Текст книги "Юность гения"

Автор книги: Одельша Агишев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

ОДЕЛЬША АЛЕКСАНДРОВИЧ АГИШЕВ (родился в 1939 году) окончил Ташкентское суворовское училище, а затем – сценарный факультет ВГИКа. По литературным сценариям Одельши Агишева поставлены фильмы: «Белые, белые аисты», «Чрезвычайный комиссар», «Нежность», «Влюбленные», «Встречи и расставания», «Мой добрый человек», «Последняя встреча», «Любовь и ярость», «Какие наши годы». О. Агишев – Заслуженный деятель искусств Узбекистана, лауреат Государственной премии УзССР им. Хамзы.

Фильм по литературному сценарию О. Агишева «Юность гения» ставит режиссер Эльёр Ишмухамедов (совместная постановка киностудий «Узбек-фильм» и «Таджикфильм»).

В голубовато-розовой мгле, еще полной переливающихся звезд, звонко и торжественно прозвучал клич первого петуха, и с этим звуком зажглось, затеплилось вытянутое вверх золотое пятно. Оно росло, наливалось светом, обретая строгие, стройные очертания, и вот он уже встал в небе, как свеча, – Большой минарет. Петушиный хор перекатывался вокруг пего, нарастая, уходил вдаль, а свет, играя, выхватывал из тающей мглы другие минареты, глянцевитые купола, обрезы плоских саманных крыш, пыльную листву, углы дувалов и стен.

Петухи орали вовсю. В их оглушительном гимне едва слышно прозвучал далекий, слабый голос муэдзина. Ему откликнулся другой, третий, еще один, но все равно их было мало. Заглушили, перекричали петухи муэдзинов и торжествовали теперь совершенно одни – кажется, уже просто дурея от наступающего солнца.

Из их крика, из дробящихся световых осколков утра родился новый звук – песня. Тоже многоголосая, плавная и звенящая, она нарастала вместе с солнцем, приближалась, и вот в остатках предутренней мглы возникло яркое, слепящее видение – белая толпа девушек с цветами.

Они выступали медленно, торжественно. Длинные белые платья плыли над землей, смуглые лица очерчивались белыми косынками, и только цветы в их руках – лилии, розы, нарциссы, ирисы пестрели всеми оттенками радуги. Они пели. Древний согдийский напев летел над улицей, и они двигались в его мерном завораживающем ритме. Это был обычай – такой же старинный, как песня: Шествие невест.

Старенький настоятель соборной мечети Ходжа Мухаммад, встречавший у ворот мечети редких прихожан, заслушался девушек, растроганно помаргивая влажными добрейшими глазами.

– Что это? Куда они идут в час молитвы? – хмуро спросил подошедший сбоку Бин-Сафар, суровый старик с окладистой бородой.

– А разве вы не знаете, почтенный? – живо откликнулся мулла Мухаммад. – Сегодня же праздник! День Прекрасной Пари, покровительницы невест!

– Мы должны принести ей дары и совершить омовение! – объяснила одна из девушек.

– А она подарит каждой из нас здоровых и красивых детей, – добавила другая.

– Какая Пари, безбожницы?! – побагровел Бин-Сафар. – Вы что, забыли, что нет никаких богов, кроме аллаха? Остановитесь!

– Оставьте, оставьте их, уважаемый Бин-Сафар, – удержал и мягко повел его к воротам мечети мулла Мухаммад. – Они же еще дети. Пусть радуются.

– Но сейчас время намаза! – негодовал Бин-Сафар.

– Ну и что тут особенного, – благодушно улыбался мулла. – Признаться, я и сам верил в эту Пари в молодости. Сколько раз подглядывал с тала за омовением!

– И это говорит настоятель соборной мечети, – пробормотал еще один прихожанин, пожилой бородач в синей чалме. – О, великий халиф, знал бы ты об этом!

А девушки уже были на берегу Мулиана. Зазвучала другая песня, высокая, ликующая, и с этой песней невесты вступили в реку. Будто по команде полетели дождем монетки, потом, на особенно торжественной поте, разом упали в воду цветы. Желтое, быстрое течение подхватило и унесло их,

перебирая и складывая в причудливый узор. Радостный крик прошел по девичьей толпе. Невесты смеялись, брызгались, обнимали друг друга, поздравляли. Платья намокли, облепили тоненькие гибкие фигурки, слепящее солнце било в глаза, в летящие брызги, на мгновение очерчивая размытые, ускользающие линии мелких волн, быстрых рук, плеч, бедер…

Солнце уже заливало улицы, дома, изразцовые стены, базары, купола, крепостные ворота, крыши, кладбища и сады.

Так тысячу лет назад в достославном городе – благородной Бухаре начался новый день, один из дней месяца зильхидж.

Месяц зильхидж 383-го года хиджры

– Хусе-е-е-ейн!

Мальчишка лет десяти, озираясь, бежал по дорожке сада. Он искал брата.

– Ну где ты, Хусейн? Отзовись, тебя ждут!

Утренний сад, уже пронизанный солнцем, был пуст, только где-то рядом ворковали горлинки и тянуло дымком свежеиспеченного хлеба.

– А, вот ты где! А ну, вставай!

На охапке высушенной травы лежал, раскинувшись, мальчик чуть постарше. Он крепко спал. Рядом валялся толстый том в кожаном переплете с серебряными застежками, потушенный ночной светильник, старенький деревянный угломер, напоминающий примитивный секстант, раскрытая тетрадь с записями.

– Опять всю ночь считал звезды и проспал намаз! Ну отец тебе покажет! Вставай! Слышишь, Хусейн!

Десятилетний Махмуд тормошил своего старшего брата, дергал, тряс, но тот только пробормотал что-то и уткнулся лицом в траву.

– Ты так, да? Ну, погоди!

Махмуд набрал полную горсть огромных рыжих муравьев и, не раздумывая, сунул брату за шиворот. Еще мгновение Хусейн улыбался во сне, но тут же взвился, сдирая с себя халат.

Махмуд покатился со смеху.

Хусейн наконец вытащил из-под рубашки муравьев и кинулся на братишку:

– Ах ты бандит!

Они покатились по траве. Хусейн оказался сверху, оседлал Махмуда:

– Сдаешься?

– А там ведь тебя люди ждут, – хитрил Махмуд.

– Пусть ждут! Ты ясно скажи: сдаешься?

– Ну что же делать, придется, – вздохнул маленький Махмуд, и Хусейн отпустил его. – Конечно, было бы время, я бы тебе показал. Да уж ладно, в другой раз. – Он отряхнулся от сухой травы. – Пошли быстрее!

– Сейчас, только умоюсь, – Хусейн направился в угол сада, к роднику.

Они бежали вприпрыжку.

– Много их сегодня? – спросил Хусейн.

– Полный двор. Даже из Нефеса есть, представляешь? Одень тайласан. – Махмуд на бегу протянул брату широкий длинный шарф. – И чалму надо повязать как следует.

Хусейн попробовал на ходу завязать концы чалмы на шее, как ему полагалось, но тут же махнул рукой:

– Да ну! Сойдет и так.

Они миновали внутренние строения двора, обогнули дом. Дорогу им преградил высокий важный мужчина богатого вида.

– Скажи мне, мальчик, – обратился он к Хусейну, – скоро ли прибудет твой брат, отец или кто он тебе, почтенный факих ал-Хусейн?

– Он уже прибыл, – нетерпеливо отвечал Хусейн.

– Где же он?

– Перед вами.

Богач усмехнулся:

– Ты хочешь сказать, что ты и есть знаток корана, ученый законовед и богослов – ал-Хусейн ибн-Сино?

– Да, это я, – ответил тринадцати летний Хусейн.

Богач стал злиться.

– Ты что, смеешься надо мной, щенок? – шагнул он вперед.

– О, аллах! – совсем по-взрослому вздохнул маленький Махмуд. – Каждый день одно и то же. Да он это, он! Вот и тайласан, видите? – Махмуд потряс шарфом. – Настоящий, неподдельный, вручен самим верховным кадием! Просто он не любит его надевать!

– Велик аллах в деяниях своих, – пробормотал богач, смешавшись. – Если так, я жду именно вас… почтенный факих. Я хотел…

– Потом, после всех, – по-детски мстительно ответил Хусейн и прошел мимо оторопевшего богача в небольшой парадный дворик с высоким айваном. Дворик был полон смиренно ждущих людей. Тут были и бедняки, жмущиеся по углам, и люди посостоятельней, в цветастых халатах, – ремесленники, купцы.

– Мир вам, досточтимые мусульмане, – приветствовал всех Хусейн, и толпа сразу подалась ему навстречу. Он не успел даже подняться на айван, как опередивший всех молодой ремесленник в простом халате бросился перед ним на колени:

– Факих, умоляю вас!

Хусейн остановился от неожиданности:

– Что вы делаете? Встаньте!

