Текст книги "Имперский маг. Оружие возмездия"

Автор книги: Оксана Ветловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия)
29 августа 1944 года (утро)

Всю дорогу Штернберг удивлялся своему безразличию. В самолёте ему думалось о чём попало, но только не о предстоящем событии. Даже когда он вместе с лейтенантом из комендатуры ставки, встретившим гостя на лётном поле, направился к автомобилю, то по-прежнему в глубине души не слишком верил в происходящее. Казалось, они едут в загородное поместье – просёлок, нескончаемые луга, мелькающие по обочинам тонкие, прозрачные от солнечного света берёзы, небольшие круглые озёра с детски-изумлённым выражением небесно-голубой воды. Мысли Штернберга разбредались по отрывочным воспоминаниям: чужая большая семья, пикник на природе. Он чёрт знает с какого гимназического года не бывал на пикниках.

Открытый «Опель» свернул на асфальтовую дорогу. Следом ехал фургон, в который солдаты погрузили модель Зеркал (Гиммлер от имени фюрера приказал, чтобы Штернберг привёз устройство в ставку). Вокруг сгустился сосновый лес, процеживая жаркие солнечные лучи сквозь просмолённую сеть ветвей до слабой теплоты. С обочин потянуло сыростью. Автомобиль остановился перед шлагбаумом. Лейтенант предъявил караульному пропуск, смахнул со скулы комара и сообщил Штернбергу, что впереди будут ещё два поста. Три зоны безопасности, автоматически отметил Штернберг и вдруг понял, что всё это ему знакомо. Острый бредоватый привкус псевдовоспоминания. Те сеансы ясновидения, что он затевал месяца полтора назад, – далеко не всё из них он тогда докладывал рейхсфюреру, и не все картины из тех странствий сознания потом помнились отчётливо, хотя скрупулёзно откладывались где-то в тайниках памяти. Тогда Штернберг следил за полковником Штауффенбергом, несколько раз провозившим в ставку фюрера взрывчатку в портфеле. Состоявшееся в конце концов покушение не удалось, и полковник был казнён. «Он мог бы умереть и раньше, стоило лишь своевременно произнести перед рейхсфюрером пару слов, – в очередной раз напомнил себе Штернберг. – Интересно, каким орденом в таком случае сегодня меня награждали бы?»

Каждую из трёх зон разделяет проволочное заграждение, а по проволоке пущен электроток, – Штернберг отчасти обратился к призрачным воспоминаниям о сеансах ясновидения, отчасти к памяти сидящего рядом ничего не подозревающего лейтенанта. Внешняя зона – сплошь болотистые леса, непрестанно прочёсываемые патрулями и окружённые поясом минных полей.

Строго охраняемый концлагерь.

Штернберг натолкнулся на эту мысль, как в темноте натыкаются на острый угол тяжёлой мебели. К дьяволу. Подумать тут следует о другом – например, о том, почему фюрер утвердил кандидатуру оккультистана награждение Рыцарским крестом за военные заслуги. Возможно, это было сделано всего-навсего на волне особого благоволения к шефу. Ещё в самый день покушения фюрер утвердил Гиммлера на новых должностях, чтобы стальная рука СС выжала все мыслимые резервы для войны, так почему бы ему не подмахнуть заодно подсунутый под руку приказ о награждении кого-то из людей Гиммлера?

«В признание Вашей самоотверженной работы во имя будущего нашего народа, я награждаю Вас Рыцарским крестом за военные заслуги…»

Слишком расплывчатой была формулировка в телеграмме.

«Однако фюрер несомненно знает, кому и за что будет сегодня вручать орден, – хмуро размышлял Штернберг, – вопрос в том, чего же такого ему наговорил обо мне Гиммлер, чтобы добиться моего награждения». Какие особые заслуги мог признать за исследователем древнегерманских капищ человек, не раз говаривавший: «В Греции был построен Акрополь, покуда наши предки выдалбливали каменные корыта», человек, любивший повторять, что «римляне возводили гигантские сооружения, когда германцы обитали в глиняных хижинах»? Каким образом к обществу «Наследие предков» привлекли внимание фюрера, считавшего, что немцы должны помалкивать насчёт своего прошлого? И неужели важностью оккультных практик проникся тот, кто называл эсэсовских учёных «мракобесами, которые носятся с доисторическими верованиями»? Или награда причитается за те изматывающие многочасовые операции над своенравной приморской погодой, что не раз отводили от военных заводов в Киле вражеские бомбардировщики? Да полно, знает ли фюрер, интересующийся лишь традиционным вооружением, какого рода производство разворачивается на тех заводах?

