями. И вот наконец вода проникла сквозь верхний слой почвы к верхним корешкам. Постепенно просачивалась всё глубже и глубже, пока все корни не стали жадно, смеясь (так он про себя сформулировал) пить и пожирать. Странно, какое ошеломляющее богатство предоставляло новое переживание его человеческой ментальности! Он упивался разнообразным пиршеством; пробуя и смакуя каждый кусочек. Земля в одних местах казалась сладкой, в других – кислой, солёной или горькой; в иных он наслаждался сложным сочетанием знакомых вкусов вместе со странными вкусовыми ощущениями, не имевшими названия. Вся почва искрилась ошеломляющим богатством новых вкусов и запахов. На одном небольшом участке, где (как он предположил) некий зверь оставил свой помёт, он отметил необычайно сочное местечко, наполнившее корешки лихорадочной жизненной силой.

Прежде чем буря утихла, слабый свет снова омыл озябшие листья. Гораздо позже свет запылал, и вернулось тепло. Пробуждённые насыщенным соком, листья пожирали солнечный свет. Опыт, совершенно чуждый человеческому сознанию, хотя знакомый через участие в прошлом дерева. Невозможно найти слова для описания нового экстаза. Ближе всего (сказал он себе) жгучее, огненное ощущение крепкого, выдержанного вина. Но ещё и нечто сродни религиозному чувству, – пылкость, менее очевидная при контакте человеческого нёба с алкоголем; глубина «встречи» и удовлетворения, неизвестная ни в каком человеческом опыте, кроме высочайших проявлений личной любви и, возможно (как он предполагал), мистического экстаза.

Одна мысль давно уже мягко повторялась в заточённом в дереве человеческом разуме, постепенно усиливаясь. Хотя он отведал так много из опыта дерева, но до сих пор не обнаружил его самосознания. Осознаёт ли дерево себя, думал он, как единую сознательную индивидуальность или нет? В одном отношении он, казалось, знал о дереве гораздо больше, чем когда-либо о своём человеческом теле; ибо тонко осознавал фундаментальные физиологические процессы дерева, всю его растительную жизнь; тогда как подробности человеческих физиологических событий, конечно, скрыты слишком глубоко для осознания. Не может ли быть, что сознание дерева целиком находится на этой фундаментальной плоскости? На этот вопрос он пока не мог найти ответа.

Размышляя так о различиях между человеком и деревом, он вспомнил, что его человеческое тело лежит забытым у подножия дерева. С трудом обратил он своё внимание к нему. И обнаружил, что оно в плачевном состоянии. Промокшее и озябшее, при этом пылающее жаром. Сильным жаром. Дыхание тяжёлое и болезненное. Переутомлённое сердце бешено колотилось. Более того, тяжёлая болезнь незамедлительно отразилась на сознании. Он начал бредить. Хлынули мучительные фантазии и галлюцинации из человеческой жизни. В момент просветления он понял, что должен немедленно отвести внимание от умирающего животного, прежнего себя, и укрыться в переживаниях дерева. Бред накатывал снова, но отчаянным усилием сосредоточенного внимания он сумел вырваться в спокойное древесное бытие.

Как ни странно, он не чувствовал сожаления, что навсегда потерял почву под человеческими ногами. Суетливый способ существования всегда его раздражал. На протяжении всех своих человеческих лет он держался в стороне от себе подобных. По натуре он всегда был одиночкой. Тщательно избегал создания каких-либо прочных связей с мужчиной или женщиной. Закоренелый эскапист. И теперь наконец он сбежал навсегда.

Дни сменяли друг друга. Лето перешло в осень. В нарастающем холоде и темноте листья ощущали себя неуютно. Но мало-помалу их чувствительность притуплялась, пока наконец один за другим засохшие хлопья не отделились от древесного тела. С потерей листьев и отступлением соков он лишился большей части восприятия мира. Прежде мучительный холод стал дремотным онемением. Должно быть, он впал в своего рода зимнюю спячку; ибо когда внезапно проснулся, то обнаружил не только смертельный холод во всех членах (кроме хорошо укрытых корней), но и невыносимую, чудовищно тяжёлую ношу на всех ветвях. Он догадался, что такова тяжесть снега. Одна из ветвей сломалась под весом, и весь каркас содрогнулся в агонии. Свежий обрубок, выставленный навстречу морозному ветру, сперва сильно страдал. Но, к счастью, он скоро снова погрузился в зимний сон.

Весна принесла новые переживания. Нарастающее тепло и свет с щекочущим ощущением погнали соки от корней вверх по стволу и ветвям. С подъёмом соков пришло омоложение всего тела и яркость ощущений. Распускание почек, как он обнаружил, представляло сложное переживание: сначала слабое, затем мучительное раздражение, за ним следовал экстатический восторг разворачивания нежных листьев.

