355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Оксана Головина » У истоков древнерусской народности » Текст книги (страница 11)
У истоков древнерусской народности
  • Текст добавлен: 27 марта 2017, 18:00

Текст книги "У истоков древнерусской народности"


Автор книги: Оксана Головина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Подавляющее число височных женских украшений, найденных в курганах, представлено малыми и большими проволочными кольцами днепровских и новгородских типов, преимущественно XI в. В коллекции отсутствуют, за единичными исключениями, ромбощитковые височные кольца, широко распространившиеся в кривичских и новгородских владениях в XII в. О том же самом говорит состав и других вещей верхнеднепровских и северо-западных типов – браслетов, перстней, подвесок. Они представлены главным образом формами XI в. Позднее северо-западная колонизационная струя значительно ослабла, точнее сказать, изменила свое направление. Вещи северо-западных типов: ромбощитковые височные кольца, браслеты и др., относящиеся к XII–XIII вв., во множестве были найдены в курганах по обоим берегам Волги около Костромы и Кинешмы.[128]128
  П. Н. Третьяков. Костромские курганы. ИГАИМК, т. X, в. 6–7, 1931.


[Закрыть]

Вещи южных, среднеднепровских форм: височные кольца с напущенными бусами, украшенными зернью или филигранью, медальоны и лунницы, особенно распространенные в земле радимичей, и другие могут быть датированы XI–XII вв. В восточной части междуречья они представлены в курганах повсюду. В Костромском Поволжье, куда, как только что сказано, в XII в. устремился основной поток новгородских переселенцев, вещи среднеднепровских типов не встречаются.

Особый интерес представляют происходящие из курганов финно-угорские украшения: «шумящие» подвески в виде коньков, треугольников и т. д., перстни с подвесками. Они отличаются от славяно-русских украшений и по своим формам, и по технике изготовления, представляя собой дальнейшее развитие тех предметов убора, которые обнаружены в волго-окских финно-угорских могильниках I тыс. н. э. Подробная характеристика этих изделий и попытка реконструкции мерянского костюма дана в книге Е. И. Горюновой.[129]129
  Е. И. Горюнова. Этническая история…, стр. 240–244.


[Закрыть]

Выше уже не раз речь шла о том, что в среде волго-окских финно-угров – мордвы, муромы и мери – практиковалось погребение умерших в землю на могильниках, которые не сохранили никаких внешних признаков. Раньше над могилами стояли, вероятно, деревянные столбики – фигуры, изображающие умерших, подобные тем, которые еще в XIX в. ставили на своих кладбищах чуваши-язычники. В XI–XII вв. оказавшееся в русском окружении и мало-помалу ассимилируемое финно-угорское население стало насыпать курганы.

Отмечая, что украшений финно-угорских типов найдено в ростово-суздальских курганах сравнительно не очень много, А. А. Спицын вместе с этим указал, что они встречены не везде, а связаны главным образом лишь с некоторыми местностями. Так, значительная часть найденных подвесок-треугольников и подвесок-коньков, особенно характерных для мери, происходит из района Переяславля-Залесского. Много «шумящих» украшений найдено во время раскопок К. Н. Тихонравова в 1864 г. у пос. Вознесенского, на месте которого впоследствии вырос г. Иваново. А. А. Спицын указывал, что Вознесенские курганы выделялись и по своему устройству. Они (или некоторые из них) имели, возможно, овальную форму. А. А. Спицын подозревал даже, что здесь был раскопан испорченный распашкой бескурганный могильник, обычный для финно-угров.[130]130
  А. А. Спицын. Владимирские курганы, стр. 92–94, 103.


[Закрыть]
По-видимому, к XI в., к первой его половине, относятся наиболее поздние погребения известных ныне мерянских бескурганных могильников – Сарского около Ростова и Хотимльского на р. Тезе, притоке Клязьмы.

Отдельные курганные могильники с финно-угорскими «шумящими» украшениями известны и на Верхней Волге. Основная масса верхневолжских курганов имеет чисто славянский, преимущественно кривичский инвентарь. Об этом свидетельствуют материалы раскопок Ю. Г. Гендуне, А. И. Кельсиева и других исследователей в пределах современных Калининской и Ярославской областей. Автор этих строк в 30-х годах раскопал несколько десятков курганов XI–XII вв. на правом берегу Волги около Грехова ручья, выше Углича, и у с. Воздвиженья на левом волжском берегу в 15 км выше Ярославля и не нашел при этом ни одного финно-угорского украшения.[131]131
  П. Н. Третьяков. Отчет о работах в Ярославской области. В сб.: Археологические исследования в РСФСР в 1934—36 гг., М.—Л., 1941, стр. 77–83.