– Вы моя последняя надежда! – вскинул руки ремесленник.

– Встаньте, вам говорят! – разозлился Хусейн.

– Если вы не вернете мне мою Халиму, я сегодня же во время намаза спрыгну с Большого минарета!

Хусейн в гневе отвернулся:

– Ну и прыгайте! Я ухожу!

– Подождите! – ремесленник вскочил на ноги, и отчаянные слезы залили его лицо. – Выслушайте… умоляю вас! Я обошел лучших бухарских законоведов! Раздал все свои сбережения муллам! Добился приема у самого великого имама! И никто не смог мне помочь! Никто! – Голос у него сорвался в плаче.

– Прямо беда с этими влюбленными, – пробурчал Махмуд.

– Не говори, – отозвался Хусейн.

Ом поднялся на айван, придвинул к себе стопу толстенных книг, доску и калам.

– Садитесь и расскажите все по порядку, – жестом пригласил он ремесленника. – Итак, вы развелись с женой.

– Да! Именно так, баранья моя башка! – снова застонал ремесленник, стуча себя кулаком по затылку. – Это была пустая, ничтожная ссора, но до этого я напился бузы на свадьбе чеканщика Мустафы и поэтому совсем не соображал, что делаю. Когда она отказалась просить у меня прощения, я вызвал муллу, свидетелей, трижды проклял ее и с позором прогнал в дом ее родителей. Утром, чуть свет, я кинулся туда, но было уже поздно! Они приняли развод. Что мне делать, факих, что делать?! Они уже сговариваются с одним вдовцом-лудильщиком, хотят отдать ему мою Халиму, боже! Мою богиню, мою жизнь, мою…

Хусейн властно поднял руку. Ремесленник смолк.

– Какую клятву вы произнесли при разводе?

– Клятву? – переспросил ремесленник. – Ту, что подсказал мне наш мулла…

– Повторите ее.

– Значит, так… – вспоминал злосчастный муж. – «Трижды проклинаю тебя, женщина, и клянусь при свидетелях, что не хочу тебя видеть в своем доме ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, ни в ясную погоду, ни в пасмурную, ни в дождь, ни в снег, ни в засуху, ни в мороз. Аминь.»

– И все?

– Все.

– Ваше дело просто, – пожал плечами Хусейн. – Действуйте методом исключения. Дождитесь, например, первого затмения и требуйте жену обратно.

– Затмения? – хлопал глазами ремесленник. – Какого затмения?

– Любого. Хоть лунного, хоть солнечного, не имеет значения.

Ремесленник, побледнев, беспомощно оглянулся на напряженно слушающих разговор посетителей.

– Факих… простите меня, – пробормотал ремесленник. – Я простой человек, темный. При чем тут затмение?

– А при том, что это не ночь и не день, не дождь и не туман, не утро и не вечер. Затмение – это затмение, и в вашей клятве оно не упомянуто. Дождитесь первого затмения и требуйте жену обратно о свой дом. Ни один мулла не сможет запретить вам это.

– Да, – растерянно проговорил ремесленник. – Но когда оно будет, это затмение?

Хусейн пожал плечами и оглянулся на братишку:

– Махмуд, на прошлой неделе ты, кажется, высчитывал эпициклы луны и солнца?

– Высчитывал, – скучно ответил Махмуд.

– Ну и что там получается?

– Дырка в тетради получается. Без тебя ничего не выходит.

– Э, балбес, – усмехнулся Хусейн. – Ну хотя бы примерно?

– Солнечное – не скоро, – неторопливо вспоминал Махмуд. – Года через два…

– О-о! – схватился за голову ремесленник.

– А лунное? Ну-ка, дай тетрадь.

Хусейн взял у Махмуда тетрадку, раскрыл, зачиркал каламом.

– Так. Тут у тебя почти все правильно. Так. Ну вот, – он поднял голову. – Получается, частичное во вторую или третью ночь после великой уразы. Значит, в будущем месяце.

– В будущем месяце?! – ремесленник был уже на коленях и целовал край халата Хусейна. – Я успею ее вернуть, о аллах!

Хусейн снова отшатнулся. Толпа шумела. Ремесленник плакал.

– Нет, все-таки он ненормальный, – покачал головой Махмуд.

– Я успею! Я успею! – напевал ремесленник, вприпрыжку выходя со двора. – Дивитесь, мусульмане, он возвращает мне жену с помощью лунного затмения!

Быстроглазый, тихо улыбающийся человек придвинулся к Хусейну:

– Помоги мне, как ты помог этому влюбленному безумцу, и, может быть, когда-то я отвечу тебе тем же.

– Извольте, – кивнул Хусейн. – В чем ваше дело?

Быстроглазый вздохнул с улыбкой:

– Надо возвращать долг, а не хочется.

– Почему?

– Очень уж обидно, – доверительно объяснял быстроглазый. – Сели мы играть в кости, и вначале мне все время везло. Как кину – ду-шеш, как кину – ду-шеш. И вдруг…

– Остановитесь, – перебил Хусейн. – Я ничем не смогу вам помочь.

– Почему?

– Давать советы по таким делам мне не разрешает мое звание, мой учитель Натили.

– И наш папа, – вставил Махмуд.

– И наш папа, – повторил Хусейн.

Помолчали.

– Ну что же, – все так же вскользь улыбнулся быстроглазый. – Ты не помог мне и, может быть, когда-то я отвечу тебе тем же.

Он отошел и словно его и не было.

– Простите, факих, умоляю, простите! – послышался знакомый голос, и перед айва-ном вновь возник ремесленник. – А вы не могли ошибиться в расчетах, нет?!

– Да что вы! – снисходительно усмехнулся Махмуд. – Это Хусейн ибн-Сино! Он никогда не ошибается.

– Да продлит аллах его дни и годы! Да будет свет над его головой! И сила во всех органах! – восторженно вопил ремесленник.

Хусейна обступили со всех сторон остальные просители, но он вдруг сам обратился к одинокой фигурке, скромно стоявшей в самом дальнем углу и неотрывно, тихо, застенчиво следившей за ним.

– Подойдите, сестрица. Не стесняйтесь.

Все притихли. Она медленно, осторожно приблизилась к Хусейну.

Это была девушка, вернее, совсем еще девочка лет тринадцати – невысокая, тоненькая и очень тихая. Узкий серебряный браслет, длинное платье, платочек на голове, отрешенные глаза.

– С чем вы пришли ко мне, сестра?

– С сомнениями, – не сразу ответила она.

– В чем они?

– Говорят, я совершила великий грех.

– Какой?

– Я… сочиняла газели.

– Правда? – просиял Хусейн. – В каком стиле?

– В стиле устода ал-Джафара…

– Рудаки, – улыбнулся Хусейн.

– Рудаки.

– Прочтите хоть одну.

– Но это грех.

Хусейн перестал улыбаться.

– Кто так сказал? – спросил он.

– Наш мулла, мой отец и братья.

– Вы поверили им?

– Я… не знаю, – не сразу ответила она. – Они говорили со мной три дня… И после этого все оборвалось. Строчек больше нет… Ни одной, – помолчав, она продолжала: – Жизнь стала такой пустой, как бессонница. Я услышала о вас и пришла. Вы что-нибудь скажете мне?

– Да, – кивнул он, глядя ей в глаза. – Я хочу дать вам совет.

– Какой?

– Оставьте газели.

– Оставить газели?! – отшатнулась она, как от удара.

– Да. Оставьте, – он чуть наклонился к ней. – Попробуйте рубаи в два бейта. Помните? – Он прочитал негромко, нараспев:

Подобен этот мир бегущему ручью.

Как птица, радуйся живому бытию.

Подобен облаку и ветру мир неверный.

Так будь что будет!

Пой, как птица, песнь свою!

Попробуйте. У вас обязательно получится. – Он улыбнулся.

Она долго молчала, глядя в его глаза, потом вдруг наклонилась и поцеловала ему руку.

– Ну вот еще, – он даже скривился от неловкости.

Она уже уходила, ускоряя шаги, легко, улыбаясь тихонько, словно, прислушиваясь к чему-то внутри себя, может быть, к вернувшимся строчкам.

– Разойдитесь! Дайте пройти! – забегали, расталкивая просителей, слуги в полосатых халатах. – Прибыл ал-Вахаб из Биикета! Знаменитый философ! Схоласт! Метафизик! Ал-Вахаб, наследник Аристотеля!

Воцарилась тишина. Слуги благоговейно выстроились в два ряда. Полный любопытства и недоумения Хусейн поднялся со своего места. Даже Махмуд перестал ковырять в носу.

– Да склонятся головы! Идет светильник разума, гроза мудрецов, опора наук ал-Вахаб ибн-Кучкар из Бинкета!

После этого возгласа, произнесенного старшим из слуг, во дворике величественно возник странный человек. Он был высок, тощ, носат и мрачен. На нем был ярко-желтый халат, непомерно высокая чалма. Человек оглядел всех и мрачно спросил:

– Кто из вас факих ал-Хусейн, о вы, двуногие?

– Это я, – несколько оробев, отозвался Хусейн.

– Ты шутишь, ребенок?

– Да нет, это правда он! – испуганно поклялся Махмуд. – Вот его тайласан, а вот грамота верховного кадия!

– Пусть будет так. Говорят, – он повернулся к Хусейну, – что кроме адата, шариата, богословия, ты изрядно разумеешь в геометрии и этике?

– Говорят, почтенный ал-Вахаб, – несмело отозвался Хусейн.

– Еще говорят, что ты и в философию заглядывал не раз?

– Говорят, уважаемый ибн-Кучкар.

– И даже метафизики коснулся?

– Коснулся, таксыр.

– Тогда ты, конечно, слышал обо мне?

Хусейн растерялся:

– Да знаете… нет. Не приходилось.

Ответ этот навел на Вахаба глубокую скорбь. Он утомленно прикрыл глаза рукой.

– Ну вот, – проговорил он с горечью. – Едешь за тысячи фарсахов, чтобы поговорить с ученым человеком, а встречаешь обыкновенного мальчишку, едва научившегося читать.

Хусейна это замечание подавило.

– Конечно, я мало что знаю, – пробормотал он. – Я больше изучал древних: Анаксимена, Эмпедокла, Ксенофана, Галена, Пифагора…

– К чему ты называешь эти имена? – Ал-Вахаб отнял руку от лица и с сожалением посмотрел на Хусейна. – Я давно превзошел их всех. – Он сказал это привычно, с усталым вздохом. – На всем свете лишь Аристотель мог сравниться со мной своим природным умом и ученостью. Но его нет, и я остался один…

Хусейн ошарашенно молчал. Толпа во дворике окончательно онемела перед таким величием.

– Позвольте спросить, почтенный ал-Вахаб, – неуверенно проговорил Хусейн.

– Спрашивай, дитя, – снисходительно позволил наследник Аристотеля.

– В каких же науках вы пошли дальше этих почтенных мужей?

– А во всех, – сообщил ал-Вахаб. – Я, к примеру, создал вопрос, на который никто, никогда, нигде не мог, не может и не сможет ответить. Потому и ношу звание «гроза мудрецов».

– Правда? – оживился Хусейн, и глаза его заискрились от неутомимого интереса. – А нельзя ли услышать этот вопрос?

Ал-Вахаб усмехнулся:

– Хочешь попробовать? Изволь.

Он поднял голову. Глаза его горели. Он величественно обернулся к толпе:

– И вы слушайте, двуухие! – И он произнес мерно, как заклинание: – Всякий знает, что любая курица вылупилась из яйца. Не так ли это?

– Да, так, – закивали люди. – Конечно, почтенный ал-Вахаб…

– А каждое яйцо, в свою очередь, снесено курицей. Ведь верно?

– Еще бы! Само собой.

– Так что же было раньше? В самом начале. Яйцо или курица?

– Яйцо, – быстро сказал Махмуд.

– Да? – расхохотался ал-Вахаб. – Но где же та курица, которая его снесла?

– Нет, прежде была курица, – произнес кто-то из толпы.

– Неужели? – торжествовал ал-Вахаб. – А из какого яйца она вылупилась, а?

Победным, торжествующим, остановившимся взглядом опора наук, светильник разума ал-Вахаб иби-Кучкар из Бинкета обвел толпу.

– Так что же было вначале?

– Петух, – прищурившись, сказал Хусейн.

И грянула, прорвалась хохотом, взрывом веселья и оживления толпа. Смеялись до слез, добавляя свои комментарии по поводу роли петуха, по поводу курицы и всего этого научного диспута.

Не смеялся лишь один ал-Вахаб. Он скорбно, устало опустил голову, покачал ею:

– Горе, горе тебе, ал-Вахаб… Ты опять забыл, что истинная мудрость всегда высмеивается шутами и невеждами.. – Он обвел взглядом смеющиеся лица. – Нет, не место тебе здесь, в Бухаре… В Хорезм! Говорят, только там есть мудрец, достойный общения! Шейх Беруин! Может, хоть он поймет тебя, бедный ал-Вахаб! В Хорезм! В Хорезм!

И, сопровождаемый своими полосатыми слугами, он стремительно покинул двор.

– Мой Хусейн, – почтительно склонился к плечу мальчика старик слуга. – Ваш отец просит вас с братом к завтраку.

Хусейн встал.

– Пусть немного подождут. Я всех выслушаю, обязательно, – распорядился он. – Пошли, Махмуд.

Они зашли за дом и сразу быстро побежали. Махмуд, напевая, поскакал на одной ножке. Хусейн тоже попробовал. Потом по саду пробежались «чехардой», прыгая один через другого. Двое мальчишек, полных жизни и лишь слегка засидевшихся.

– Доброе утро, отец!

На низком столике, на берегу небольшого хауза, был накрыт завтрак: каймак, мед, ранний виноград, орехи. Отец обнял младшего сына, с разбега прижавшегося к нему, потом повернулся к Хусейну:

– Доброе утро, господин факих. – Отец улыбнулся. – Простите, что потревожил вас, но мне тоже захотелось услышать ваш совет. Скажите, что мне делать с сыном, который постоянно пропускает утренний намаз? – Он приобнял Хусейна и усадил обоих за столик, а слуга тут же захлопотал вокруг них.

– Я говорил и повторяю еще раз, – повернулся он к примолкшим сыновьям. —

Я запрещаю вам торговать чужими знаниями. Запрещаю навсегда. Все, чем вы овладели, – плоды чужих трудов, чужих мук и бессонных ночей. Берите это и будьте благодарны. А вот когда вы сами принесете в копилку мудрости что-то свое, выстраданное, вот тогда аллах и люди, быть может, наградят вас. Тогда, но не раньше.

– Извините, отец, – омывая руки из поданного слугой кумгана, покаялся Хусейн. – Я уснул на самой заре и опять проспал…

Махмуд, не дожидаясь кумгана, схватил лепешку п полез за каймаком.

– Снова звезды? – делая строгие глаза младшему сыну, сказал отец.

– Да, папа. Мне нужно было срочно проверить расчеты по противостоянию Марса и его угловой скорости.

– Так-так-так, – кивнул отец. – И кто же оказался уличенным в погрешностях на этот раз? Птолемей, Эмпедокл, ал-Фараби?

– Никто, – с забитым ртом отвечал Хусейн. – Какие могут быть наблюдения и расчеты из нашего сада? Вот если бы забраться на Большой минарет соборной мечети… – Он мечтательно вздохнул. – Но ведь это, наверное, тоже грех…

– Конечно, и большой, – подтвердил отец. Он помолчал, усмешка мелькнула в его усах. – Вот если только мулла Мухаммад разрешит… Пожалуй, попробую с ним поговорить.

– Правда, отец? – просиял Хусейн. – Вот здорово! Спасибо вам!

– Не стоит благодарностей. – Отец прихлебнул чай. – По правде сказать, это не так уж трудно. Мулла Мухаммад так тебя любит, что, наверное, сам проводит наверх со светильником.

– Отлично, – сразу перестав есть, задумался Хусейн. – Отлично. За два-три месяца я смогу сделать то, что не удается мне уже целый год.

Махмуда в данный момент больше интересовали земные заботы. Он покончил с медом и орехами и полез в карман, достал золотой, полученный от высокого богача.

– Папа, вот это вам, – сообщил он деловито и протянул монету отцу.

– Что это? – спросил отец и нахмурился. – Я же просил вас ничего не брать с этих людей.

– Ну, пап! – заныл Махмуд. – Это был такой богач! И рожа – точь-в-точь, как у нашего индюка…

Отец взял монету, помедлил секунду и вдруг резко швырнул ее в хауз.

Он снова смолк и, выждав мгновение, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов, поднял руки к лицу:

– Да будет так. Аминь.

А после полудня братья пошли на книжный базар.

Они шагали по улицам Бухары плечо к плечу: отрешенный, сосредоточенный Хусейн и безмятежный, простодушный Махмуд. Оба в чалмах, оба в легких бязевых халатах.

Бухара жила своей обычной жизнью. Направляясь к базару, прошел запыленный караван из Гурганджа. Пробежал водонос с бурдюком на боку. Неспешно, даже чуть лениво проехала группа всадников, вооруженных саблями и пиками, – гулямы из наемного войска. Проходили женщины: лица их были почти открыты, лишь платки прикрывали лбы и подбородки, и чувствовали они себя на улицах гораздо смелей, естественней, чем пятью веками позже.

Махмуд о чем-то задумался.

– Хусейн! – позвал он. – А правда, что было раньше: яйцо или курица, а?

Хусейн замедлил шаги.

– Ты что, серьезно спрашиваешь?

– Ну конечно.

– Ну и балбес ты у нас, – покачал головой Хусейн.

Махмуд обиделся:

– Если ты будешь все время обзываться, я знаешь что сделаю?

– Что?

– Скажу папе, что ты ходишь к христианам и иудеям, понял?

– Ну и говори, – пожал плечами Хусейн. – Он уже давно знает.

– И разрешает? – удивился Махмуд.

– Точнее сказать: не запрещает.

– Хусейн, а чего ты там делаешь, у этих неверных?

– Пью кровь невинных младенцев.

Махмуд обиженно остановился:

– Я тебя серьезно спрашиваю.

Хусейн пожал плечами:

– Просто беседую с ними. Один старик иудей рассказывает мне историю древних царей и государств и учит латинскому языку. А вот в общине христиан есть врач Абу-Сахл Масихи. Он заговаривает любую болезнь, представляешь?

– Но это же колдовство! – ужаснулся Махмуд.

– Никакого колдовства! – отмахнулся Хусейн. – Просто он умеет собирать и направлять против болезни несколько сил: силу трав, силу полезных движений и силу слова. Он и меня учит понемногу.

– Ну и как, получается?

– Он говорит, что да, я смогу.

– Вот было бы здорово, – вздохнул Махмуд и понизил голос. – Ты бы тогда заговорил нашего папу… Ты знаешь, он ведь сильно болен. – Хусейн молча кивнул. – Один раз при мне ему стало плохо и меня отослали из комнаты, – таинственно продолжал Махмуд. – Но я все равно подглядел. Он стал белый, белый, даже посинел и все время задыхался. Табиб сказал, что у него испортилось сердце.

– Знаю, – невесело кивнул Хусейн. – Из-за этого я и хожу к хакиму Масихи…

Братья свернули за угол, и тут послышались громкие, зазывные голоса:

– Книги, книги! Лучшие рукописи со всех концов света! Дешево и с картинками!

Бухарский книжный рынок тысячу лет назад был крупнейшим в мире. Наверное, только в Китае, Индии и Багдаде можно было увидеть что-то подобное: ярмарку рукописей. В лавках, лавчонках, на прилавках, а то и просто на лотках громоздились книги. Были тут тяжеленные кораны, толстенные своды установлений, пухлые молитвенники, жизнеописания, панегирики. Были сонники, звездочетные, гадательные, поварские и цветоводческие книги. Были темные предания, сборники примет, трактаты о правилах любви, о погоде, об искусстве всех игр – от шахмат до игры в кости, о торговле, о составлении орнаментов, о зодчестве, об устройстве садов. Была поэзия, в изящных переплетах, с длиннейшими посвящениями, с колонками миниатюр. ^с утонченной каллиграфией. Была проза, история, этнография, минералогия, агрономия, мемуаристика, юриспруденция и еще бог весть что.

Базар бурлил.

– Вот описания дальних земель и краев! Земля самоедов, земля двухголовых, край великанов и сирен!

– Сны и предсказания! Тайны старом колдуньи, сожженной на костре!

– Купите советы! Точные, ясные, необходимейшие советы па все случаи жизни!

– История одной молодой мусульманки, или десять верных способов добиться мужской любви!

– Страшные муки конца света! Правоверные мусульмане, лучше знать о них заранее!

Рассеянный Махмуд, конечно, заслушался, засмотрелся на пестрые рисунки трав и зверей в каком-то пергаментном фолианте и отстал.

А Хусейн привычно и целеустремленно направился туда, где покупателей толпилось поменьше, книги были сложены поаккуратней и шума почти не было – в ряд высоких наук.

– Добрый день, господин факих! Добрый день!

– Здравствуйте, дорогой Хусейн! Ждем, ждем вас!

Он отвечал на приветствия, кивал. Он был здесь своим.

– Здравствуйте! Как мой заказ? – остановился, он возле очередной лавки.

– Все исполнено в точности. – Молодой продавец протянул ему толстую старую рукопись. – Извольте получить. Абу-Бекр Ар-Рази «Объемлющая книга».

– А «Мансурова книга»? – спросил Хусейн.

– Ищем. Не беспокойтесь, факих. На днях добудем. А пока посмотрите вот это.

– О-о, – удивился Хусейн. – Порфирий Тирский! – Он жадно пролистал книгу: – И гораздо лучший перевод, чем тот, что у меня! Беру.