Вскоре последовало куда изысканное событие – сексуальное цветение. Как он предположил, женщина в её ежемесячном ритме могла бы пережить его естественнее, чем любой мужчина. Цветение даровало всепоглощающее возбуждение набухания и тоску, лихорадящую всё гигантское тело, вплоть до самых дальних корешков.

И вот наконец он осознал дерево как единую тоскующую самость, сосредоточив внимание в цветках, в неистовом желании и ожидании. Созревшие пестики и тычинки млели от ласки бесчисленных ножек и хоботков насекомых – сватов древесной любви. Тычинки увядали, но завязи, оплодотворённые и набухающие, дарили глубокую и безмятежную радость материнства. По мере того как проходили недели и семена созревали, росло удовлетворение. Когда семена полностью созрели и упали, то всё его древесное существо, так сказать, вздохнуло в свершении и освобождении.

Так, наконец, завершился годичный цикл. Снова шумная осень, зимний сон, напряжённое пробуждение весны.

Год накладывался на год. Он заметил, что для дерева время течёт куда быстрее, чем для человеческого сознания. Жизнь дерева менее насыщена событиями, чем жизнь человека. В некотором смысле она беднее, хотя всё переживается более насыщенно. И поскольку её годы не столь полнятся событиями, то проходят так же быстро, как человеческие месяцы. И потому человек почти мог воспринимать, а не просто осознавать, рост дерева. Ежегодно оно выпускало новые веточки и пробные корешки. С каждым годом великое дерево становилось ещё больше.

Но вот старость принесла в древесину зачатки серьёзной гнили. Целые ветви отмирали и падали.

С течением лет пленённое человеческое сознание всё больше и больше сливалось с сознанием древесным. И всё же сохраняло человеческий интеллект и продолжало аналитически наблюдать за происходящим с деревом.

Именно в старости дерева человек впервые обнаружил иную вселенную древесного опыта, существовавшую всё это время за пределами человеческого понимания. Ему потребовалось изрядно времени, чтобы постичь её значение, но в итоге участие в прошлом дерева позволило осознать, что этот отдельный бук психологически укоренён в жизни соседнего леса и даже далёких лесов. Его человеческое сознание с трудом дотянулось до этой огромной области. Но и это ещё не всё. Ему стало ясно, что, помимо опыта древесной жизни весной, перед ним разворачивался столь же обширный опыт осенних деревьев. Доносился тропический и субарктический древесный опыт. Он смутно участвовал в общем сознании всех деревьев, более того – всей земной растительности.

Сказать это просто; но действительное значение для одинокого человеческого разума в отдельном дереве постигалось с трудом и болью. Подобно новорождённому младенцу, человек должен был сориентироваться в открывшейся вселенной. Ибо дело не только в том, что его захлестнуло подавляющим потоком нового опыта того же порядка, что и опыт отдельного дерева. Не только в том, что на него со всех лесов, прерий и джунглей мира обрушилось больше света, тепла, дождя, холода, напряжения и корневых прощупываний. К счастью, он осознавал лишь случайные и колеблющиеся следы всей огромной растительной жизни. Если бы весь её объём постоянно обрушивался на него, то он, несомненно, сошёл бы с ума. Но образцы, так сказать, проплывали перед его взором исследователя, и с их помощью он выстроил беглый набросок всей жизни земной растительности.

Но это, как уже говорилось, было не всем и даже не самой значительной частью нового опыта. С ним происходило нечто гораздо более основательное, нечто такое, что изолированному и точному человеческому восприятию чрезвычайно трудно уловить. В человеческой жизни он был любопытным, но не слишком понимающим читателем мистиков. Бывали моменты, когда он сам, казалось, оказывался на пороге некоего мистического переживания, но он никогда не мог взойти на этот порог, не говоря уже о том, чтобы переступить его. Теперь он чувствовал, что глубокое соучастие в жизни великого дерева открыло перед ним сферу, гораздо более обширную, куда собственное беспомощное человеческое сознание могло когда-либо проникнуть, и гораздо более обширную, чем просто жизнь всей растительности. Оно привело его (так он сформулировал это для себя) в присутствие Бога. Как будто растения с их менее индивидуализированным сознанием постоянно открыты божественному; как будто все они, до единого, вообще не являются реальными индивидуальностями, а скорее (как он образно выразился) конечностями и органами чувств Бога. Но эта странная «открытость божественному», где так легко соучаствовала вся растительность, оказывалась слишком трудна для аналитического человеческого разума. Выходило, что с помощью дерева он всё-таки ступил на порог, но проникнуть дальше не смог.

Когда наконец пришли лесорубы, пилой и топором перерубив стареющий ствол, сознание человека по крайней мере частично настроилось на более глубокую реальность. Острая боль, хоть и мучительная, всё же вышла терпимой.