[Закрыть]
Но у того же г. Углича известны курганные могильники с «шумящими» подвесками-треугольниками. Еще выше по Волге, близ с. Посады около Корчева, в курганах найдены треугольные и коньковые подвески и перстни с привесками. Курганы с такими же находками были раскопаны на р. Сити, правом притоке Мологи.[132]132
  А. А. Спицын. Владимирские курганы, стр. 95.


[Закрыть]
А в 1952 г. курганный могильник XI–XII вв. с финно-угорскими украшениями и глиняной посудой был исследован Е. И. Горюновой на р. Согоже, притоке р. Шексны (впадающей теперь в Рыбинское море).[133]133
  Е. И. Горюнова. Мерянский могильник на Рыбинском море. КС, в. 54, 1954.


[Закрыть]

В связи с этими раскопками Е. И. Горюнова напомнила о соображениях некоторых исследователей XIX в., которые полагали, что жители Пошехонья, известные своими этнографическими особенностями, являлись давно обрусевшей финно-угорской группировкой. Не ясно только, почему исследованные на р. Согоже курганы Е. И. Горюнова относит к мере. В Пошехонье, как известно, когда-то жила весь.

Таким образом, среди огромной массы славяно-русских курганов XI–XII вв. в восточных частях Волго-Окского междуречья местами вкраплены курганы, содержащие финно-угорские, мерянские вещи. Принимая во внимание устойчивость традиций того времени, несомненную связь финно-угорских украшений – «шумящих» коньков, треугольников и др. – с культом, с языческими представлениями, есть все основания полагать, что курганы, содержащие эти вещи, принадлежали мере, находящейся на той или иной стадии обрусения.

Выше речь шла о том, что в I тыс, н. э. мерянское население было очень редким, занятые им местности представляли собой небольшие «острова» среди необозримых лесов, связанные, очевидно, с лугами черноземного «ополья», с берегами рек и озер, В XI–XII вв. заселенные мерей местности также являлись «островами», но теперь окруженными уже не столько лесом, сколько сотнями починков, весей, погостов и пахотными угодьями, принадлежавшими их обитателям – славяно-русскому населению, пришедшему сюда из разных частей Руси.

В большом количестве финно-угорские вещи были встречены в курганах Костромского и Кинешемского Поволжья, исследованных в конце XIX в. Н. М. Бекаревичем, Н. Д. Преображенским, Ф. Д. Нефедовым и др. Найденные при раскопках вещи свидетельствуют, что славяно-русское население, пришедшее сюда преимущественно из Новгородской земли, стало осваивать эту область на столетие позже, чем были освоены земли вокруг Ростова, Переяславля, Ярославля и Суздаля. Курганов, предшествующих XII в., здесь почти нет, но XII в. представлен уже многочисленными курганными могильниками, рассеянными по обоим берегам Волги и по низовьям ее мелких притоков. Из курганов происходят ромбощитковые височные кольца поздних северо-западных типов, плоские зооморфные подвески, обычные для курганов Ленинградской области, пластинчатые браслеты, скорлупообразная фибула карельского типа и другие украшения, заставляющие думать, что пришедшее сюда из Новгородской области земледельческое население было не чисто славянским, а содержало некоторые водские, ижорские или карельские компоненты. Но в этих же курганах встречаются и типичные мерянские вещи – треугольные и коньковые «шумящие» подвески, игольники и др. Характерной чертой инвентаря костромских и кинешемских курганов являются орудия труда, положенные вместе с умершим, – топоры, косы, серпы, даже сошники от сохи (а может быть, и соха целиком). Орудия труда в погребении – черта не славянская. В славяно-русских курганах начала II тыс. н. э. такие орудия встречаются относительно редко, но для финно-угорских могильников и курганов (волго-окских и северо-западных) они типичны.

Если в Ростово-Суздальской земле курганный обряд погребения среди славяно-русского и обрусевшего мерянского населения исчез к исходу XII в., что было, как полагают, результатом христианизации, то в Костромском и Кинешемском Поволжье имеются курганы как XIII, так и XIV в. и даже, кажется, начала XV в. Это целиком совпадает с историческими данными. В границы Руси край был включен, как известно, не ранее середины XII в., а деятельность христианских миссионеров относится здесь главным образом к XIV в.