О высказываниях фюрера Штернберг знал от Гиммлера. Шеф не раз сетовал на то, что фюрер с сарказмом отзывается об исследовании дольменов («замшелое германское язычество», очевидно, представлялось фюреру ничуть не привлекательнее «тусклых христианских небес»). Гитлер восхищался лишь античной архитектурой, считая её высшим достижением арийского духа – плодом «вмешательства нордического компонента». «Германцы были дикарями, – разглагольствовал он. – Когда нас спрашивают, кто наши предки, мы должны называть греков». Гиммлера, бредившего романтикой германских саг, это явно коробило, хотя он не уставал твердить подобно заклинанию, что фюрер никогда не ошибается.

Человек, стоящий во главе «спаянного клятвой народа», как не уставала надрываться пропаганда. Штернберг никогда не видел его вблизи, никогда не говорил с ним. Тот самый человек, который своими речами доводил толпу до столь бешеного исступления, что продолжительное пребывание в этой толпе грозило телепату нервным срывом. У Гитлера яркая багряная аура прирождённого вождя – вот всё, что Штернберг узнал о нём, побывав года три тому назад на одном из митингов, и едва не захлебнулся в чужих эмоциях, наглотавшись их, как горячей водки, до полнейшего ошаления. С недавних пор эти скудные знания пополнились одним жутковатым наблюдением: фюрер держит многих своих подданных на прочной ментальной привязи. Человек, развязавший нескончаемую войну. Тот, чьему убийству Штернберг совсем недавно не хотел мешать.

На подъезде ко второму посту сонное безразличие наконец рассеялось, и неприятное знобящее волнение тихо дотронулось до спины ледяными пальцами. Так кто же он, вождь Германии? Обычно разум обходил этот вопрос стороной. «Народ», «Германия», «фюрер» – всё это были аксиомы, даже притом, что последний из этих трёх монолитов уже давно покрылся глубокими трещинами.

В оккультном отделе поговаривали, будто Гитлер владеет какой-то своей, особой разновидностью магии. Прежде Штернберг не слишком прислушивался к подобным разговорам – его отдел всегда был рассадником всевозможных слухов – но в то же время вполне допускал, что фюрер, сам того не зная, вполне может пользоваться базовыми оккультными приёмами вроде концентрации силы воли вкупе с эмоциональным напряжением или многократного представления тех картин, которые хотел бы воплотить в жизнь (не оттого ли Гитлер стал затворником в последние годы, что так ему легче создавать мыслеформы грядущих побед?). Многие люди пользуются этими приёмами для достижения своих целей, сами о том не подозревая.

Однако здесь было что-то иное.

«Как угодно. Но только не подпускать. Не подпускать его к Зеркалам». Эта мысль всё время – даже когда Штернберг старался не прислушиваться к ней – тихо тикала в углу сознания, будто счётчик бомбы. Только бы главе государства не вздумалось зайти в пространство установки (как прежде фюрер, должно быть, не раз взбирался по приставным лесенкам на новые образцы боевых машин).

Из леса сквозило болотной прохладой. Позади остался пост второго крута оцепления. Слева протянулась колючая проволока, за которой были разбросаны какие-то унылые серые бараки. Маскировочные сети, распяленные над дорожками, и вездесущая охрана. Проволочное заграждение всё длилось и длилось, как зябкий сон больного заключённого, и тень концлагеря, густея, расползалась по земле, выплеснувшись из тех нескончаемых кошмаров, о которых днём Штернберг старался забыть.

Во внутреннюю зону – «запретную зону номер один» – запрещалось проносить оружие. Штернберг продемонстрировал широкий оскал офицеру службы безопасности, цепко следившему за ним подёрнутыми мелким тиком глазами неврастеника, и сказал, демонстративно-неспешно снимая портупею с кобурой:

– Будьте так любезны, передайте фюреру: я, разумеется, могу сдать пистолет, но главное моё оружие всегда остаётся при мне.

Тем не менее требование он выполнил. Хотя ещё год-полтора назад наверняка упёрся бы – из чистого куража. Тот спесивый юнец просто звенел от наглости, режуще-острой, но прозрачной, как стекло: ничего, кроме заносчивости и мальчишеского упрямства, не скрывалось бы за нежеланием отдавать оружие. Однако события прошедшего года научили Штернберга слишком многое утаивать в тёмных глубинах рассудка, и этот незримый груз сделал его осмотрительнее и осторожнее.

