Текст книги "За растениями по горам Средней Азии"
Автор книги: Окмир Агаханянц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Уклоны часто приводят и к грозным явлениям – селям (селевым потокам). Скопится в каком-нибудь ущелье подпруженная кормой вода или от жары начнут быстро таять снега – и условия для селя готовы. Вода несется вниз с чудовищной скоростью, размывает склон, захватывает с собой щебень, камни, превращается в жидкую тестообразную массу, и все эти миллионы тони жидкой грязи вперемешку с крупными и мелкими камнями летят вниз по ущелью, сметая на своем пути селения, сады, мосты, пока не выплеснутся где-нибудь внизу в виде грязевого конуса. Крупные камни оседают в верхней части этого конуса, камни помельче – ниже, и такая сортировка идет до самой нижней части селевого конуса, где оседает глинистая грязь. Растительность, конечно же, уничтожается. А потом конус начинает постепенно зарастать. И ботаники обычно не упускают такой редкой возможности проследить, как, в каком порядке, чем зарастает голая поверхность этого «чудовища», разрушившего все на своем пути.
Баллада об осыпях
По склонам все ползет вниз. Ползут и разрушенные горные породы, образуя характерные для гор Средней Азии каменистые и щебнистые осыпи, перекрывающие плащом обломочного материала нижние части склонов. Обычно эти плащи тоже имеют форму конусов, но только в них, в отличие от селевых конусов, все наоборот: крупные камни, как более тяжелые, скатываются вниз по склону и скапливаются у нижнего края осыпей, а самые мелкие остаются у вершины конуса. Ходить по осыпям трудно: камни неустойчивы, и ничего не стоит подвернуть ногу.
Осыпь медленно, очень медленно сползает вниз. Ползет щебнистый слой, а сама мелкоземистая основа склона остается на месте. Это очень затрудняет поселение растений на осыпи. Только растение углубилось корнями в погребенный под осыпью мелкозем, как осыпь сдвинулась, корень разорвался, растение погибло. Так погибают все растения, не приспособленные для такой беспокойной жизни. А приспособленные остаются, и обычно на осыпях вы встречаете стандартный для каждого природного района набор растений. Все они имеют общую черту: мощные тяжи корней, устойчивые на разрыв и быстро углубляющиеся в погребенный мелкозем. Это крупные зонтичные – прангос, камоль, борщевик, гречишные – ревень, таран, а также представители некоторых других семейств. Если раскопать корни этих растений на осыпи, то обнаружится, что все они как бы направлены в гору, вверх по осыпи. Это верное доказательство того, что осыпь движется: растение укрепилось выше того места, где мы его находим, и корень оно вонзило в грунт совершенно вертикально, но, поскольку обломочный слой сдвинулся вниз, а корень устоял и не разорвался, он тоже оказался оттянутым вниз, и получилось, будто наиболее глубокая часть корня растет вверх по склону.
Корни растений на подвижной осыпи часто направлены «в гору».
1 – хвойник тибетский. 2 – горец дубильный, з – камоль шугнанский, 4 – ревень Максимовича. 5 – коровяк джунгарский, 6 – латук восточный, 7 – линделофия крупностолбиковая, 8 – пажитник Гриффитца, 9 – борщевик Ольги, 10 – полынь ваханская
Корни у осыпных растений очень мощные. Мне приходилось выкапывать на осыпях корни ревеня весом до 14 килограммов и корни борщевика с пятью – десятью мощными, как крепежные канаты, тяжами. Когда таких растений поселяется на осыпи много, они своими корнями, как гвоздями, прикрепляют щебнистый плащ к склону, и осыпь останавливается. Теперь она безопасна и для растений со слабыми корнями, и они начинают поселяться на ней, сначала робко прижимаясь к своим могучим собратьям, а потом уже живут и самостоятельно. Постепенно осыпь полностью зарастает и превращается в обычный каменистый склон. В горах Средней Азии этот процесс можно проследить буквально по этапам.