В поздних курганах Костромского и Кинешемского Поволжья точно так же очень много финно-угорских элементов, но уже не северо-западных, а преимущественно местных, мерянских, а также волго-камских. Это треугольные, коньковые и конические «шумящие» подвески, разнообразные игольники, горизонтальные и вертикальные, пронизки с подвесками и др.[134]134
  Ф. Д. Нефедов. Раскопки курганов в Костромской губернии. Материалы по археологии восточных губерний России, т. III, 1899; П. Н. Третьяков. Костромские курганы. ИГАИМК, т. X, в. 6–7, 1931.


[Закрыть]

4

Обрисованная выше картина мерянских «островов» имела бы несомненно более отчетливые контуры, если бы археологические данные первых веков II тыс. н. э., на которых она основывается, не были, как уже указано, приведены в беспорядок их исследователями. Но в целом, в общих своих чертах, эта картина является бесспорной. Она подтверждается историческими сведениями последующих столетий, тоже указывающими на то, что в восточной части Волго-Окского междуречья и за Волгой долго сохранялись местности, занятые мерей, точнее сказать, ее обрусевшими потомками.

В 60—70-х годах прошлого века, после раскопок А. С. Уварова и П. С. Савельева, когда появился усиленный интерес к судьбам мери, были произведены поиски ее следов в местных архивах. При этом выяснилось, что о мере здесь помнили вплоть до XV–XVI вв. Обнаружилось также, что некогда, в XIII в., а может быть, и раньше некоторые районы, населенные мерей, были выделены в особые территориальные единицы. Таким образом, мерянские «острова» получили в свое время, так сказать, официальное признание.

В Северо-Восточной Руси в XIII в. и позже мелкие территориальные единицы чаще всего назывались станами. Стан, как и более старые наименования – становище, погост, это местность, население которой было приписано к какому-либо одному пункту для уплаты даней и оброков. Свое наименование стан получал обычно от названия селения – центра стана или же реки, на берегах которой обитали жители данного стана и которая служила здесь главным путем сообщения.[135]135
  С. Б. Веселовский. Село и деревня в Северо-Восточной Руси XIV–XVI ВВ. ИГАИМК, В. 139, 1936, стр. 15–17.


[Закрыть]

Но некоторые из станов, известных по документам XIV–XVI вв., получили свое наименование от этнонима «меря». Они назывались Мерскими станами (рис. 10).

Вполне определенные данные имеются о трех Мерских станах. Один из них находился около Переяславля-Залесского, не к югу и востоку от Плещеева озера, где были сосредоточены с конца IX – начала X в. древние русские поселения (стр. 130), а к северо-западу от озера, по р. Нерли и ее притокам. Отсюда этот стан в XV–XVI вв. нередко называли Нерльским. Его центром было, по-видимому, с. Мериново на р. Нерли.[136]136
  М. К. Любавский. Образование основной государственной территории великорусской народности. Л., 1929, стр. 44–45.


[Закрыть]
Население этой местности, сравнительно слабо заселенной и изобилующей лесами и болотами, до недавнего времени имело ряд своеобразных этнографических особенностей.[137]137
  М. И. Смирнов. По забытым путям Залесья. Доклады Переславль-Залесск. научн. – просвет. общ., в. 15, 1926.


[Закрыть]

Другой Мерский стан находился на правом берегу Волги, непосредственно около Костромы, за р. Костромой. Согласно ревизской сказке церковных принтов 1764 г., отысканной В. А. Самаряновым, его северо-восточная граница проходила по р. Костроме от с. Миссково до устья, южная – по Волге, от устья р. Костромы вверх на 20–25 км, третья, западная граница, замыкающая треугольную по форме площадь Мерского стана, проходила за с. Саметью, у оз. Великое Самецкое.[138]138
  В. А. Самарянов. Следы поселений мери, чуди, черемисы, еми и других инородцев в пределах Костромской губернии. В сб.: Древности, т. VI, М., 1876, стр. 48.