В сопровождении привёзшего его в ставку лейтенанта Штернберг прошёл по гравийной дорожке среди затянутых в маскировочную сеть бутафорских деревьев, предназначенных обеспечить невидимость с воздуха, – условная мёртвая зелень мешалась с настоящей, полузаслоняя бетонные, крашеные кирпичные и деревянные постройки, состоящие лишь из серых поверхностей да прямых углов. Грубая утилитарность соседствовала с примитивной театральностью, и ставка казалась то санаторием для военных, то опять – и снова – концлагерем, где силами заключённых ставится спектакль про жизнь немецких генералов. Болотный холодок растекался в груди. Штернбергу подумалось, что шеф допустил серьёзную ошибку, решив предъявить фюреру, ратовавшему за чистоту нации, вполне себе чистокровного, но – увы – неизлечимо косоглазого арийца. Такую карикатуру на белокурую бестию не следовало бы выставлять на передний план. «Что же заставило Гиммлера вытащить меня из-за кулис?» – вновь и вновь спрашивал себя Штернберг.

Ответ явился вместе с шефом, вынырнувшим в сопровождении адъютанта и ещё пары стёртых личностей из прямоугольного провала, ведущего в недра бункера. Все концлагеря, в том числе их почти еженощные сновидческие производные, которыми заведовал кошмарный двойник ничем не примечательного, кроме целого букета извращений, равенсбрюкского эсэсовца Ланге, находились в подчинении у этого серого человека с внешностью сельского учителя. Когда-то Штернберг, ещё будучи нищим студентом, присягнул на верность магистру Ордена СС, и с той поры, пока дипломированный агроном и вечно начинающий оккультист Гиммлер мечтал вывести в закрытых лабораториях «Аненэрбе» целый полк беззаветно преданных ему Штернбергов, Штернберг реально существующий, единственный в своём роде, быстро поднимался по карьерной лестнице и получал в качестве оклада и ещё отдельно на научные изыскания такую астрономическую сумму, что рядовые сотрудники «Аненэрбе» попросту перевешались бы от смертоубийственной зависти, если б кто-нибудь довёл до их сведения эту цифру. Шеф. Хозяин концлагерей, кто угодно, но прежде всего – просто шеф; подобным образом Штернберг всё чаще ограничивал сузившуюся до ширины лезвия тропу своих мыслей, чтобы не проваливаться в трясину по обе стороны.

Что касается мыслей Гиммлера, читать их было легко. И очень скоро всё стало ясно. В припадке преданности, накатившем на него после событий двадцатого июля, Гиммлер вздумал предъявить фюреру один из главных козырей в деле достижения победы. Подобные приступы верноподданичества в последнее время приобрели у Гиммлера почти зловещий характер. Впрочем, Гиммлер и прежде при любом подходящем случае старался представить фюреру своего молодого оккультиста в наилучшем свете; недавно он продемонстрировал Гитлеру фильм, где были запечатлены эксперименты с Зеркалами.

Штернберг с подспудно нарастающей насторожённостью выслушал начальничье напутствие:

– Воздержитесь от вашей обычной словоохотливости, Альрих. Не говорите о положении на фронтах, о бомбёжках. Не касайтесь темы вооружений. Мы должны беречь здоровье нашего фюрера. Отвечайте только на те вопросы, которые вам задаст фюрер. Он очень высоко оценил ваши достижения. Ваши опыты его заинтересовали. Он решил посмотреть на ваши Зеркала в действии. Расскажите ему о них подоходчивей. Ну, вы понимаете.

Под это монотонное бормотание Штернберг миновал часовых и вошёл в узкую приёмную, где с полдюжины офицеров вермахта перекидывались приглушёнными репликами в клубах сигаретного дыма. Разговоры с его появлением стихли. Застоявшийся воздух, как цементом схваченный табачными выхлопами и густо приправленный запахами армейского сукна, сапог и назойливо тянущим откуда-то кухонным душком, колом застревал поперёк горла. Взгляды присутствующих скрестились на Штернберге, словно лучи прожекторов на вражеском самолёте. Температура их эмоций, до того накалённых сдавленным спором, мгновенно упала до ледяного недоумения – мол, это ещё что за птица? Штернберг разнузданно ухмыльнулся всей компании, с удовольствием ощущая, как всколыхнулось чужое раздражение. Впрочем, улыбка тут же примёрзла к его губам: перед ним распахнулись двери, ведущие в довольно просторное, но с низким потолком, сумрачное помещение. Там ощущалось лишь узколобо-сосредоточенное присутствие нескольких эсэсовцев.

Сначала, из-за медленно таявших солнечных пятен перед глазами, Штернбергу показалось, что в комнате и впрямь никого, кроме охраны, нет. Простая деревянная мебель, голые стены. Призрак лагерного барака для особой категории узников – «ценных» заключённых – развернулся в полный рост. Воздух здесь был относительно свеж: фюрер не одобрял пристрастия к табаку, и в этом вопросе Штернберг был с ним абсолютно солидарен. У противоположной двери проявилась согбенная вылинявшая фигура, и не сразу Штернберг сумел разглядеть вокруг неё землистую ауру. Точнее, аура была тёмно-бордовая, тусклая, клочковатая и размытая. Такой ауры Штернбергу ещё ни у кого не доводилось видеть.

Штернберг высоко вскинул руку, приветствуя главного заключённого этого странного, стылого, неживого места.

От того человека, что Штернберг видел когда-то на митинге, осталась лишь тень – сутулый старик с безжизненным одутловатым лицом, на котором заметней, чем пятно знаменитых усиков, выделялся широкий и мясистый, совершенно безобразный нос. Фюрер передвигался медленно и неуклюже, правая его рука висела как мёртвая, а левая подёргивалась, будто вела отдельное, самостоятельное существование. Штернберг, привыкший невозмутимо возвышаться над окружающими, пожалуй, впервые болезненно ощутил всю непозволительную длину своего сильного, молодого, безупречного тела. И далеко не в первый раз – гнусность издевательского изъяна, искалечившего глаза. Штернберг с величайшим трудом заставил себя спокойно и открыто встретить тусклый взгляд фюрера. Мельком удивился слабости рукопожатия. В следующий миг почти испугался: он не слышал мыслей этого человека. Но и силы особой за ним не почувствовал. Штернберг подозревал, что сознание фюрера окажется неприступным для телепатии, и ожидал увидеть фанатика с пылающими глазами, чья энергетика высекала бы искры, а воля к победе двигала бы горы. Возможно, когда-то так оно и было. Но теперь этот человек был пуст, как хитиновый панцирь мёртвого насекомого, – однако в этой пустоте было что-то необъяснимо притягательное, как в далёкой дымке на дне глубокого промозглого ущелья, куда и страшно, и так нестерпимо-желанно заглянуть. Штернберг почти против воли вслушивался в эту пустоту – отчаянно и тщетно.

«Не подпускать. Не подпускать к Зеркалам».

Пустота будто втягивала его в себя, выпивая без остатка. Вдруг у него резко закружилась голова, и он, кажется, даже пошатнулся, поймав на себе колючий взгляд стоявшего в стороне Гиммлера.

Впрочем, в остальном всё было вполне пристойно. Приняв синий футляр с наградой от одного из эсэсовцев, фюрер вручил Штернбергу орден, и, пока Штернберг пытался проникнуться важностью момента, человек напротив, казавшийся дурной копией со своих парадных портретов, уже вовсю говорил, словно бы просыпаясь от звуков собственной речи:

– Такие люди, как вы, – свидетельство возрождения расы, свидетельство её духовной силы. Нам нужно как можно больше подобных вам, тех, кто покажет всему миру превосходство немецкого духа. Мы все страдаем пороком перемешанной, испорченной крови. – (Штернберг вновь едва удержался, чтобы не опустить глаза.) – Прежде чем немецкая кровь возродится, должны пройти десятилетия. Но дух должен воспрянуть уже сейчас, потому что, если немецкий народ когда-нибудь будет недостаточно сильным, ему придётся исчезнуть с лица земли. Эту войну мы должны выиграть прежде всего усилием воли, психически. Я наслышан о ваших достижениях. – (Гиммлер на заднем плане довольно прищурился.) – Да, я когда-то начинал так же, как и вы, без денег, без влияния, без сторонников, – продолжал тем временем фюрер, и с его глаз словно спала мутная пелена: до того остро его взгляд вдруг впился в Штернберга, – но, как ни слаб отдельный человек, сколь сильным становится он, когда действует под сенью Провидения. Люди вроде вас, способные видеть идеальный мир, разумеется, знают это. Должно быть, вас не раз направлял указующий перст Провидения?

– В противном случае я бы не стоял сейчас перед вами, мой фюрер, – осторожно ответил Штернберг. Сбоку от них уже пристраивался тип с фотоаппаратом, держа вспышку в приподнятой руке; Штернберг, опасавшийся в последнее время оставлять свои фотографии кому попало, отворачивал, насколько это было возможно, лицо.

– Сила Провидения безгранична. Провидению было угодно сохранить мне жизнь, чтобы я привёл немецкий народ к победе, и теперь никакой преступник не помешает завершить мою миссию. В конце концов, эта война – лишь гигантское повторение того, что нам пришлось пережить в годы борьбы: внутренний фронт сменился внешним, но мы победим, как победили тогда… Вот какую цель вы должны ставить перед собой в вашей работе: приблизить, ускорить нашу победу.

Штернберг на мгновение смешался, и камера прицелившегося наконец в его профиль – и, разумеется, в профиль фюрера – фотографа под мучнисто-белый взрыв вспышки издала короткое механическое чириканье.

– Я готов дать вам время, мой фюрер… время на победу.

– Время и так работает на нас. В истории ещё не было коалиции из столь несовместимых элементов, подобной коалиции наших противников. Их противоречия обостряются с каждым днём. Если нанести здесь и там ещё пару тяжёлых ударов, то их общий фронт с грохотом рухнет. Надо лишь сражаться, не щадя себя, не теряя времени, и верить! – Фюрер расходился всё больше. Его согбенные, по-стариковски опавшие плечи развернулись, и он стал будто выше ростом. Из сверкнувших ледяной синевой глаз на Штернберга глядела пронзительная, алчущая пустота. – В этой борьбе Германия не должна проявить и минутной слабости, не говоря уж о том, чтобы – я ознакомился с вашим проектом – чтобы тянуть время… Если война не будет выиграна, значит, Германия не выдержала пробу сил и должна погибнуть – и тогда она погибнет неминуемо! Народ должен показать, что он достоин победы, должен пролить за неё кровь! А ваша задача – придвинуть к нам победу ближе, приблизить наше будущее.

Даже Гиммлер (судя по всему, основательно проболтавшийся насчёт того, о чём сам Штернберг пока едва смел говорить) – и тот был озадачен услышанным.

– Мой фюрер, – произнёс Штернберг твёрдо, – мои исследования касаются лишь выигрыша во времени. Либо его будет больше у нас, либо – у наших противников.

– Просто вы осторожничаете! Сразу видно, что вы учёный, – даже самый трусливый и никчёмный офицер моего Генерального Штаба будет порешительней вас!

Штернберг почувствовал себя припёртым к бетонной стене.

– Да, возможно, я излишне осторожен, мой фюрер. Я могу дать отечеству время на то, чтобы собраться с силами и затем вновь, с удвоенной мощью, обрушиться на врагов. Решение за вами.

– Народ должен уметь идти на жертвы!

– Прежде народ должен получить новое оружие, на производство которого требуется время.

Говоря так, Штернберг ощущал лишь мутный тёмный провал где-то внутри вместо положенного трепета. Зато Гиммлер трусливо поджался. Жаль, придворный фотоман встал к нему спиной – вот перепуганную рожу шефа сейчас бы и снять на плёнку, скакнула мысль. Болтун… Штернберг ожидал взрыва, бури, горного обвала. Но яростное зияние пустоты в глазах человека напротив вдруг померкло.

– Оружие… Да, на это нужно время. Все эти учёные и конструктора так долго возятся, они, прямо как мои генералы, никогда не бывают ни к чему вполне готовы, и им вечно требуется время! – Видимо, последнее фюрер счёл удачной шуткой. – А вы прямо сейчас поедете со мной. Мне не терпится взглянуть на это ваше устройство.

«Не подпускать его к Зеркалам. Ни в коем случае не подпускать». Штернберг, как в ледяную воду, с головой окунулся в воспоминания о том кошмаре, что разразился в прошлом году в Бёддекене. Если тогда установка начала кромсать на куски время и пространство только оттого, что пара эсэсовских генералов внесла в фокус Зеркал фотопортрет Гитлера – бледный биоэнергетический отпечаток оригинала, – то что же произойдёт, если в установку зайдёт сам фюрер? Что будет, если Зеркала многократно отразят мертвенную пустоту его иссушенной – или от рождения безжизненной – души? Клинок мертвящего ужаса кольнул в солнечное сплетение, прежде чем войти по самую рукоять.