– Я знал, что это вас заинтересует, – удовлетворенно усмехался торговец. – А вот посмотрите еще эту.

– Это Гален, – с ходу определил Хусейн. – Он у меня собран весь, так что благодарю. А вот что там у вас лежит?

– К сожалению, сам не могу понять, – торговец передал ему ветхую книжицу. – Нет титульного листа.

Хусейн стал листать книжицу, лицо его просветлело:

– Аристотель… Как жаль, что у меня нет больше денег. Я бы взял эту книгу за любую цену.

Хусейн поднял голову и увидел торговца, стоявшего на коленях, уткнувшегося головой в пыль. Хусейн оглянулся. Весь книжный базар уже был на земле, и среди согнутых спин неторопливо, спокойно шел невысокий, хрупкий человек в белоснежной чалме и парчовом халате, сопровождаемый свитой. Это был эмир бухарский Нух ибн-Мансур Самани. Он приближался, пристально глядя на Хусейна. Хусейн опустился на колени, склонил голову.

– Встань, мальчик, – услышал он негромкий голос.

Он встал. Эмир смотрел на него, чуть улыбаясь, с видимым интересом. Свита застыла позади.

– Позволь мне взглянуть, – эмир протянул руку, и Хусейн подал ему книжицу.

Через секунду эмир поднял голову.

– Знаешь ли ты, кто автор этой книги? – спросил он.

– Да, ваше величество.

– Назови мне его имя.

– Аристотель, ваше величество.

– В таком случае ты совершаешь большую ошибку, – серьезно произнес эмир.

– Позвольте спросить, ваше величество, в чем она, – побледнев, проговорил Хусейн.

– В твоем поклоне. – Нух ибн-Мансур чуть возвысил голос. – Пока этой землей правим мы, Саманиды, ни один поэт, ни один ученый да не падет на колени ни перед кем. – Он пристально смотрел на Хусейна. – Ты хорошо понял меня?

– Да, ваше величество.

– Помни это. Прощай. – кивнул эмир.

– Прощайте, ваше величество, – склонил голову Хусейн.

– Вот так-то лучше, господин ученый, – проследив за его поклоном, сказал Пух ибн-Мансур и пошел дальше. Свита двинулась за ним.

Хусейн долго смотрел ему вслед, не заметив, как человек из свиты подошел к торговцу книгами и что-то шепнул ему на ухо.

– Что? – забормотал, запричитал враз ошалевший торговец. – О, аллах, какое счастье, какая удача! Да продлятся наши дни, да пошлет вам бог самого лучшего на земле! Господи, радость, радость какая!

Он бормотал, растерянно улыбаясь и быстро-быстро складывая книги в большой хурджин.

Хусейн услышал его только тогда, когда хурджин оказался перед ним.

– Что это? – удивился Хусейн.

– Вам, вам, – причитал торговец. – Это все вам, все мои книги…

– Да, но…

– Уплачено! Уплачено за все! Наш эмир дарит вам все мои книги! – У торговца тряслись руки. – Он заплатил по самой высокой цене! Все, все ваше! Факих, дорогой мой факих, я просто поверить не могу!

– Мы, кажется, опоздали к вечернему намазу, – говорил эмир Нух сановнику из свиты. – Но это не беда. Одна такая встреча стоит для меня десятка намазов.

– И это говорит сам эмир бухарский, – закачал головой пожилой бородач в синей чалме, стоявший в базарной толпе. – О великий халиф, знал бы ты об этом!

– Великий халиф с божьей помощью знает не только об этом, – негромко отозвался вдруг неприметный дервиш, стоявший сбоку. – Слышны, слышны ему жалобы истинных мусульман. Но одними вздохами да жалобами святой вере не поможешь.

– Разумные слова, – присматриваясь к дервишу, осторожно ответил бородач.

– От самого Махмуда Газневи посланы эти слова, – глядя в сторону, проговорил дервиш. – И эти, и еще другие.

– Молись за меня, – бородач сунул в руку дервиша золотом. – И помни, мой дом всегда открыт для сынов божьих и святых слов.

А Хусейн, улыбаясь, перебирал книги.

Он перебирал их и поздним вечером, уже ночью, дома, в их общей с Махмудом комнате, при свете масляного светильника. Просматривал, делал выписки, вчитывался жадно.

В комнате было полутемно, неровный, колеблющийся свет коптилки рисовал худое, напряженное лицо Хусейна, его огромный лоб, сосредоточенные, кажущиеся хмурыми глаза, нервные тонкие пальцы.