[Закрыть]

Местность эта, изобилующая озерами и протоками, называемая нередко Костромской низменностью, является весьма своеобразной, соответствующей хозяйству и быту мери не в меньшей степени, чем долина Оки потребностям хозяйства мордвы, мещеры и муромы. Почти вся территория Мерского стана у Костромы заливалась в половодье водами Волги и Костромы, так что поселения, расположенные на песчаных всхолмлениях, оказывались на изолированных островах. Дер. Вежи, известная благодаря некрасовскому деду Мазаю, была расположена в пределах этой низменности, в северной части Мерского стана. Вплоть до недавнего времени население низменности занималось главным образом скотоводством, чему способствовало обилие богатых заливных лугов. Большую роль в хозяйстве играла рыбная ловля. Хлеб сеяли в небольшом количестве – для него не было подходящей земли. В настоящее время значительная часть Костромской низменности затоплена волжскими водами, поднятыми плотиной Горьковской гидроэлектростанции.

Судя по старым документам и данным последнего времени, территория костромского Мерского стана изобиловала нерусской топонимикой и гидронимией. Крупнейшими селами являются здесь Шунга и Саметь, рядом с ними находится дер. Тепра. Имеется оз. Мерское, pp. Воржа, Касть, Соть и др.

Следует также указать, что помещичьего землевладения в этой местности очень долго не было. Территория Мерского стана и его население в XVI–XVII вв. принадлежали по частям костромским Ипатьевскому и Богоявленскому монастырям и Чудову монастырю в Москве.

Еще один Мерский стан, неоднократно упоминаемый в документах XV–XVI вв., находился на левобережье Верхней Волги около Кашина. Иногда он именовался Мерецким.[139]139
  С. Б. Веселовский. Село и деревня в Северо-Восточной Руси, стр. 17.


[Закрыть]

В документах имеются сведения и о других местностях, где, возможно, меря сохраняла свою самобытность. Так, в XVI в. в Звенигородском уезде, т. е. западнее Москвы, в Андреевском (Тросненском) стане были селения Меря Молодая и Меря Старая. «Очевидно, – писал по поводу их М. К. Любавский, – это был когда-то целый инородческий островок среди русского населения». «Островок» этот, как и селения Мерского стана у Костромы, находился в монастырском владении. М. К. Любавский считал это не случайным; он видел здесь определенную тенденцию, связанную с политикой «христианизации инородческого и полуинородческого населения».[140]140
  М. К. Любавский. Образование основной государственной территории…, стр. 10. Используя данные различного времени и не учитывая, изменений административной структуры Звенигородского уезда, М. К. Любавский ошибочно полагал, что здесь были не два, а четыре селения, называемых Меря (см.: С. Б. Веселовский. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси, стр. 358).


[Закрыть]

В. А. Самарянов предполагал, что один из станов с мерянским населением находился некогда в пределах Унженского уезда Галичской провинции. В документах середины XVIII в. одна из церквей этого уезда называлась «Георгиевская, что в Мерском». Город Галич в отличие от южного Галича в XIII в. и позднее именовался, как известно, Галичем Мерским. Около Кинешмы, на правом берегу Волги по р. Мере (Мера), была Мериновская волость с центром в с. Мериново.[141]141
  В. А. Самарянов. Следы поселений мери…, стр. 48–53.


[Закрыть]
Но связаны ли эти наименования с этнонимом «меря» – сказать трудно.

О веси на Шексне, Мологе и в Южном Прионежье говорят встречающиеся в старых документах названия населенных пунктов, таких как Череповесь, Луковесь, Арбужевесь, Севесь Старая, Весь Ёгонская. В вышедшей недавно книге В. В. Пименов на основании данных топонимики утверждает, что племенам веси принадлежали некогда местности не только по берегам Белого озера, Шексны и Мологи, но и лежащие западнее – в Восточном Приильменье и Южном Приладожье. В последних и сейчас проживают предполагаемые потомки древней веси – народность вепсы.[142]142
  В. В. Пименов. Вепсы, стр. 36, рис. 2.


[Закрыть]

Интересно, что в старых документах и церковной литературе, в топонимике и гидронимии не отразилось имя муромы. Кроме наименования города Мурома в юго-восточной части Волго-Окского междуречья, на территории летописной Муромы, можно указать лишь с. Муромское. Но и оно происходит, по-видимому, не от этнонима «мурома», а от фамилии дворян Муромцевых. В житиях муромских святых и в «Повести о водворении христианства в Муроме» (XVI в.) сказано об идоле, которому поклонялись жители города до конца XI в., о том, что из Волжской Болгарии делались попытки обратить их в магометанство, но нигде не сказано, что здесь жила именно мурома.[143]143
  Памятники старинной русской литературы, в. I. Под ред. Н. Костомарова. СПб., 1860, стр. 229–238.