Но бывает и так, что осыпь не поддается, сопротивляется закреплению и продолжает ползти вниз, оставляя победу за собой. Это бывает в горах, где осадков мало и армия растений ослаблена засухой. Или там, где осыпь очень крута (бывают осыпи с уклоном до 45 градусов) и движется слишком быстро. Зато если на помощь растениям приходит родниковая вода, текущая под щебнистым плащом, – осыпи конец: растительность очень быстро заселит ее и пригвоздит к склону.
Об осыпях можно рассказывать очень много: и о их причудливой форме, и о их поведении, о путях их закрепления. Но, пожалуй, самое интересное – это парадоксальность их водного режима. Каменистая осыпь кажется совершенно сухой, а между тем даже в очень сухих горах на осыпях растут преимущественно мезофиты – растения, требующие достаточно высокой увлажненности. Оказывается, осыпь в засушливых горных странах всегда имеет больший запас влаги, чем мелкоземистый склон, расположенный в тех же условиях высоты, экспозиции, крутизны. А дело в том, что плащ обломочного материала сам способствует благоприятному водному режиму. Он предохраняет погребенный мелкозем от прокаливания солнцем, от высыхания; задерживает сток просочившихся под осыпь вод, что обеспечивает лучшее промачивание погребенного мелкозема; сам создает дополнительный запас влаги за счет конденсации водяных паров на гранях каменных обломков. И получается, что неблагоприятные для растений качества осыпей в какой-то мере компенсируются вот этой положительной чертой – лучшей увлажненностью. В засушливых горах Зеравшана и Западного Памира, например, сенокосы расположены преимущественно на осыпях, где растут грубые, волокнистые, но сочные травы, а не только ксерофитные, плохо поедаемые скотом полукустарники, как на мелкоземистых склонах. Правда, это плохие сенокосы. Но за неимением других и они благо.
Склон и интуиция
Любой склон копается вверху и внизу – у водораздела и у подножия. Там, где склон кончается вверху, часто начинается… интуиция.
Наверное, все слышали, что люди опасных профессий бывают суеверными. Они верят в какие-то приметы, «капризничают» без видимых для непрофессионала причин, а объясняя свое поведение, прибегают подчас к аргументации, совершенно неприемлемой для нашего мировоззрения: какая-то мистическая муть на тему о подсознательном, о предчувствиях и тому подобной чепухе, далеко не украшающей образ отважного водолаза, верхолаза или летчика-испытателя.
А вы верите в интуицию? Я, например, верю. При условии, конечно, точного определения этого понятия. Чтобы честно и без мистики. А раз эта книжка о растениях и ботаниках, то я подойду к этому определению с чисто профессиональной стороны.
Чтобы «уловить» высотно-поясные смены растительности в горах, геоботанику приходится пересекать горные хребты. Хребет выгоднее именно пересечь, чтобы получить за один маршрут два профиля сразу, по обоим склонам – снизу вверх и сверху вниз. Если водораздельный гребень не пересечь, то придется потом надолго отложить прокладку профиля по противоположному склону. А когда до этого профиля дойдет черед, придется тратить силы еще на один нелегкий подъем. Поэтому у геоботаника в горах всегда наблюдается тяга к перевалам, к преодолению водораздельного гребня. Никакого спортивного азарта тут нет. Соображения профессиональной целесообразности, не больше.
Вот тут-то мы и подходим к интуиции. Преодолеть водораздельный гребень часто бывает технически трудно, опасно, иногда и вовсе не возможно. Гребни бывают зубчатые, скалистые или представляют собой чуть ли не отвесную стенку из кристаллических пород. Без альпинистской техники и выучки такие сложные гребни проходить рискованно. А хочется. Вот иной раз геоботаник и рискует – лезет на острые зубья гребня, цепляется за скалы всем, чем может, чуть ли не носом, буксует триконями по склонам, высекая искры.
Как преодолеть скалистый гребень?
А – сначала так…
Б – потом так…
Такое поведение могло бы вызвать резонное возмущение у любого инструктора альпинизма и туризма. Но… инструкторов нам не положено, и вместо альпинистской выучки на помощь со временем приходит… интуиция. Вот конкретные примеры.
Рушанский хребет. Острый скалистый гребень водораздела выглядит просто устрашающе. И сил осталось маловато. И цейтнот: солнце клонится к западу. Но на душе спокойно. Медленно, осторожно прохожу скальную гряду, мысленно планируя отступление на случай «непроходимости». Вот, наконец, и водораздел. Спуск тоже по скалам, но тоже приемлемый. Все сходит благополучно.
Язгулемский хребет. Водораздел выглядит даже привлекательно: ни скальных стенок, ни острых зубьев, подходы хорошие, а плавная, покрытая плотным снегом (фирном) седловина как бы приглашает к перевалу. Никакого сравнения с тем страшным гребнем Рушанского хребта. А идти через этот гребень что-то не хочется. Сформулировать причину этого нежелания не удается. Наверное, именно такие состояния и называют предчувствиями. Долго сижу, вглядываясь в перевал и испытывая состояние раздвоенности: здоровый рационализм борется во мне со смутным, ничем, казалось бы, не оправданным нежеланием идти на перевал. Наконец, рационализм отступает, и, тяжко вздохнув об утраченном втором профиле и по поводу сохранившихся в нас неосознанных звериных страхов, возвращаюсь назад по тому же склону. Через месяц мне все-таки довелось взойти на склон с противоположной стороны и приблизиться к тому самому перевалу. И тут я увидел, что плавная седловина, так манившая меня месяц назад, переходит в снеговой козырек метра в два шириной. Пойди я тогда по «легкому» пути, ступи на этот козырек – и… не писать бы мне эту книжку!
Так что же это было? Никакое, конечно, не предчувствие, а именно та самая интуиция, которую точнее можно назвать неосознанным опытом. Вот вам и определение. Снежного козырька я тогда не видел и не увидел бы его, даже ступив на водораздел. Но многолетний опыт подсказывал, что здесь что-то не так. Видимо, сама топография гребня, конфигурация снежника, направление ветра или что-нибудь еще «предупреждали» об опасности. Будь я тогда новичком в горах, я бы этих предупреждений не услышал. Вдумываться в это «что-то не так» я тогда не стал. Вместо анализа сработал опыт. Именно этот неосознанный опыт позволяет быстро шагать, не вдумываясь в быстро сменяющуюся под ногами обстановку, по горной тропе, на которой любой шаг может оказаться роковым. Этот опыт заставляет бывалого водителя придержать машину перед шагающим по тротуару «как-то не так» пешеходом, от которого не знаешь чего ждать. Вот это и есть интуиция. Она сродни профессионализму. Неосознанный опыт нужен профессионалу иной раз не меньше, чем осознанный. Но именно потому, что опыт неосознан, даже сами профессионалы не всегда могут объяснить, в чем дело. Бессильные объяснить свое поведение в том или ином случае, люди опасных профессий иногда прибегают ко всякого рода приметам, не имеющим ничего общего с сутью дела.
Набор примет бесконечен; отсюда и легенда о суеверности этих людей. На самом же деле все правильно. Без мистики.
Жизнь на склоне
По склону вниз движутся не только массы обломочного материала, но и почвы. Дожди и талая вода вымывают из них мелкозем, который сносится вниз, взмучивает воду в реках и выносится на равнины Средней Азии. Из почв, покрывающих склоны, вымываются легко растворимые вещества, и это называют химическим стоком; свои химические вещества из почвы вымываются и сносятся вниз, зато сверху в нее привносятся растворенные вещества, вымытые из почв верхних поясов. Поэтому принято говорить, что почвы на склонах гор смытые или намытые. Это совершенно особые почвы, которые встречаются только на склонах гор и у их подножий. В отличие от почв, нормально развивающихся на горизонтальных поверхностях, почвы склонов бывают обедненными, малоплодородными, каменистыми. Они обычно не засоляются, в них легко проникают вода и воздух, они рыхлые, или, как принято говорить, легкие. На таких почвах и растения поселяются особые, не переносящие засоления, требующие обогащения почвенного слоя воздухом, проницаемости этого слоя для воды, которой в среднеазиатских горах почти всегда не хватает. Эти растения в большинстве своем ксерофитны (засухоустойчивы), но в отличие от ксерофитов равнинных пустынь они живут только на легких, незасоленных почвах. А такие почвы только на склонах гор. Поэтому и сама группа этих растений названа нагорными ксерофитами. Это растения-подушки, колючие, полушаровидные, похожие на ежей: акантолимоны, эспарцеты и многие другие. Более 90 процентов растений-подушек живет именно в горах, причем как раз на склонах. И эти растения – тоже необходимая часть того, что мы называем жизнью на горном склоне, жизнью особой, непривычной, полной неожиданностей и интересных явлений.
ПО ВЛАЖНЫМ ГОРАМ АЗИИ
В горных лесах Дарваза
Еще вчера лил изнывали от жары и жажды. Температура в тени доходила до 42 градусов. Позади осталась знаменитая Тигровая Балка – заповедник, в котором уже лет двадцать как не видели ни одного тигра. А заросли гигантских злаков по нижнему Пянджу скрывали всякую прочую живность, безвредную и опасную. Духота была такая, что тело покрывалось противным липким потом. Потом пошли сухие широкие долины Южно-Таджикской депрессии. Влажной духоты уже не было, но солнце пекло еще беспощаднее. А тут еще нечаянно опрокинули последнюю флягу с пресной водой, и полдня работать пришлось «всухую». Все почернели, высохли, пропылились, обгорели. Машина то мчалась по плоской, как стол, равнине, то, ворча, забиралась на пологие предгорные холмы – адыры. Кругом ни деревца, только наполовину высохшие невысокие травы. Почва потрескалась, вода в колодцах была соленой, мотор постоянно перегревался, а по земле в обилии ползали здоровенные мохнатые науки – фаланги, хотя и не очень опасные, но не создававшие праздничного настроения. Это было вчера.
А сегодня все иначе. Мы едем среди гор. Тепло, но не жарко, а в тени даже прохладно. С гор сбегают прозрачные ручьи с ледяной водой – пей сколько угодно! Вместо однообразной равнины кругом зеленые склоны. Гигантские зонтичные травы, яркие цветки коровяка, алтея, инкарвиллеи, скабиозы, местами злаки высотой до пояса: ежа, пырей, мезофильные виды рэгнерий. А главное – леса.
Машина тянет вверх по долине Обихингоу. Слева – хребет Петра Первого, справа – Дарвазский. После безлесной знойной равнины пышность здешних лесов кажется особенно приятной. На речных террасах – рощи грецкого ореха. Орехи еще зеленые, есть их пока нельзя. Вот к осени они созреют, подсохнут, с них опадет зеленая мякоть, от которой чернеют пальцы, и обнажатся сами орехи, причудливо изборожденные извилинами. Их будут собирать, мешками грузить в машины и отправлять вниз, в города. Рядом деревья шелковицы – тутовника. Многие из них уродливо искалечены: ветви обрубают на корм шелковичному червю. Стволы толстые, а крона вся состоит из тонких молодых, радиально растопыренных побегов, тех, что успели отрасти после обрубки. Ягоды тутовника сладкие, водянистые. Их едят и в сыром виде, и сушат, и перемалывают на муку. Варят из них и патоку – черную, густую, как смола, и очень сладкую. Полезное, многострадальное дерево – шелковица.
Под ореховыми и тутовыми деревьями – кустарники: алыча, миндаль, боярышник. А под ними густой травостой из среднегорных растений со странными названиями – кровохлебка, крестовник, недотрога. На осветленных опушках этих террасовых рощ растут кусты шиповника, жимолости, караганы, дикой вишни. Пышный растительный покров.
