Текст книги "Юность гения"
Автор книги: Одельша Агишев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Нет, не совсем уж выдуман мир миниатюр с их изысканной пестротой – это праздник палевых, охристых, лиловых, сапфировых, шоколадных, пурпурных и еще иных оттенков, линий, пятен, отливов и узоров! Пестра Азия в праздник, шумна, гульлива, раскалена весельем.
И центром, средоточием этого праздника был эмир. Он восседал в гуще самых именитых гостей на невысоком парадном троне-помосте, уставленном блюдами и кувшинами, устланном коврами и подушками. Эмир был наряден и пьян.
– Нет, за восемь! Всего за восемь дней он заставил меня родиться заново! – ликовал он. – А вы говорили – мальчишка! Где он? Хусейн, где ты?
– Здесь, здесь, – раздались голоса, и Хусейн поднялся со своего места.
– Иди ко мне! Смелей!
Хусейн приблизился.
– Пей! – эмир протянул ему свой кубок.
За столом зашептались: это была большая честь. Тучный, увешанный оружием человек, начальник гвардии, нахмурился: он завидовал.
– Подарки твоему отцу и брату уже посланы, – продолжал эмир. – Теперь твой черед. Говори: что ты хочешь?
Наступила тишина.
– Просите коня, – шепнули откуда-то справа, снизу.
– Земли, земли в Хорасане…
– Наложницу из гарема, славянку…
– Ну? – весело торопил эмир. – Не робей, Сино! Ты можешь просить все, кроме моей жены и чести!
За столами засмеялись.
– Дозвольте, государь, посетить ваше книгохранилище, – склонил голову Хусейн. – Библиотеку Саманидов.
– И все? – удивился эмир.
Хусейн поднял взгляд.
– Ну? Что еще?
– Дозвольте посетить ее еще раз, – всерьез, с загоревшимися глазами попросил Хусейн.
Эмир рассмеялся:
– Быть по сему! Везир, вручить ему мой личный ярлык. Пусть ходит в наше книгохранилище в любое время!
– Будет исполнено, повелитель.
Хусейн растерялся от радости. Гости зашумели.
– Во здравие нашего светоча, звезды звезд, надежды надежд, пресветлого повелителя и государя! – рявкнул начальник гвардии Абу-Малик, вскочив и поднимая кубок.
– Довольно суесловий, друзья! – перебил эмир, вскинув руку. – Пусть говорит поэзия! Садись, Сино! – Эмир усадил Хусейна на ступеньку трона, совсем рядом с собой.
Начальник гвардии Абу-Малик помрачнел еще больше.
– Имаро! – позвал эмир. – Начни ты!
Гости и сам эмир отложили еду, затихли.
Статный, темноглазый юноша поднял чашу и прочел звучно, нараспев:
В руке у пери среброликой
Сверкает чаша – посмотри!
Не правда ль, то луна и солнце
Соединились в час зари?
И эта чаша, где искрится
Рубин вина благоуханный,
Подобна розе белоснежной
С тюльпаном огненным внутри…
Гул одобрения прошел по столам. Кивали головами, восхищались, повторяли звучные, мгновенно запоминающиеся слова.
– Изрядно! – поднял бокал эмир. – Во здравие Имаро!
Поднялись кубки, чаши, фиалы. Заискрилось, замерцало, запенилось чистое, легкое, веселое вино.
– Кисан, – улыбнулся эмир. – Продолжи.
Поднялся немолодой уже, сухощавый человек с сединой в бородке. Снова все затихли, замерли, ловя каждое слово.
С друзьями в светлый час
раскупори сосуд,
Как солнце яркое струи вина блеснут.
Кто осушил его, возвеселится тот,
Свой разум оградив от скорби и забот,
И новой радости изведает прилив,
Десятилетние печали позабыв.
Какая-то грустная нотка прозвучала в последней строке, и все молчали.
– Десятилетние печали позабыв, – задумчиво повторил эмир, помолчал, поднял кубок. – Живи долго, мудрый Кисан.
И снова вскинулись бокалы, но уже по-другому, мягче, задумчивей.
– Ты, Мансур, – кивнул эмир.
Вскочил маленький, остроглазый, остроносый человек, взмахнул рукой:
Четыре вещи выбрал Дакики
Из всех вещей, забыв закон и меру:
Вино – рубин, тамбура звон,
Уста – рубин и Заратустры веру!
Мансура встретили шумным одобрением.
– За четыре вещи, – смеясь, поднял кубок эмир.
– А почему наш юный гений почти не пьет? – вдруг вскочил с места уже крепко хмельной и недобрый начальник гвардии Абу-Малик. – Не нравится вино или ему просто еще рано? Пусть ответит!
Все стихли.
Хусейн пристально взглянул на Абу-Малика, и глаза его сверкнули. Он встал:
– Я отвечу.
Мгновение молчал, потом прочел:
Пьешь изредка вино —
мальчишкою слывешь,
И грешником слывешь,
когда ты часто пьешь.
Кто должен пить?
Бродяга, шах, мудрец.
Ты не из трех?
Не пей! Ты пропадешь!
Последние строки попали точно в цель: гости взорвались хохотом, глядя на злосчастного начальника гвардии, который побагровел от злости и плюхнулся на место.
Ударила музыка: чанг, рубаб, дойра, и по ковру заскользили танцовщицы. Замелькали гибкие руки, зазвенели перстни и мониста, веером разлетелись пестрые рубашки, открывая расшитые узкие шаровары на смуглых точеных ногах. Зашумели гости.
– А про наш разговор забудь, – тихо сказал эмир, склонившись к Хусейну. Хусейн вдруг увидел беспокойные, совсем трезвые глаза. – Болен я был, понимаешь? Болен. Вот и болтал лишнее. Все не так. Видишь, сколько у меня друзей! Как всем весело, хорошо… Так что выкинь все из головы. – Он отвел взгляд.
И вот наконец берег, долгожданный, милый берег Мулиана, ветер, идущий по тугаям, угол городской стены, вечерние сумерки и тишина.
Она стояла на берегу. Хусейн еще издали увидел эту хрупкую, тоненькую фигурку, застывшую на фоне светлой речной струи. Он прибавил шаг, потом побежал. Он бежал все быстрее, нетерпеливее, распахивая руки, светлея лицом от переполняющей радости.
Она обернулась. Это была не Айана.
Он запнулся, будто наткнувшись на невидимое препятствие, сделал по инерции еще несколько шагов.
– Вы Хусейн? – спросила она негромко.
– Да.
– Я служанка госпожи Айаны.
– А где она сама? Что случилось?
– Ее увезли! – Молоденькая девушка, ровесница своей госпожи, видно, сочувствовала Айане и говорила торопливо, тревожно. – Отец и братья отправили ее к дальним родственникам, в другой город…
– В какой? – еще не полностью сознавая, что произошло, спросил Хусейн.
– Никто не знает. В доме запрещено говорить об этом.
– Это все из-за меня, – вдруг ясно понял Хусейн.
– Да, – тихо вздохнула девушка. – Они назвали вас безбожником, могильным вором, растлителем… Учтите, Хусейн, братья поклялись убить вас! Если бы они не боялись нашего эмира, они бы давно это сделали!
Он в отчаянии обхватил руками голову:
– Господи, ну откуда, откуда столько злобы!
– Да у них вся семья такая! – махнула рукой девушка. – Господни Бин-Сафар, отец госпожи, просто ненавидит всех. Говорит, что, как только в Бухару придет Махмуд Газневи, он сразу ему укажет, кого надо повесить и кому отрезать язык. Он даже записывает, чтобы не забыть! И вас записал, так сказала госпожа!
Помолчали.
– Она ничего не передала мне?
– Она просто не успела. Они схватили ее и увезли. Она только шепнула мне: «Спаси его!». И все. Вот я решила…
Машинально, почти не слушая, он достал золотой, протянул ей:
– Спасибо тебе.
Она увидела деньги и даже отшатнулась.
– Вы ученый человек, господин Хусейн. Вам стыдно унижать рабыню, – с тихим достоинством сказала она. – Разве я делаю это ради денег?
– Прости. Я не хотел обидеть. – Он мучительно, безвыходно думал совсем о другом, и она поняла это, смягчилась.
– Бог поможет вам, – сказала она убежденно. – Он же видит, сколько добра вы делаете людям. – Он молчал, опустив голову. Она тревожно оглянулась. – Если я что-то узнаю о моей госпоже, я найду вас. Прощайте.
И он остался один.
Нет, он не рыдал и не грыз землю. Он долго, до самой ночи стоял на берегу, под старым талом. Просто стоял застыв. Никуда не смотрел и ни о чем не думал. Потом, сам не заметив как, сел на землю, уткнул голову в колени.
И было тихо. Только сердце било глухо, тяжко, больно.
Отец умер глухой ночью.
Он умирал мучительно. Последний приступ крутил, ломал, душил это усталое, слабое тело беспощадно и жутко.
Отец весь вытянулся, приподнялся над постелью, будто что-то влекло, тянуло его вверх и только хрипел:
– Хусейн… Хусейн… Хусейн…
– Терпите! Ну… Чуточку… Еще! – умолял Хусейн, одной рукой массируя затихающее отцовское сердце, а другой подавая пиалу с настоем. – Еще чуть-чуть!.. Сейчас пройдет! Глотните.
Настой, уже бесполезный, не входил в тело отца. Он струился по подбородку, шее.
– Терпите… отец… чуть-чуть… еще немного. – Взмокший от напряжения Хусейн все продолжал массаж сердца, боясь остановиться.
– Папа! – отчаянно вскрикнул подошедший сзади Махмуд, грохнула пиала, выпавшая из его рук, и он, закрыв лицо руками, выбежал из комнаты.
Хусейн остановился и опустил руки.
Несколько бесконечных секунд он смотрел в лицо отца. В соседних комнатах, по всему дому уже поднималась волна горя: крики, топот ног, стук дверей, надрывный плач.
Хусейн закрыл отцу глаза.
В комнату вошли и обступили тело домочадцы и соседи, Хусейн поднялся и отошел к окну.
Он стоял, гляди в глухую, бездонную тьму азиатской ночи, и лицо у него было горящее, напряженное, будто он собирался сделать сейчас что-то решительное.
Внезапный ветер колыхнул ветки за окном, тронул стену, крышу, будто кто-то прошел. Зашевелилась мгла, зашелестела, дохнуло леденящим холодом.
– Я ненавижу тебя, слышишь? – произнес Хусейн, глядя в эту тьму. – Ненавижу. Ненавижу. Всем разумом… всей волей… всем телом… ненавижу тебя.
В комнате поднимался вой, сначала тихий, потом нарастающий, хватающий за сердце.
– Берегись. Я не остановлюсь ни перед чем… не пощажу ничего заветного… ничего святого, чтобы уничтожить тебя… Берегись.
Задыхающийся от плача Махмуд ткнулся в его плечо. Хусейн обнял брата.
– С кем?.. – всхлипывал Махмуд. – С кем ты говоришь?
– С ней… Со смертью. – Махмуд отшатнулся. – И с мраком жизни.
Месяц зу-ль-каада 388-го года хиджры.
Хранителем библиотеки Саманидов оказался поэт Имаро, тот самый статный, темноглазый юноша, который читал на пиру первое четверостишие.
Он встретил Хусейна дружеским поклоном.
– Я сердечно рад вам, дорогой Хусейн, и приношу самые искренние соболезнования по поводу потери отца.
Помолчали и двинулись по галерее, опоясывающей светлое, с затейливым изразцовым узором, здание хранилища.
Стражи посторонились, и они вошли в здание.
– Итак, вот наша библиотека.
Длинная анфилада комнат и залов открылась перед Хусейном. Стены были украшены орнаментами, потолки расписаны, полы устланы коврами, но самое главное для Хусейна заключалось в тяжелых сундуках, окованных узорными медными скрепами и установленных вдоль стен в каждой комнате. В них и в высоких настенных шкафах, закрытых от пыли расшитыми полотнищами, хранились книги.
– Сколько книг! – вырвалось у Хусейна.
– Да, – улыбнулся Имаро. – За какие-то двести лет здесь удалось собрать ноты все, что написано за тысячу. Думаю, сейчас такие хранилища могут быть лишь в Багдаде и Дели.
Анфилада продолжалась. В одном из залов стояли невысокие круглые столы.
– Здесь вы можете работать. Слуга принесет вам нужные тома прямо сюда.
– Да, но как я определю, что мне нужно?
Имаро улыбнулся:
– Именно такое чувство было в первый день и у меня. Я назначен хранителем недавно и вначале думал, что вот наконец начитаюсь. Но ведь это море, в нем можно утонуть.
Рассказывая, он отдергивал полотнища, открывал огромные сундуки. Книг, больших, малых, пергаментных, бумажных, в самых разных – от золота до кожи – переплетах было, действительно, море.
– Поэтому я решил прежде всего разобраться, что где лежит. Я думал, что справлюсь с этим за месяц, ну за два… Наивный человек! Здесь столько работы, что мне пришлось поселиться тут со своей матерью и молодой женой.
– Вы женились? – разглядывая книги, спросил Хусейн.
– Да, недавно. Вообще-то я не очень собирался, но мать сосватала такую прелесть, что я, как увидел ее, сразу решился.
– Поздравляю вас.
– Благодарю. Кстати сказать, она у меня изрядно грамотна и во многом помогает мне.
Он достал из отдельного шкафчика толстую кипу кожаных листов.
– Короче говоря, общими усилиями нам уже удалось кое-что сделать. Вот списки книг но астрологии, медицине, метафизике, строению земли, философии, шариату, истории и механике. Тут же, естественно, любимая нами поэзия. Указаны номера залов, сундуков и даже порядковые номера. Так что вам не придется нанимать грузчиков, чтобы переворачивав эти горы.
– От души благодарю, – поклонился Хусейн.
– Не стоит. Я счастлив надеждой, что вам удастся то, что мне уже, наверное, никогда не суждено, – начитаться хороших книг, – усмехнулся Имаро. – Когда вы намерены приступить?
– Прямо сейчас, – решительно ответил Хусейн.
– Извольте. Вы хотели начать с Большой книги трав, насколько я помню?
– Да, я давно мечтаю заглянуть в нее.
– Я сам принесу ее вам. А вы пока оглядитесь и выберите себе место.
Имаро ушел.
Хусейн огляделся, присел за один из столов, встал, двинул его ближе к окну, переставил стул. Потом подошел к одному из открытых сундуков, выбрал книгу, сел и сразу с головой окунулся в затейливые строчки, бегущие справа налево, в вязь, несущую мысль, в забытье, столь необходимое ему сейчас.
Если бы он не читал, он наверняка почувствовал бы, что на него смотрят. Смотрят настойчиво, поглощающе, самозабвенно, как могут смотреть только женщины.
Это была Айана. Она смотрела через каменную решетку-окно, выходящее на галерею. Она была уже в темном, женском. От ее светлых девичьих нарядов не осталось и следа, она побледнела, осунулась, вытянулась, но это была она, и прежнее неизменное, не тронутое ничем выражение тихого, доверчивого удивления светилось в ее глазах.
– Жена, ты здесь? А я ищу тебя, – на галерее появился озабоченный Имаро. – Ты не помнишь случайно, куда мы поставили Большую книгу трав? Ну, тот толстенный том в позолоте? Что-то его нигде не видно. Может, ты сама посмотришь?
Она коротко кивнула, прикрылась платочком и пошла.
Имаро проводил ее взглядом и вошел через боковую дверь в зал, где сидел Хусейн.
Хусейн услышал шаги, поднял голову.
– Не нашел, – простодушно улыбнулся Имаро, разведя руками. – Но ничего, послал жену. Она-то уж точно отыщет.
– Я вижу, повезло вам с помощницей, – улыбнулся Хусейн.
– Да, – протянул Имаро. – Всем хороша, да только, знаете, очень уж молчаливая. Ласкаешь – молчит, ругаешь – тоже молчит. Иногда, знаеье, это задевает хуже, чем болтовня. А чем вы заинтересовались, если не секрет?
– Первая любовь, – Хусейн бережно, нежно погладил старенький том – «Введение в логику», Порфирий Тирский.
– Вот как? – удивился Имаро. – А я, честно говоря, думал, что вы начинали с поэзии. Вы так тонко чувствуете се. Ваш экспромт на пиру мы все вспоминаем до сих пор. Блестяще! Вам удалось так точно подчеркнуть тупость этого гвардейца, что с того дня вся его карьера пошла прахом!
– Благодарю, вы преувеличиваете.
Послышались шаги.
– Ну, вот она.
Но это была не она. Первый везир, шустрый старичок с вьющейся бородкой, задыхаясь, возник в дверях.
– Ибн-Сино! Вы здесь! Слава богу! – он никак не мог отдышаться.
– Что случилось? – Хусейн встал.
– Вы должны немедленно ехать к повелителю. Немедленно! Ему плохо.
– Еду, – Хусейн стремительно поклонился и выбежал из зала.
– Что, что там могло случиться? – с беспокойством спросил Имаро.
– Точно не знаю, господин поэт, но, совершенно доверительно, хотите совет? Собирайте вещи, если успеете! Махмуд Газневи на пороге Бухары.
– А войско, гвардия?
– Гвардия изменила.
И тут поэт Имаро повел себя не так, как ждал везир. Он не завопил, не кинулся прочь. Он вообще не испугался. Он скромно потупил прекрасные темные очи и сказал:
– Ну что ж, на все воля божья. Я всего-навсего поэт, мое перо может украсить двор любого правителя. К тому же я уже дважды посылал приветственные касыды великому государю Махмуду.
И первый везир, старый политикан, хитрец и угодник, был потрясен.
Хусейн спешился с коня еще на скаку и влетел во внутренний дворик «арка», дворца повелителя. Малые ворота не охранялись. Двери были распахнуты. Хусейн проскочил зал, другой. В одном месте произошла заминка: один из воинов резко вскинул копье, чтобы ударом отбросить Хусейна, но другой успел крикнуть:
– Пусти его! Это же лекарь Ибн-Сино, не видишь?
Так же стремительно он подлетел к высокой резной двери покоев эмира, и вот тут на его пути оказалась плотная стена здоровенных гулямов из наемного войска.
– Пустите! Я Ибн-Сино, врач повелителя! – крикнул Хусейн.
Гулямы не шелохнулись. Тяжелая рука легла на плечо Хусейна.
– Чего ты орешь? – тяжело и спокойно произнес юзбаши с обнаженным ятаганом в руках.
– Я к государю! Ибн-Снио!
– К государю, говоришь? – юзбаши шагнул вперед, приоткрыл дверь. – Вот он, твой государь.
То, что увидел Хусейн, он запомнил на всю жизнь. В разбитой, разгромленной, затоптанной комнате, где они с государем Бухары пили когда-то вино, на ковре валялось что-то бесформенное, кровавое, изрубленное до такой степени, что нельзя было понять, что это.
Юзбаши помолчал.
– Насмотрелся? – Он закрыл дверь. – Ну, а теперь ступай отсюда. Благодари бога, что я знаю тебя. А то бы ты остался здесь до страшного суда.
В городе начался погром.
Судьбе было угодно, чтобы это был день богини Пари, покровительницы невест.
Снова, как каждый год, белое видение – толпа девушек с цветами и звенящей песней – двигалось по улице к Мулнану. Навстречу ей скакали всадники. Нет, это были не воины, не захватчики. Это были свои – отцы, братья, соседи. Старик Бин-Сафар вел их. На узкой улице всадники врезались в шествие.
– Бей язычниц! Бей поганых!
– Вот вам праздник, потаскухи! По домам!
Девушек хлестали камчами, били в кровь, наотмашь, догоняли и полосовали по спицам, по рукам, по бедрам…
…Другие, во главе с бородачом в синей чалме, вели на расправу муллу Мухаммада. Старика тоже избили, порвали на нем халат, связали арканом и вели, как вора.
– Побойтесь бога, мусульмане! – молил старик. – Я не вор, чтобы так позорить меня!
– Ты хуже, чем вор! – отвечал бородач. – Своим попустительством ты обокрал нашу веру! Запустил храм, развел ересь! И за это тебя будет судить сам Махмуд Газневи, десница божия!..
…А дервиш, выследивший Камари и Хусейна, добрался до ал-Вахаба, «философа и схоласта» из Бинкета.
Его били на площади. Рвали на нем одежду, плевали в лицо, били палками.
– Вот, вот истинный безбожник! – сверкая неутолимым огнем в глазах, провозглашал дервиш. – Смрадный пес, шелудивый шакал! Последняя крыса ближе к аллаху, чем этот нечестивец! Дивитесь, дивитесь. как из глаз его смотрит дьявол!
– Несчастные! – рычал «светоч науки», отплевываясь кровью. – Жалкие неучи! Всегда, всегда вы убивали нас! Бейте же сильней! Смотрите, как умирают гении от Сократа до ал-Вахаба! Червивые твари! Придет час, и свет истины испепелит вас в пыль и прах!
Его повели к одинокой, пыльной урючине у дувала. Повели вешать…
Библиотека пылала. Рушились шкафы, стеллажи, обугливались, разворачиваясь, древние свитки, пергаменты, пожелтевшие фолианты, ветхие рукописи. Огонь лизал чернеющие на глазах миниатюры, золотые заставки, каллиграфическую вязь строк.
Хусейна стиснула толпа, сдерживаемая гулямами. Он рванулся к галерее, предельным усилием оторвался от водоворота рук, плеч, тел и полетел к библиотеке. Вид его был страшен: горели книги.
Он порвался в один из залов, рванул ближайший сундук, опалил руки, потащил сундук к выходу, застрял, рванул его изо всех сил, вытолкнул в коридор и здесь застрял наглухо. Он рвал этот проклятый затлевающий сундук, а сзади с ревом разгорался огонь.
– Помогите! – прохрипел он. – Да помогите же кто-нибудь!
Какая-то тень возникла в проеме арки, исчезла мгновенно, нет, вернулась вновь, придвинулась к нему поближе.
– Факих? – услышал Хусейн удивленный и даже вроде веселый голос. – Господин факих ал-Хусейн?
И тень засмеялась.
– Ай-яй-яй-яй! Вот и пришел час свидеться снова! Вы не помните меня?
– Помогите! Это книги, лучшие книги мира, – лихорадочно торопил Хусейн. – Их больше не будет! Ну же, ну!
– А зачем? – весело вскричала тень. – Помните, я вас просил помочь мне? А? В кости, в кости я играл! Помните?! И проигрыш не хотел отдавать! А?
– Помогите, – прошептал Хусейн.
– Ну что вы, право, – даже огорчилась тень. – Тут люди делом заняты, а вы… Эх, факих, факих!
И в руках у тени мелькнули золотые, серебряные, украшенные драгоценными камнями застежки, переплеты, обложки, содранные с самых дорогих книг. Мелькнули и исчезли вместе с тенью.
Тугой, звенящий жар ударил Хусейна в лицо, и он бессознательно, гонимый животным инстинктом, рванулся в арочный проем.
Он пытался еще прорваться хоть в один из залов, вытащить хоть один сундук, его снова опалило, он, теряя сознание, вывалился в уцелевшую часть галереи, и здесь пронзительный, рвущий душу крик прорезался к нему сквозь рев огня:
– Ху-се-с-с-е-ейн!
Он обернулся. По узкому проходу к нему бежала горящая женщина. Это была Айана. Он шагнул ей навстречу. Она упала. Обрастая закрученным, режущим шквалом огня, мучительно крепясь, словно выбирая направление, рухнула стена шкафов, книг, сундуков…
…Он полувынес, полувыволок ее тело из здания. Рядом никого не было. Из последних сил он оттянул ее подальше от встающей в небо стены огня и взял ее голову в свои руки.
Медленно она открыла глаза. Обгоревшая девочка, прижимающая к груди какой-то том. Жалкое обожженное личико, черные, обугленные пальцы. Тихие, тихие, еще живые глаза с опаленными ресницами.
– Как я люблю вас, – сказала она.
Книга скользнула из рук, упала в пыль углом, раскрылась.
«Большая книга трав» – значилось на ней.
Айана была мертва.
– Ну что ж, пора, – сказал старый слуга.
Они тронулись. Было еще совсем темно. Хусейн оглянулся. Дом, с покосившейся, сиротливо распахнутой калиткой, оставался позади. Двое слуг, старый и помоложе, тоже оглядывались, тихо молились. Махмуд угрюмо молчал.
Так, почти без звука, потому что копыта лошади были обмотаны тряпками, они пробрались через лабиринт улочек, приблизились к полуразрушенным, безлюдным воротам и выехали из города.
На ближнем, сухо шуршащем под копытами холме Хусейн снова оглянулся. Он увидел…
…В голубовато-розовой мгле, еще полной переливающихся звезд, звонко и торжественно прозвучал клич первого петуха, и с этим звуком зажглось, затеплилось вытянутое вверх золотое пятно.
…Пятно. Оно росло, наливалось светом, обретая строгие, стройные очертания, и вот он уже встал в небе, как свеча, – Большой минарет. За ним по одному, дробящимися световыми осколками возникали другие минареты, глянцевитые купола, обрезы плоских саманных крыш, углы дувалов и сгон.
Петухи старались вовсю. Но сверху, с минаретов и просто крыш нарастал, креп, ширился хор протяжных, самозабвенно ликующих голосов. Это пели муэдзины. Все мощнее и мощнее звучал этот хор, забивая петухов. Все, все заглушил хор муэдзинов, набирая силу на тысячу, тысячу последующих лет…
Четыре всадника удалялись.
АБУ АЛИ АЛ-ХУСЕЙН ИБН АБДАЛЛАХ ИБН АЛ-ХАСАН ИБН АЛИ ИБН СИНО, ИЗВЕСТНЫЙ В МИРЕ ПОД ИМЕНЕМ АВИЦЕННЫ, ПРОЖИЛ ПОСЛЕ ЭТОГО В РАЗНЫХ СТРАНАХ ОКОЛО СОРОКА ЛЕТ.
ОН СОЗДАЛ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ ОКОЛО ПЯТИСОТ КРУПНЫХ РАБОТ В МЕДИЦИНЕ, ФАРМАКОЛОГИИ, БИОЛОГИИ, ХИМИИ, АСТРОНОМИИ, ФИЗИКЕ, ГЕОМЕТРИИ, ГЕОЛОГИИ, ГЕОГРАФИИ, ФИЛОСОФИИ,МУЗЫКОВЕДЕНИИ, ЛИНГВИСТИКЕ, ПОЭЗИИ И ПРОЗЕ. ОН ПРИ ЖИЗНИ ДОБИЛСЯ ШИРОЧАЙШЕЙ ИЗВЕСТНОСТИ, БЫЛ УВЕНЧАН ЕДИНСТВЕННЫМ В СВОЕМ РОДЕ ЗВАНИЕМ «ШЕЙХ-УР-РАИС» – НАСТАВНИК МУДРЕЦОВ, ИЗЛЕЧИЛ ОТ САМЫХ РАЗНЫХ БОЛЕЗНЕЙ ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ, ОБОБЩИЛ. ОПЫТ ВСЕХ СУЩЕСТВОВАВШИХ ДО НЕГО МЕДИЦИНСКИХ ШКОЛ И ОСНОВАЛ НОВОЕ УЧЕНИЕ, КОТОРОЕ ЛЕГЛО В ОСНОВУ СОВРЕМЕННОЙ МЕДИЦИНЫ.
ВСЕГДА, ВСЮ ЖИЗНЬ ОН СПАСАЛСЯ БЕГСТВОМ ОТ ДЕСПОТИЗМА, ТИРАНИИ, МРАКОБЕСИЯ И НЕВЕЖЕСТВА.
НА ВСЮ ЖИЗНЬ ОН СОХРАНИЛ САМУЮ НЕЖНУЮ, САМУЮ ИСКРЕННЮЮ ЛЮБОВЬ К СВОЕЙ РОДИНЕ, К СВОЕЙ КОЛЫБЕЛИ – БУХАРЕ.
НО ВЕРНУТЬСЯ СЮДА ЕМУ БОЛЬШЕ НЕ ДОВЕЛОСЬ…