[Закрыть]
И не случайно некоторые историки полагали, что летописная мурома была не особой финно-угорской группой, подобной мордве или мере, а одним из мордовских племен, чему отнюдь не противоречат археологические данные.[144]144
  Е. И. Горюнова. Этническая история…, стр. 155–156.


[Закрыть]

И напротив, о мещере, совсем неизвестной по «Начальной летописи», сохранилось много разнообразных сведений. В XIV–XV вв. волость Мещерка была известна в поречье Оки около Коломны. Другая Мещерская волость была в составе Нижегородского княжества. В юго-восточной части междуречья находились с. Мещерка, дер Мещера, оз. Мещерское. А наименование Мещеры для местности или области, постоянно встречающееся в старых документах, сохранилось и доныне. Очевидно, мещера также являлась одним из племен мордовской группы. Она жила в глухих лесах еще долгое время после исчезновения муромы. По словам М. К. Любавского, «преобладающая масса мещерского племени в XIV–XV вв. была вне сферы русской колонизации, находилась под властью собственных князей, хотя политически и подчинена была Москве (со времен Димитрия Донского)».[145]145
  М. К. Любавский. Образование основной государственной территории… стр. 10, 41, 74, 76, 90, 92 и др.


[Закрыть]

Я не буду приводить здесь наименования других многочисленных населенных пунктов или рек, возможно, связанных с финно-угорскими этнонимами, не буду останавливаться на разнообразных других данных, главным образом этнографических, фольклорных и лингвистических, которые когда-либо приводились исследователями, искавшими следы дорусского населения на территории Северо-Восточной Руси. Это поистине необъятный и в то же время очень «темный» материал, методика изучения которого еще далеко не разработана. Но, говоря об «островках» с финно-угорским населением, нельзя не упомянуть имевшиеся здесь некогда Чудской стан, Чудскую волость, а также Чудской конец в Ростове Великом.

Некоторые исследователи считали, что в этих наименованиях следует видеть следы особого «племени» – чуди, отличавшегося от мери.[146]146
  В. А. Самарянов. Следы поселений мери…, стр. 54.


[Закрыть]
Но прав был несомненно М. К. Любавский, полагавший, что общим именем – чудью здесь могли называть любое нерусское финно-угорское население.[147]147
  М. К. Любавский. Образование основной государственной территории…, стр. 10.


[Закрыть]
Как известно, наименование «чудь» было особенно распространено в Новгородской земле. Чудью называли там и эстов, и водь, и северное финно-угорское население – чудь заволочскую, по мнению некоторых исследователей, относящуюся к северо-восточной группе веси. А так как некоторые местности Северо-Восточной Руси, в частности Костромское Поволжье, были колонизованы выходцами из Новгородской земли (стр. 134), то наименование «чудь» распространилось и здесь, вытесняя этнонимы «меря» и «весь».

Выше уже шла речь о том, что за Волгой, около Кашина, судя по документам XV–XVI вв., находился один из Мерских станов. В тех же документах упоминается и Чудской стан, расположенный где-то по соседству, также около Кашина. Возможно, что его населением была не меря, а весь, так как местности около Кашина находились на пограничьи этих двух группировок.

Чудская волость находилась к северу от Галича Мерского. Ее древним центром был Чудской городок на берегу Чудского озера – ныне г. Чухлома на Чухломском озере. Городок находился, кажется, не на месте современного города, а за несколько километров, там где в XIV в. был построен Авраамьевский монастырь. В житие Авраамия Чухломского сказано, что жители городка говорили по-чудски. Князья галичские привлекали «чудь и луговую черемису» в свое войско.[148]148
  В. А. Самарянов. Следы поселений мери…, стр. 54–55; Филарет, архиепископ Черниговский. Русские святые. Чернигов, 1863, июль.


[Закрыть]
Но чухломская чудь XIV в. не была «островом». Здесь лежала далекая окраина, откуда начинались области, сплошь занятые финно-уграми, причем, по-видимому, не мерей, а племенами коми.