На склонах гор – тоже леса. Кленовые, ясеневые, можжевеловые, даже березовые. Но больше всего кустарников. Через их заросли нелегко пробраться. Колючие кусты кокандского желтоцветного шиповника свирепо цепляются за одежду, оставляют царапины на коже. Кусты экзохорды так плотно покрывают склон, что иной раз их уж лучше обойти. Кусты жимолости. Кусты держидерева, иудина дерева, крушины, боярышника, миндаля, вишни. Все это бывает перевито ползучим ломоносом. А где кустарники пореже, там жгучие перья уже знакомого нам югана – прангоса кормового. Обычно где-то рядом с ним растут толстые дудки ферулы с едким смолистым запахом. Это зонтичное растение зовут камоль. Рост у него тоже немалый – иной раз до двух метров. И тут же, в рост человека, таран (растение из семейства гречишных) с белыми кистями соцветий. В таких зарослях не то что пеший, а и всадник заблудиться может. Иногда даже трудно бывает определить, чего вокруг больше – кустарников или этих гигантских трав. Выше 2500 метров зонтичные начинают явно преобладать. А ниже они заполняют всю не заросшую деревьями и кустарниками поверхность склонов. В зарослях им не развернуться: кустарники их закроют от солнца, задушат и вытеснят.
Эти зонтичные пришли с запада, из Средиземноморья. Прангос, например, растет в Италии, на Балканах, в Турции, на Ближнем Востоке, в Закавказье, на юге Средней, на западе Центральной Азии, в верховьях Инда. И чем дальше к востоку, чем суше, тем беднее заросли прангоса. Ферула тоже родом с Ближнего Востока. А вообще здесь, в Дарвазе, живут выходцы с разных концов континента. Большинство – из Средиземноморья: барбарис, миндаль, ломонос, держидерево. Другие родом с севера – березы, тополя, ивы. А экзохорда – восточноазиатский гость. Клены и грецкий орех – остатки древних широколиственных лесов Средней Азии. А вопрос о родине можжевельника не совсем ясен: то ли он пришел сюда из Сибири, то ли из Гималаев. Короче, собрались в Дарвазе со всех концов континента все те, кому необходим влажный климат. А такой климат на юге Средней Азии – редкость.
Влажные острова горной Азии
В Дарвазе осадков выпадает до 1000 л 07,7, миллиметров в год. На востоке, около ледника Федченко, даже более – 2000. На южных склонах Гиссарского хребта – до 1200, а на северных – втрое меньше. На пустынных же равнинах по соседству и вовсе сухо – осадков здесь всего до 150–300 миллиметров. Почему так получается? А дело в том, что осадки на юг Средней Азии поступают с запада и юго-запада с атлантическим воздухом, идущим циклонами через Средиземье, жаркие пустыни Ирана и Афганистана. Над пустынями этот воздух нагревается, поднимается вверх и осадков летом почти (или вовсе) не дает. Жаркие долины Азии в это время изнывают от засухи. Но вот на пути океанических масс воздуха встали горы. Они холоднее окружающих знойных равнин, и вдоль горной «стены» образуется фронт охлажденного воздуха. Соприкасаясь с ним, циклоны отдают влагу. Большая часть этой влаги выпадает в тех горах, с которыми циклоны сталкиваются раньше, например с южными склонами Гиссарского хребта, с хребтами Дарвазским и Петра Первого (эти хребты называют Гиссаро-Дарвазом). А дальше циклоны идут уже иссушенными.
Гиссаро-Дарваз – это что-то вроде влажного горного острова. И остров этот как бы висячий. По мере удаления от него – и во все стороны света, и вверх, и вниз – увлажнение падает. Среди засушливых пространств Азии как бы повисает пояс максимального увлажнения. Здесь и растут леса на склонах.
Таких влажных лесных островов немного. В Памиро-Алае – это горы Гиссаро-Дарваза. В Тянь-Шане – горы, отходящие к западу от Ферганского хребта, а также хребты севернее озера Иссык-Куль. И все. Во всех остальных горах значительно суше, и леса там на склонах вовсе не растут или очень изрежены. А здесь – влажные лесные острова, повисшие над жаркими пустынями, под горными ледниками, рядом с сухими горами. Они почти изолированы, как и положено островам. Оттого и по растительности эти острова не очень похожи друг на друга. Здесь, в Гиссаро-Дарвазе, на склонах преобладают кленовые леса с кустарниками. В Западном Тянь-Шане господствуют яблоневые, рябиновые и ореховые леса, а в северотяньшаньских горах – еловые, из ели Шренка. Это потому, что заселялись эти влажные горы переселенцами из разных мест, когда климат был повлажнее, а сейчас обмениваться флорами им мешают окружающие сухие районы. Изоляция, ничего не поделаешь.
Но есть у этих влажных островов и общие черты: облесенность, пышность травостоев, обилие видового состава, сложное строение растительных сообществ. Внешне это очень живописные горы с почти сплошь покрытыми яркой зеленью склонами, с жизнерадостными пейзажами.
Все выше и выше
Но влажные горы – это тоже горы. И здесь тоже с высотой становится холоднее, а значит, и здесь снизу вверх меняется растительность. Это уж общая особенность всех без исключения гор планеты.
Мы давно проехали всю доступную для автомашины часть пути вдоль Обихингоу, перегрузили снаряжение на коней и теперь движемся в глубь гор медленно, по чуть заметной тропе, преодолевая сложные переправы через горные потоки. Впереди мощный горный узел с пиками Коммунизма и Гармо, с ледниками и бездорожьем. Кленовые леса остались внизу, но кустарниковые заросли еще тянутся по бортам долины. Все чаще попадаются на пути отдельные деревья можжевельника – зеравшанской арчи. Постепенно они сливаются в разреженные насаждения, и склоны становятся пятнистыми: темная хвоя можжевельника резко выделяется среди светло-зеленого травостоя, уже не похожего на тот, что был под ореховыми и кленовыми лесами. Все больше появляется степных трав – типчака, ковыля, рэгнерий, скорзонеры. Все меньше высоких зонтичных. Возле реки арчовые заросли густые, с примесью березы. Через них даже пробраться трудно, и время от времени, чтобы вьюк не цеплялся за сучья, приходится орудовать топором. Запах арчи перемешивается с острым запахом крупной травы из семейства зонтичных – борщевика. А потом, поодаль от русла, деревья можжевельника снова расступаются, и одно дерево отстоит от другого на много метров.
Ботаники давно заметили эту особенность арчи – создавать на склонах разреженные насаждения. Их даже назвали специальным термином – редколесья. Они не дают тени, не подавляют растущий на земле травостой. Получается что-то вроде можжевелового парка. Долгое время причина такой разреженности древостоя была не ясна. Но потом стали раскапывать и изучать корневые системы. И выяснилась любопытная особенность. Арча – относительно засухоустойчивая порода. Поэтому она и поселяется либо в сухих горах, либо во влажных, но выше пояса максимального увлажнения. Там, где влаги хватает (например, возле речных русл), арча образует густые заросли. А на склонах влаги ей явно недостаточно: ведь даже во влажных горах здесь минимум осадков приходится на лето. И тогда корневые системы деревьев направляются во вглубь, а радиально, во все стороны от ствола, корни как бы распластаны под поверхностью почвы. В такой позиции они лучше улавливают атмосферную влагу. Но близко друг к другу деревья уже селиться не могут – растопыренные корни мешают. Получается, что редколесный арчевник сомкнут не на поверхности, а под землей. Так ведут себя и некоторые другие породы в тех горах, где влаги для густого леса мало, – фисташка, гранат и другие. Поэтому редколесья – несомненный признак того, что древостоям не хватает влаги, признак сухости. И травяной покров в таких редколесьях особый, засухоустойчивый, обычно степной. Тени такой лес почти не дает, испарение с поверхности почвы под ярким азиатским солнцем идет активно, и луговым влаголюбивым травам здесь выжить трудно.
Арчовые редколесья – характерная особенность многих гор Средней Азии. Их очень много на севере Таджикистана и на юге Киргизии – в Туркестанском, Зеравшанском, Алайском хребтах. Это сравнительно сухие горы, и там преобладают арчовые редколесья и степи. А здесь, в Гиссаро-Дарвазе, арчовые редколесья расположились полосой между лиственными лесами, где влаги еще много, и высокогорными лугами, где влаги уже много. Так сказать, промежуточная сухая полоса на влажном фоне.
Арчевники с высотой изреживаются все больше и, наконец, исчезают. А степной травостой остается. С 3200–3400 метров высоты начинается пояс горных степей. Нет ни деревьев, ни кустарников – сплошной травостой, причем злаковый в основном. Серебристые перья киргизского ковыля, колоски типчака, тонконога, степного мятлика – все сливается в блеклый травостой горной степи. Некоторые урочища на хребтах Петра Первого и Дарвазском – это настоящие степные пространства, только не плоские, как на Русской равнине, а наклонные, как бы положенные на горные склоны. И почвы здесь темноцветные, хотя и не чернозем.
Чем выше, тем становится влажнее. И не потому, что осадков больше. Их как раз выпадает все меньше (ведь мы удаляемся от пояса максимального увлажнения, где были лиственные леса). Просто с высотой становится холоднее, испаряемость уменьшается и больше влаги остается в почве. Растительность чувствует этот улучшившийся водный баланс точнее любого прибора. Засухоустойчивые злаки постепенно сменяются влаголюбивыми травами, и степи переходят в луга. Вот целое поле цветущего дикого льна. Соседний пологий склон зарос розовыми пионами – потрясающее зрелище! А тут полно цветущей герани, там – зеленое пространство, поросшее горицветом, крестовником, тысячелистниками. Кое-где – пятна Луковников. Самый настоящий лук, только не огородный, а дикий горный лук. Его так много, что в Таджикистане стали даже выпускать консервы с маринованным горным луком.
Всюду зелень. Там и тут посвистывают сурки – любопытные рыжие жирные зверушки. Им и посмотреть на нас интересно, и страшно. Поэтому они и стоят столбиком возле своих нор до самого последнего предела мужества, а потом мгновенно ныряют под землю. Корма им тут хватает, и отдельные сурки жиреют так, что достигают полупудового веса. Наш пес Дозор, молодой и глупый, прямо сбился со всех своих четырех лап, кидаясь от одной сурчиной норы к другой. Но у сурков явное преимущество: быстрота реакции и длинные, запутанные подземные ходы, в которые псу нипочем не влезть.
Как-то очень постепенно с высотой и травы становятся ниже. Они уже по щиколотку. Мелкие пучки бескильницы, приземистые остролодочники, крупки, эдельвейсы, незабудки. Они сливаются в ковер, но не сплошной, а какой-то разорванный, как бы изношенный, ветхий. Местами просвечивает голый щебень, и, чем выше, тем больше эти просветы. А там уж и снег лежит. Высота 3700 метров. Позади и внизу остались лиственные леса и кустарники, зонтичные высокотравья, арчовые редколесья, степи, луговые травостои, высокогорное низкотравье…
Рассказ о карте растительности
Профиль взят. Поясная колонка ложится на миллиметровку. Можно начинать работу с картой. Для того мы и бродим в горах целое лето. И прошлое, и позапрошлое тоже. И следующее лето наверняка будем заниматься тем же. Потому что карту растительности просто так не сделаешь. Работа эта ювелирная по точности и трудоемкости.
Вот мы едем по югу Средней Азии, по широким долинам. Высота над уровнем моря всего 400 метров. Апрель. Азиатское солнышко припекает. Часто льют дожди. Вокруг машины много весенней зелени. Пройдет месяц-полтора, и зелень исчезнет, станет сухо, травы выгорят.
Вот сообщество луковичного мятлика. Клонятся тяжелые метелки. Только из них высыплются не семена, а луковички. Это живородящий мятлик. Весенний сезон короток, впереди скорая засуха. Будь у мятлика семена, они могли бы погибнуть. А луковички выживут.
Описываем это сообщество. А как это делается? Составляется своеобразный документ. В специальные бланки вносится масса необходимой информации о сообществе: его название (по господствующим видам), географическое положение, номер и дата описания, характер условий, в которых растительный покров развивается (почвы, абсолютная высота местности, характер увлажнения, рельеф). Указывается, какой процент поверхности почвы покрывают растения, какой рост имеют разные виды и как они распределяются по площади – равномерно или группами, пятнами… Потом следует полный список видов, входящих в сообщество. Список составляется по-латыни, и каждый вид получает массу оценок: балл по обилию, значок, показывающий, цветет ли в этот момент растение, плодоносит ли, а может, засохло и т. д. (это называют фенологической фазой). Потом отмечается характер хозяйственного использования, указывается урожайность травостоя. Чтобы определить ее, травостой срезают с определенной площади, высушивают и взвешивают, а потом результат пересчитывают на гектар. Наконец, вносятся хозяйственные рекомендации и бланк подписывается. Описание готово. Осталось только собрать к нему гербарий. Отныне по всей этой документации любой геоботаник может четко и верно составить представление о растительном покрове и этого участка, и участков, подобных ему. Кропотливая работа, не правда ли? Но совсем не трудная и очень интересная. Особенно, если знать, как это делается, и понимать, для чего это нужно сделать.
Едем дальше. Встречаем группировку мелкой эфемероидной осочки. Она покрывает землю зеленой щеточкой. Описываем и ее. А вот осочка образовала сообщество вместе с мятликом. А дальше к ним примешивается мак. А там мака нет, зато с мятликом сосуществуют злаки покрупнее – луковичный ячмень, пырей. Трава уже по пояс. Это мы выбрались на предгорные холмы. Все новые и новые сообщества в разных сочетаниях.
Вот так мы едем по равнинам и горам Средней Азии и описываем растительные сообщества. Вот группировка одной полыни, а там господствует уже другая. Дальше к полыням примешивается солянка. И так все время. Каждое сообщество занимает какую-то площадь, но не каждое нанесешь на карту. Сообщества могут быть мелкими по площади, пестрыми, и на карте их в масштабе не нарисуешь. Так же, как не нарисуешь на стенной школьной карте страны улицу, на которой живешь.
Но если нельзя нанести на карту производственного масштаба все группировки, то ведь можно нанести объекты покрупнее. Например, все группировки, в которых господствует осока или мятлик, все группировки с преобладанием пырея, полыней. Такие сборные сообщества – своеобразные «федерации» – занимают уже большие площади, и на карту они ложатся крупным контуром. В геоботанике эти «федерации» называются формациями. Мы пересекаем изучаемый район в десятках направлений и наносим на карту границы этих формаций. Постепенно лист карты заполняется. Переходим к другому листу, третьему, сотому. Мы исколесили и исходили пешком все долины и предгорья и теперь поднимаемся в горы.
Чем выше, том ниже температура. На каждые 100 метров поднятия в горах Средней Азии температура падает в среднем на 0,6 градуса. А высоту нам показывает альтиметр (высотомер). Когда внизу остались высокие травостои из ячменя и пырея, мы отметили по альтиметру высоту, до которой эти травостои дошли. Дальше пошли фисташковые редколесья. Описали и их и отметили верхний предел их распространения. И так все выше и выше прослеживаем высотный диапазон всех формаций. А потом повторяем профиль сверху вниз и снизу вверх еще и еще раз, через каждый километр. Жара. С нас сходит десять потов. Геоботаника-картировщика, как говорится, ноги кормят, хотя и голова в его работе – предмет не лишний. Листы карты заполняются один за другим. Это здесь, на бумаге, мы так быстро работаем. В действительности же лист карты производственного масштаба отряд геоботаников заполняет в течение целого сезона. А где-то рядом работает другой отряд, третий, сороковой. Работают из года в год, поливают потом квадратные километры. Но представим себе, что все это делаем мы с вами.