О Чудском конце в Ростове Великом говорится в житиях епископов Федора, Леонтия, Авраамия и Исайи, а также в «Повести о водворении христианства в Ростове». Все это источники поздние, специфические, но сообщаемые ими сведения весьма правдоподобны. Они говорят о том, что в Ростове имелся Чудской конец, где стоял каменный идол. Жители Чудского конца держались язычества вплоть до начала XII в. В конце X в. они неоднократно изгоняли из города епископа Федора. Леонтий был убит «заблудящую чудью» в 70-х годах XI в. И позже, при епископах Исайи и Авраамии, деревянные и каменные идолы стояли как в Чудском конце, так и в других местах Ростовской земли. То, что под чудью здесь подразумевалась именно меря, свидетельствует одна из редакций жития Леонтия, где сообщается, что он «русский же и мерьский язык добре умяше». В других редакциях жития речь идет о чудском языке.[149]149
  Православный собеседник, 1858, февраль; Филарет, архиепископ Черниговский. Русские святые. Чернигов, 1863, май, июнь; Памятники старинной русской литературы, в. I, стр. 221.


[Закрыть]
Очевидно, в Чудском конце говорили на «мерьском» языке.

Имеется предположение, что Леонтий был убит в Ростове во время восстания смердов в 1071 г. К этому яркому событию социальной истории конца XI в. обращались все исследователи, занимавшиеся Ростово-Суздальской землей, и оно достаточно хорошо известно. Но, как уже отмечалось выше (стр. 120, 121), историки обычно упорно умалчивают о том, что в картине восстания 1071 г. отчетливо видны нерусские, финно-угорские черты.

Это было совершенно очевидно в свое время для Д. А. Корсакова, и с ним нельзя не согласиться.

Во время восстания 1071 г. смерды, возглавляемые волхвами из Ярославля, шли по погостам вдоль Волги и Шексны, им указывали богатые дома «и привожаху к нима сестры своя, матере и жены своя. Она (они) же, в мечте прорезавша за плечемь, вынимаста либо жито, либо рыбу и убивашета многы жены, и имение их отъимашета собе». Это место из рассказа о восстании 1071 г. обычно вызывает недоумение. В то же время Д. А. Корсаков, ссылаясь на «Очерки мордвы» П. И. Мельникова, совершенно правильно указывал, что в этом колоритном отрывке описан древний финно-угорский обряд собирания припасов для общественного языческого моления. В обряде, судя по старинным мордовским (эрзянским) материалам, кроме жрецов-сборщиков принимали участие только женщины, а мужчины уходили на это время из деревни или прятались по овинам и хлевам. Когда сборщики приходили в дом, женщины, обнаженные до пояса, вешали на голую спину на тесемках мешочки с мукой и яйцами, бурачки с медом и маслом, рыбу и др. Сборщики подходили к женщинам, обращенным к ним спиной, перерезали тесемки, забирали мешочки и при этом кололи женщин в спину и плечи жертвенным ножем. Все это сопровождалось соответствующими «молитвами».[150]150
  Д. А. Корсаков. Меря и Ростовское княжество, стр. 24–28, 89–90; П. И. Мельников. Очерки мордвы. Русский вестник, № 9, 1867.


[Закрыть]
Нет никакого сомнения в том, что именно этот обряд описан в летописи. И не он являлся здесь главным, а то, что многих «лучьших жен» при этом убивали и отнимали их «имение». Восставшие действовали не в рамках своей общины, члены которой собирались вместе на моление, а шли большой толпой по погостам от Ярославля до Белоозера.

Трудно сказать, почему рассказ о подготовке к языческому молению вплелся в рассказ о восстании смердов. Возможно, что сведения о восстании 1071 г. дошли до летописца в виде легенды, обросшей подробностями фольклорного характера. Может быть, летописец сам ввел их в рассказ, желая подчеркнуть то обстоятельство, что участники событий являлись ненавистными ему язычниками. Наконец, руководители восстания – волхвы, изымая «обилье» у «лучьших жен», могли прикрывать и оправдывать свои действия языческой обрядностью. В частности, им было важно как-то обезопаситься от «мужей». Пожалуй, последнее предположение наиболее вероятно. Обращает на себя внимание то, что в рассказе о восстании с начала и до конца речь идет о «лучьших женах», которые держат «обилье», об их убийстве, о том, что казнь плененных волхвов, произведенная по приказу Яна Вышатича его «повозниками» из числа «лучьших мужей», рассматривалась последними как месть за смерть их матерей, сестер, дочерей.

Правда, в «Летописце Переяславля-Суздальского» в одном месте сказано, что восставшие смерды убивали не только «лучьших жен», но и «мужей». Но во всех других списках летописей «мужи» нигде не упоминаются. Вероятно, составитель «Летописца», как и многие современные историки, недоумевал, почему жертвами восстания были лишь «жены». И он решил «для ясности» упомянуть здесь «мужей». Как известно, составитель «Летописца» и в других местах вносил в летопись некоторые «разъясняющие» вставки.

Из всего этого следует, что участники событий 1071 г. – и смерды с волхвами и другая сторона – «лучьшие жены» – были нерусским или смешанным, русско-финно-угорским населением, в среде которого еще господствовали традиции древних верований. Восстания 1071 г. являлось прежде всего социальным конфликтом в местной, финно-угорской или смешанной, русско-финно-угорской языческой среде, которая в XI в. была уже значительно дифференцированной в имущественном и классовом отношении. Нет никаких данных в пользу того, что восстание местных смердов было направлено против русских феодалов. Русское феодальное землевладение на Северо-Востоке в XI в. лишь зарождалось. Ян Вышатич собирал там дань для своего князя (или для себя) точно так же, как столетием раньше русские князья собирали дань с древлян и с населения других земель, где были установлены «уставы и уроки», «оброки и дани» и определены места «становищ» и «погостов». Яна Вышатича восстание обеспокоило прежде всего потому, что в результате грабежей и убийств «дани не на ком взяти». Из рассказа следует также, что, собирая дань, Ян опирался на «лучьшую», зажиточную часть местного населения. Но неправ, конечно, В. В. Мавродин, предположивший, что восставшие избивали и грабили «лучьших жен» лишь потому, что все «лучьшие мужи» в это время были якобы в отъезде, собирая дань для Яна Вышатича.[151]151
  В. В. Мавродин. Очерки по истории феодальной Руси, стр. 151.


[Закрыть]

Не менее выпукло финно-угорский элемент выявляется и в другом месте рассказа о восстании 1071 г. – в религиозной «дискуссии» между Яном Вышатичем и плененными им волхвами. Рассказ волхвов о сотворении человека находит ближайшие аналогии в древнем языческом фольклоре поволжских финно-угров.

В литературе уже неоднократно отмечалось и то, что обстоятельства казни волхвов (они после казни были не погребены в земле, а повешены на дубе) также перекликаются с древней поволжской финно-угорской обрядностью. С медвежьим культом, возможно, связывается последний эпизод рассказа, где говорится о съедении повешенных на дубе волхвов медведем. Ведь волхвы были из Ярославля. Предшественником же Ярославля являлось селище Медвежий Угол. Его жители в свое время выпустили на князя Ярослава священного «лютого зверя» – медведя, которого князь убил, после чего привел в покорность и жителей. Об этом рассказывается в очень интересном, хотя и позднем источнике – «Сказании о построении города Ярославля». Содержание «Сказания», как показал Н. Н. Воронин, теснейшим образом связывается с бурными событиями, происходившими в XI в. в Северо-Восточной Руси.[152]152
  Н. Н. Воронин. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI в.


[Закрыть]

Картина селища Медвежий Угол, обитатели которого «человецы поганые веры», поклоняющиеся идолу, «мнози и грабления и кровопролития верным твориша, в делании же смысленна прилепляхуся, егда на зверя или лов рыб исходиша, держаша же сии люди и мнозии скотии и сими себя насыщаху», является единственной литературной зарисовкой нерусского, вероятно мерянского, поселения на окраинах Северо-Восточной Руси XI в.

Интересно, что в предании, повествующем о Чудском конце в Ростове, стоящий там каменный идол, как и идол из «Сказания о построении города Ярославля», называется Велесом – скотьим богом. Это нельзя не связать со скотоводческим по преимуществу хозяйством поволжских финно-угров, речь о чем уже шла выше.

Все сказанное свидетельствует о том, что историки, которые во что бы то ни стало хотели представить события 1071 г. в качестве восстания русских смердов, допускают ошибку. В XI в. на Северо-Востоке было смешанное население, находящееся в процессе консолидации в народность. Колоритный эпизод, помещенный в летописи под 1071 г., бесспорно связан с финно-угорскими элементами. Но их судьба была уже тесно переплетена с судьбами всей Руси, и восстание 1071 г. в Ростовской земле являлось одним из звеньев того движения смердов и городской бедноты, которое охватило тогда многие области Руси – и старые, коренные, и для того времени новые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю