Текст книги "Юность гения"
Автор книги: Одельша Агишев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
– Хусейн! – шепотом позвал, приподнявшись с постели, Махмуд.
– Чего тебе? – не поднимая головы, отозвался Хусейн.
– Опять ты не спишь?
– Я-то ладно, уже привык, – вздохнул и потянулся Хусейн. – А ты-то почему никак не заснешь?
– А я вот все думаю, – с глубокой, почти Хусейновой сосредоточенностью произнес Махмуд.
– О чем?
– А все-таки что было раньше: яйцо или курица? А?
Месяц мухаремм 386-го года хиджры
Шестнадцатилетний Хусейн раздвинул руками плотную завесу камышовых стеблей и замер.
Прямо перед ним, в низкой многопалой развилке старого могучего тала сидела девушка. Вначале Хусейну показалось, что она просто задумалась, обхватив руками колени и прислонившись виском к толстой ветви. По глаза ее были закрыты. Она спала. Видно, засмотрелась на реку и задремала в тени.
Легкий, едва слышный ветер шел по тугаям. В камышовых зарослях сверкал под солнцем мутный, быстрый Мулиан, узкой лентой уходящий к городской стене Бухары.
Девушка спала. Сполз на плечи белый платочек, глянцевый черный локон упал со лба на чуть припухлые, вишневые, совсем еще детские губы.
Хусейн, не отрывая от нее глаз, шагнул к талу. Она не шелохнулась. Хусейн незаметно, почти неосознанно потянулся к ней, к ее губам.
Она медленно открыла глаза, секунду смотрела на него, лицо ее засветилось
– Вы мне снитесь или это правда? – тихо спросила она.
– Правда, – несколько удивленный проговорил он.
Она перевела взгляд на хурджин, набитый травой.
– Пахнет мятой, – она вздохнула и улыбнулась. – Значит, действительно правда.
Она поднялась, сошла на землю.
Какая-то влекущая, тихая женственность была в ней, – во всей этой вытянутой фигурке, в опущенных темных глазах.
– Вы… откуда-то знаете меня? – спросил он.
Она улыбнулась:
– Видела случайно. Вы собираете травы, да?
– Да.
– Чтобы вылечить отца?
– Вы и об этом знаете? – снова удивился Хусейн.
– Слышала случайно.
Они медленно пошли вдоль берега.
Хусейн, чтобы получше разглядеть ее лицо, совсем по-детски забежал с другого бока:
– Как вас зовут?
– Айана. – Она наклонилась, сорвала кустик травы, протянула Хусейну: – Моя бабушка называла эту траву игир и иногда заставляла меня жевать ее. Она вам годится?
Хусейн взял в руки кустик, качнул головой:
– Нет, сейчас она бесполезна. Ваша бабушка была права, но игир лучше всего рвать поздней весной, на заре. Потом он теряет силу.
– А эта? – Айана уже протягивала ему новый кустик.
– Гулхайра, – определил Хусейн. – Помогает при внутренних воспалениях или язвах. Но ее надо сушить особым способом.
– А вот эта?
– Дикий чай. Лечит почки. А вот и скорпионов глаз!
Хусейн присел, стал аккуратно вырывать с корнем низкую бледно-зеленую травку.
Айана подошла, стала помогать.
– Это то, что вам нужно?
– Да. Его применяют при одышке. Только рвите с корнем.
Он встал, перебирая в хурджине травы, и сразу словно забыл о спутнице.
– Ну вот, – проговорил он сосредоточенно. – Теперь мне нужен александрийский лист, молочай и медуница. И тогда, может быть, я смогу составить смесь Гиппократа.
– Гиппократа?
– Да. Он рекомендует эту смесь, но не указывает пропорции. И, как назло, ни Гален, ни ар-Рази, ни ибн-Рустс тоже ничего не пишут об этом! А другие даже не знают состава!
Она качнула головой.
– Гален, ибн-Русте, Гиппократ… вы так много знаете!
– Что я знаю! – раздраженно отозвался он. – Ерунду. Прочитал десяток врачебных трактатов, послушал несколько табибов и знахарей, вот и все… Он поднял взгляд к кронам деревьев: – Вот если бы достать Большую книгу трав!
– Большую книгу трав?
– Да. Ее составили знаменитые врачи в Гундешапуре, в Совете врачевателей. Вот где знания! Вот где тайны человеческого тела и духа! Я бы не только отца вылечил, я бы сам прикоснулся наконец к настоящей мудрости!
Он стоял, подняв голову. Глаза его горели. В них были огонь и неутолимая жажда.
– Неужели эту книгу нигде нельзя найти? – спросила она.
– Нет, – он вздохнул, глаза его потухли. – Вот уже сколько времени я ищу ее и никак не могу напасть на след. Мулла Мухаммад сказал мне, что видел ее в библиотеке эмира. Она стоит там в главном зале, в самом большом шкафу, в золотом переплете. Но туда не попасть.
– Да, – вздохнула она. – Говорят, это может разрешить лишь сам эмир.
Помолчали. Хусейн задумчиво смотрел на воду.
– Извините, мне надо идти, – сказала Айана.
Хусейн встрепенулся.
– Подождите, Айана! Когда же я вас теперь увижу?
Она тихо улыбнулась:
– Я часто прихожу сюда, на берег. Убегаю от всех и сижу совсем одна. Иногда даже сочиняю.
– Что?
– Рубаи.
– Рубаи? – переспросил Хусейн. – Почему именно рубаи?
– Так посоветовал мне один человек. Хусейн, не понимая, смотрел на нее.
– Однажды, когда мне было очень плохо, он по-настоящему помог мне, произнесла Айана. – Просто спас от мрака души.
– Спас, – медленно проговорил Хусейн, мучительно припоминая что-то. – Таким советом?
– Да.
– Но ведь он мог и ошибиться, – он не отрывал глаз от ее лица, вдруг ставшего чем-то знакомым.
– Нет, – ответила она. – Не мог.
– Почему?
Она произнесла спокойно, серьезно, негромко:
– Потому что это ал-Хусейи ибн-Сино. Он никогда не ошибается.
И в следующее мгновение ее тонкая фигурка исчезла в камышах. Лишь мелькнула тень на узенькой тропинке, ведущей по берегу к городской стене.
Поздним вечером Хусейн сосредоточенно переодевался. Он снял с себя все светлое, яркое, заметное, надел рубашку потемней, победнее и серый, невзрачный халат. Потом достал из стенной ниши сундучок, открыл его, извлек пару длинных узких ножен, выбрал тот, что поострей, взял несколько деревянных и металлических щипчиков и зажимов, завернул все это в чистую тряпицу и сунул за пазуху.
Тринадцатнлетний Махмуд, почти не изменившийся за эти три года, лишь чуть-чуть подросший, тревожно наблюдал за ним из своей постели.
– Ты опять туда? – вполголоса спросил он.
– Тише ты! – цыкнул Хусейн. – Отца разбудишь!
Махмуд помолчал, запахнулся поплотней в одеяло, дрожа то ли от ночной прохлады, то ли от острой тревоги за брата,
– Неужели тебе не страшно? – прошептал он.
Хусейн подумал, пожал плечами:
– Не знаю… Вообще-то приятного мало. У этого тоже было больное сердце. Понимаешь?
Махмуд кивнул, потом пошарил под подушкой, достал кривой воинский кинжал в чехле.
– Возьми и мой нож. На всякий случай.
Хусейн подошел к нему, тронул лезвие, усмехнулся:
– Им только дыни резать. Ну ладно, я пошел. Если отец проснется и спросит, скажи, что я у муллы Мухаммада, на минарете. Ясно?
– Ясно, – вздохнул Махмуд. – Только светильник ие гаси. А то мне совсем страшно станет.
– Да брось ты! – отмахнулся Хусейн. – Спи!
Он задул светильник и на цыпочках проскользнул за дверь.
Улицы были пустынно мертвы. Если бы не собачий лай, могло показаться, что никто не живет в этих застывших черных дворах
Хусейн старался шагать как можно тише, жался в тень дувалов, почти крался через глухие, замершие кварталы.
Возле низкого, полуразрушенного дувала он остановился, поглядел по сторонам, осторожно пролез в пролом.
Слабый лунный свет озарял однообразные. невысокие бугорки земли, заросли бурьяна, низкие мазары из сырцового кирпича. Это было отдаленное, глухое, бедняцкое кладбище.
Хусейн уверенно прошел между могила-ми, свернул, снова остановился, оглянулся и постучал условным стуком в низенькую дверцу вросшего в землю кладбищенского домика. Дверца бесшумно приотворилась, и он скрылся за ней.
Какая-то неясная тень шевельнулась у ближнего мазара, прошелестел сухой бурьян, потом снова все стихло.
В хибарке не было окон. В тусклом свете двух плошек с горящим жиром виднелся помост из старых досок, на нем лежало тело в белом саване, со следами совсем свежей могильной земли.
– Ну, начнем, – высокий, худой человек, известный бухарский врач Абдул-Мансур Камари шагнул к помосту. – Срезан саван.
Хусейн с ножом в руках склонился над телом. Послышался треск разрезаемой ткани.
– Пойду-ка я вокруг погляжу, – проговорил угрюмый, приземистый старик – кладбищенский сторож. – Заприте за мной.
Он вышел. Камари и Хусейн остались вдвоем. Камари провел длинный, уверенный надрез. Хусейн поднял иа него взгляд:
– А нельзя ли сразу начать с сердца?
– Нет, – сурово отозвался Камари. – Будем идти по порядку. Итак, брюшная полость… Дай малые щипцы.
Помогая друг другу, поочередно ставя зажимы, щипцы, они уверенно, привычно вели анатомирование.
– Ткань чистая… Болезненных признаков нет, – отметил Хусейн.
– Смотри внимательней. Видишь? Что это?
– Похоже на внутреннее кровоизлияние.
– Похоже. Но из-за чего оно возникло?
Они замолчали, склонились над телом голова к голове. Хусейн выпрямился первый.
– Все ясно. Гиппократ называет это гематомой. Серьезной болезни тут нет, он умер не от этого.
– Да, похоже, ты прав…
– Хотелось бы все-таки взглянуть на сердце, учитель, – напомнил Хусейн.
– Тихо. – Камари был раздражен. – Я же сказал, пойдем по порядку.
Луна чуть посеребрила стены мазаров. Близко пролаяла собака, где-то рядом хрустнул бурьян. Старик сторож обернулся, прислушался. Кажется, все стихло. Старик медленно двинулся дальше.
– Дай зажим. Так. Ну-ка, помоги мне.
Склонив головы, забыв обо всем, они трудились слаженно, увлеченно.
– Поперечный надрез сделай сам. Смелее! Так. Неплохо. Теперь отделяй диафрагму.
Колебался неровный свет горящих плошек на стенах хибарки. Где-то в ближней махалле затревожились собаки.
– Свет, где свет? – раздражался Камари. – Поправь светильник!
Хусейн поправил фитиль в плошке, придвинул ее ближе.
– Ну, – выпрямляясь и смахивая пот со лба, сказал Камари. – Вот теперь давай разберемся с сердцем…
Послышался тихий условный стук.
– Что там еще, – пробормотал Камари. – Открой.
Хусейн торопливо подошел к двери, откинул щеколду…
– Учитель!
В распахнутую дверь, отбросив Хусейна в сторону, стремительно ворвались люди.
– Сюда, мусульмане! – потрясая факелом, закричал худой дервиш с горящими глазами. – Они надругались над покойником!
Это был тот самый дервиш, что говорил на книжном базаре от имени халифа.
Ужас и слепая ярость волной прошли по толпе.
– Святотатство! О господи, какой грех!
– Вязать их! – прокричал Бин-Сафар, старик с окладистой бородой, проклинавший девушек-невест в день святой Пари. – Смерть выродкам!
Камари и Хусейн уже были схвачены, стиснуты, окружены. Пляшущий свет факелов выхватывал лица людей – ни одно из них не выражало сочувствия, лишь ужас и отвращение.
– Смерть! Повесить их здесь же, на кладбище! – выкрикнул бородач в синей чалме, часто вспоминавший великого калифа.
– Стоите! Стоите, правоверные!
Отчаянный крик и фигура старика в чалме с раскинутыми руками, застывшая на пороге, заставила толпу стихнуть.
– Именем бога и запрещаю вам эту расправу! – прокричал старик. – Кто прикоснется к ним без слова повелителя, будет проклят навеки! Это говорю я, мулла Мухаммад, настоятель соборной мечети!
– Верно! На суд повелителя! Во дворец! – раздались голоса.
– Дивись, аллах! – затрясся в истерике дервиш. – Они ищут суда могильным порам!
– Да, каляндар, да! – ответил мулла Мухаммад. – В этой стране пока еще для каждого есть суд и закон. Во дворец, правоверные! К повелителю!
Молчаливой, тесной толпой с факелами они прошли по улицам ко дворцу. Камари и Хусейна вели в середине, как воров.
Забегала ночная стража. В залах и переходах спящего дворца затеплились светильники. Толпа молча застыла в одном из залов, пустом и темном.
– Повелитель Бухары, пресветлый эмир Нух ибн-Мансур! – возвестил начальник караула.
Двое стражников расступились. Эмир вошел в зал без телохранителей, сопровождаемый лишь везиром. Эмир выглядел озабоченным, усталым. Толпа склонилась. Эмир остановился возле трона.
– Встаньте, правоверные, – негромко произнес он. – Что привело вас сюда в такой час?
– Страшное дело, повелитель, – выступил вперед Бин-Сафар. – Святотатство. Эти двое вырыли из могилы покойника и надругались над ним.
Эмир взглянул на Камари, задержал взгляд на Хусейне, потом медленно оглядел толпу. Стояло молчание.
– Подойди ко мне, божий человек, – негромко произнес эмир.
Дервиш, первым ворвавшийся в кладбищенскую хибарку, стоял сейчас в гуще толпы, за спинами, но эмир обращался именно к нему. Дервиш вздрогнул от неожиданности и незаметно подался назад.
– Я жду, – кротко сказал эмир.
– Подойди… Приблизься к повелителю, – зашептали вокруг дервиша, и толпа расступилась. Дервиш, помедлив, неохотно, осторожно вышел вперед.
– Это ты их выследил? – не повышая голоса, спокойно, даже ласково спросил эмир.
– Воля бога направляла меня, – не сразу, угрюмо отозвался дервиш.
Эмир кивнул:
– Ну что ж, ты достоин награды…
Не оборачиваясь, он протянул руку, и везир вложил в нее мешочек с золотыми. Эмир протянул мешочек дервишу и, не отрывая глаз от его слегка посветлевшего лица, задержал движение руки.
– Вот только кто он, твой бог? – в том же тоне, как будто невзначай спросил эмир. – Как его имя?
Дервиш застыл. В толпе недоуменно переглядывались.
– Не отводи глаз, – ласково попросил эмир. – Бограхан? Амир Ковус? Махмуд Газневи?
Дервиш не выдержал и отвел взгляд.
– Так. – задумчиво кивнул эмир. – Значит, Махмуд Газневи. – Он помолчал. – И по его воле ты задумал поссорить меня с учеными, – так же задумчиво продолжал эмир. – Ну что ж, пусть он тебе и платит.
Он вернул мешочек с золотыми везиру, кинул взгляд на стражу, коротко указал головой, и дервиш тут же был схвачен дюжими стражниками и быстро, бесшумно уведен.
– Ступайте с миром, мусульмане, – возвысил голос эмир. – Виновные этого дела будут наказаны. – Толпа склонилась. – И поменьше слушайте лазутчиков и соглядатаев. Аминь, – заключил эмир.
Притихнув, в мрачном молчании толпа покидала дворец.
– Велик наш эмир, – осторожно проговорил кто-то. – Насквозь видит.
– В чем тут величие! – гневно обернулся Бин-Сафар. – Схватил беззащитного божьего человека!
– Он же лазутчик!
– А хоть бы и так, – с гневом подхватил бородач в синей чалме. – Он – ревнитель нашей веры! А все, что для веры – безгрешно!..
– Ну что, Камари, – устало спросил эмир, – тебе уже мало кошек и собак?
– Мало, мой повелитель, – смело ответил врач. – Их внутренние органы не сходны с нашими.
– На этот раз я не могу тебя простить.
– Но, государь…
– Поедешь в Балх. Пусть они отдохнут от тебя. А там посмотрим.
– Повинуюсь, государь, – облегченно вздохнул Камари.
Эмир повернулся к Хусейну:
– Как тебя зовут, юноша?
– Хусейн ибн-Сино, ваше величество.
– Мне знакомо твое лицо…
– Три года назад вы подарили мне книги, государь. На базаре.
Лицо эмира потеплело.
– Да, припоминаю… Пригодились?
– Конечно, государь. Я до сих пор учусь по ним.
– Вижу, – чуть усмехнулся эмир. – Что скажешь о нем, учитель?
– Выше всяких похвал, – отозвался Камари. – Он пойдет в науке гораздо дальше меня.
– Пойдет дальше тебя? – усмехнулся эмир. – Значит, его опасно тут держать. Он не только до мазаров, до царских гробниц доберется.
Камари и Хусейн затихли, не зная, улыбаться или молить о прощении.
– Ладно, – посерьезнел эмир. – Ты прощен, Сино.
– Благодарю вас, государь, – глубоко поклонился Хусейн, помедлил и нерешительно начал: – Могу ли я просить у вас милости?
– Проси.
– Пощадите сторожа, ваше величество. Он действовал не но своей воле.
– Сколько вы заплатили ему?! – перебил эмир.
– Но, повелитель, мы хотели…
– Я спрашиваю, сколько он получил от вас? – жестко переспросил эмир.
– Десять дирхемов, – ответил Камари, отведя взгляд.
– Он будет повешен у ворот кладбища с десятью дирхемами в зубах, – не повышая голоса, сообщил эмир. – Да будет так, ибо его грех самый тяжкий. Аминь.
Хусейн раздвинул руками завесу камышовых стеблей, и нетерпеливый взгляд его угас. Развилка старого тала была пуста.
Он разочарованно взглянул по сторонам, прошел по берегу, присел.
Легкий ветер шел по камышам, рябил воду Мулиана. Стоял птичий гомон, серебрилась вода.
Хусейн задумчиво опустил руки в воду, склонил голову в усталости и печали, и тут чьи-то тонкие, легкие пальцы быстро прикрыли его глаза.
– Айана! – вскочил он на ноги.
– Я испугалась, что вы уснете и свалитесь в воду! – смеялась она, и вдруг лицо ее тревожно вытянулось. – Что с вами, Хусейн?
Она заметила ссадины, синяк на лице, порванный халат, пятно крови.
– Что случилось, ради бога! – она бросилась к нему.
– Да ничего страшного, слегка поколотили, и все.
– За что?
– За один опыт.
– Опыт? Господи, кому мешают ваши опыты! – Она сорвала с головы платок, намочила его, стала обмывать его царапины.
– Оказывается, мешают.
– Но чем? Кому?
– Единоверцам, – усмехнулся Хусейн.
Она снова намочила в реке платок, приложила к синяку:
– Подержите так. И снимите халат, я его заштопаю.
– У вас есть игла? – удивился он.
– Есть, – кивнула она. – Настоящая, китайская. Мне ее подарила бабушка и наказала всегда носить с собой. Видите, пригодилась.
Они сидели под талом, она ловко, привычно штопала его халат, а он, приложив мокрый платок к вспухшему глазу, наблюдал за ней.
– Так что же это был за опыт? – спросила ома.
– Как вам объяснить? – осторожно ответил он. – Я боюсь, он вам будет непонятен.
– Жаль, – вздохнула она.
– Вам действительно жаль?
– Конечно, – кивнула она и снова вздохнула. – Ах, если бы я могла столько читать, как вы!
– Зачем?
– Я бы стала вашей ученицей, – твердо, серьезно ответила она.
– Моей ученицей? – изумился он и рассмеялся. – Но чему я могу научить? – И, усмехаясь, прочитал:
В познаньи я достиг уже того,
Что знаю, что не знаю ничего.
Она улыбнулась и подхватила:
Но если жить, то вечно жаждать знанья
И до конца искать, искать его!
Он не отрываясь смотрел на нее. Она отвела взгляд и снова начала:
О знанье мудрое, жемчужина жемчужин!
Неоценимое, ты ценности залог…
Ты мудреца блистательная свита,
А неуч и со свитой – одинок, —
подхватил он. Она подала ему халат. Он надел его, читая нараспев:
Судьбою дан бессмертия удел
Величью слов и благородству дел.
Все пыль и прах. Идут за днями дни.
Но стих и дело вечности сродни, —
продолжила она.
Солнце садилось за холм, за городскую стену. Синие тени протянулись в золотом воздухе азиатского заката.
Она читала:
Жизнь – золотой кувшин.
Да только вот беда:
То хороша вода в нем, то плоха.
Он подхватывал:
Скажи, гончар, где раздобыть ту глину,
В которой радость отстоялась навсегда?
Они сидели на берегу под старым талом, смотрели друг па друга, улыбаясь и, забыв о синяках, царапинах и заботах, вспоминали все новые и новые строчки. А закат все пылал над вечной желтой землей, над стеной Бухары, над тугаями, и в этом закате плыли и плыли их голоса.
Хусейн:
Зачем пришел я в этот мир?
Что совершить и что сказать?
Пришел изведать жизни мед
Иль привкус горечи познать?
Айана:
Успею ль ощутить, что жил?
Оставлю ли хоть малый след?
И чем помянут в тишине?
Смеяться будут иль рыдать?
Так горел и никак не мог догореть этот закат, – закат месяца мухаремм 386-го года хиджры.
Месяц рамадан 387-го года хиджры
Отец задыхался. Мертвенная синева покрыла его щеки и полуприкрытые веки, неровное, натужное дыхание то совсем прерывалось, то начинало сотрясать тело до спазм.
– Папа! Папочка! Папа! – захлебывался слезами четырнадцатилетний Махмуд и бросался к Хусейну. – Ну пожалуйста, сделай что-нибудь!
– Приготовь пиалу! – Хусейн лихорадочно взбалтывал в небольшом кожаном бурдюке какую-то жидкость.
Вбежали двое испуганных слуг.
– Дайте горячей воды, быстро! – крикнул им Хусейн. – Махмуд, помоги мне.
Он наполнил пиалу настоем из бурдюка, склонился к отцу.
– Приподними ему голову, – командовал Хусейн. – Выше, выше, не бойся.
Край пиалы стукнул по стиснутым зубам. Махмуд, всхлипывая, изо всех сил помогал брату. Отец слабо глотнул раз, другой. Тоненькая струйка побежала по заострившемуся, небритому подбородку.
– Ну еще чуть-чуть, капельку, – приговаривал Хусейн. – Вот так.
Они бережно опустили отца на подушку. Он затихал. Запрокинулось лицо, безвольно повисла рука, и бессильный хрип исходил от умирающего тела.
Махмуд в ужасе попятился от постели.
– Ну где вода? Воду, скорее воду! – Хусейн бросился к своему сундучку, выхватил еще какие-то коренья, мешочки с сушеными травами. – Махмуд!
Махмуд застыл, не в силах оторвать взгляда от умирающего отца.
– Ты слышишь? Да помоги же мне, остолоп! – Хусейн сильно рванул брата за рукав, встряхнув все его тело. – Скорее!
Очнувшийся от оцепенения Махмуд кинулся за ним.
Над Бухарой плыла ночь. Полный белый месяц серебрил листья, лениво, редко перелаивались собаки.
Тускло, слабо светилось лишь оконце в доме Ибн-Сино.
Отец медленно открыл глаза, тихо улыбнулся.
Мерцала лампадка. Младший сын спал одетым, сидя на полу и уткнувшись головой в низкий столик, на котором валялись пучки сухих трав, мешочки с порошками, коренья, семена, стояли готовые настои. Старший что-то сосредоточенно толок в медной ступке, готовя очередной состав. Почувствовав взгляд, он поднял голову.
Отец и сын долго смотрели друг на друга.
– Ну что, господин ученый факих, – тихо проговорил отец, – вам опять удалось удержать меня на краю ямы?
– Это не я, отец, – ответил Хусейн.
– А кто же?
– На этот раз Гиппократ. Я разгадал его рецепт.
Отец медленно покачал головой.
– Нет. Ни Гиппократ, ни любой другой врач в мире не смог бы сделать того, что сегодня сделал ты… Я был там, понимаешь? Там. А ты протянул руку и – вернул меня.
Месяц уходил за городскую стену. Смутно белели плоские саманные крыши. Где-то далеко, за воротами Чильдухтарон запел первый петух.
Оконце в доме Сино все не гасло.
– Ну вот, – глотнув из пиалы, произнес отец. – Теперь мне совсем хорошо.
Он приподнялся на подушках, сел удобнее, пристально взглянул на Хусейна.
– Ну… так что ты хотел мне сказать?
В самой глубине его оживших, внимательных глаз блестела усмешка.
– Понимаете, отец, – неловко глядя вбок и запинаясь, проговорил Хусейн. – Дело в том, что есть одна девушка…
– Айана?
– Как? – вскинулся Хусейн. – Вызнаете о ней?
Старший Сино усмехнулся в усы.
– Какой бы я был отец, если бы совсем ничего не знал… Знаю и заранее люблю се, как дочь.
– Отец… – проговорил Хусейн и, склонившись, поцеловал его руку.
Отец тронул его лицо:
– Была бы жива мать, сосватала бы ее тебе по всем правилам. Не дожила, хлопотунья моя. – Он помолчал отрешенно, вздохнул. – Я попросил одного нашего родственника сходить к родителям Айаны. Конечно, я и сам пойду, как только поднимусь на ноги, но пора уже сейчас начинать разговор, я так думаю. – Он снова повеселел. – А то, не дай бог, еще упустим девушку. А, господин факих?
– Не дай бог, – всерьез затревожился Хусейн.
Два всадника в добротных, отороченных муаром халатах вынырнули из темноты и остановили коней.
– Кажется, здесь, – проговорил один из них.
– Смотри, вроде не спят, – отозвался другой.
Первый спешился и властно застучал в калитку. Залаяли окрестные собаки.
Во дворе послышались шаги, калитка распахнулась, выглянул Хусейн.
– Нам нужен Хусейн ибн-Сино, – сказал первый из всадников.
– Это я.
– Мы от повелителя, – сообщил второй. – Он просит вас прибыть во дворец.
– Меня? Во дворец? – удивился Хусейн. – А для чего?
– Он ждет, – сказал первый.
По длинным, устланным драгоценными коврами переходам его вел везир, сухой, быстрый старичок с вьющейся бородкой и острыми, пронзительными глазками.
– Совершенно доверительно должен вас предупредить: у повелителя помрачение…
– Что? – не понял Хусейн.
– Ну, некоторый упадок духа. Он третий день не ест, не выходит и никого не хочет видеть. Сегодня он почему-то вспомнил о вас. Но будьте осторожны, и такие дни он гневен, как лев! Поэтому никаких просьб, жалоб, вообще никаких дел! Постарайтесь его развеселить… – Везир втолкнул его и высокие резные двери и плотно прикрыл их.
– Кто там? – услышал Хусейн глухой раздраженный голос и в углу огромного зала, у окна увидел одинокую фигуру правителя. Эмир кормил голубей, слетевшихся на галерею.
– А, это ты….
Эмир неторопливо подошел к столику в углу, где стоял объемистый пузатый кувшин.
– Я потревожил тебя, разбудил?
– Нет, государь. Я не спал.
– Ну и прекрасно, я тоже. – Эмир наполнил прозрачные стеклянные кубки, один из них протянул Хусейну: – Пей.
Темно-красное, вишневого букета вино казалось в кубке густым, переливающимся.
– Ну, что же ты? – чуть усмехнулся эмир. – Повелитель Бухары подносит тебе вино своей рукой.
Хусейн сделал глоток.
– Ну как, нравится?
– Да, государь, – у Хусейна заблестели глаза. – Такой аромат!
– А я его совершенно не чувствую, – эмир поднес кубок к лицу, сморщился. – Что мусалас, что… желчь, никакой разницы.
Он с отвращением поставил кубок. Нездоровая, темная волна то ли хмеля, то ли просто недомогания проползла по его лицу. Он отвернулся. Хусейн пристально проследил за ним, тоже отставил свой кубок в сторону.
– Ваше величество, – осторожно позвал он.
– Да.
– Позвольте мне осмотреть вас.
– Осмотреть? Зачем?
– Мне кажется, вы нездоровы.
– К чертям, к чертям! – отмахнулся эмир. – Лекарей у меня и без тебя хватает. Лучше пей! Где твой кубок? – Ои наполнил кубок Хусейна до краев. – Только прежде скажи что-нибудь.
– Ну что ж, скажу. – Хусейн был серьезен.
Ты видишь, друг мой, те тряпицы?
Их озорной взвивает ветер.
Ты скажешь: «То влюбленный бродит,
Кляня в тоске весь белый свет».
Нет, то привратник полководца
Нам издали руками машет,
Он говорит: «Не подходите!
Вы видите, приема нет».
Эмир засмеялся.
– Как? Как? «Приема нет»? – Он поднял кубок. – Недурно. Пей.
Они глотнули из кубков. Эмир вдруг снова сморщился, выронил кубок. Хрустнуло стекло на ковре, на халат плеснуло кроваво-красное вино. Эмир помрачнел как туча.
– А знаешь… ведь это худшая из примет, – проговорил эмир.
Хусейн наклонился, быстро собрал осколки.
– Ваше величество, – начал Хусейн. – Могу я просить вас…
– Проси, – не сразу отозвался эмир.
– Вышлите человека в наш дом.
– Зачем?
– Чтобы успокоить домашних и принести сюда одну вещь.
– Изволь, – рассеянно кивнул эмир. – А что это за вещь?
– Мой ящик с лекарствами, – спокойно произнес семнадцатилетний Хусейн и, на мгновение опередив нахмурившегося эмира, добавил: – Я понимаю, что приема нет, но на этот раз хотел бы обойти привратника.
Эмир помолчал и скупо усмехнулся.
Во время осмотра на эмира снова накатила черная меланхолия. Он полулежал, откинувшись на пышные, огромные подушки, угрюмо молчал, прикрыв глаза, потом тяжко вздохнул:
– Ну что, нашел что-нибудь?
– Пока нет, государь, – сосредоточенно следя за пульсом, отозвался Хусейн.
Эмир кивнул, не открывая глаз:
– И не найдешь.
– Почему, государь?
– Потому что болезнь не здесь.
– А где же?
– Там, – эмир приподнял усталые веки и ткнул рукой в сторону окна. – Там… Осмотри лучше больного по имени род людской. Осмотри и излечи, если можешь. Выправь горбы уродам, сделай предателей верными, лицемеров – святыми.
Он говорил просто, горько.
Хусейн, осматривавший веки, мочки уха. пальцы эмира, поднял глаза:
– Ваше величество беспокоят государственные дела?
– Нет, – качнул головой эмир. – Почти не беспокоят. Потому что мне иногда кажется, что ими управляю уже пс я, а кто-то совсем другой.
– Кто же?
– Не знаю. Ну например, Махмуд Газневи…
– Я часто слышу это имя. В толпе, на базаре, в мечети. Кто это?
Эмир скривил губы в ненависти и презрении:
– Чернь. Выскочка. Сын раба нашей семьи. Двадцать лет назад он умер бы за честь подать мне стремя, а сейчас судит и решает от имени великого халифа.
– Как это могло случиться?
– Задобрил халифа подарками из своей Газны, влез в доверие, и халиф провозгласил его своей правой рукой, «десницей веры». Вот она теперь и душит страну за страной, эта десница.
Хусейн затревожился всерьез:
– Выходит, Бухара может пасть? Но этого нельзя допустить, государь! Надо спасти ее!
– Как? – устало отозвался эмир. – Духовные отцы почти все на его стороне. Наемное войско совершенно ненадежно. Даже здесь, во дворце, я чувствую предателей.
– Когда-то ваш великий предок Исмаил Самани сумел поднять простой люд: ремесленников, землепашцев, строителей. даже рабов!
– Чернь? Бесполезно. Она не встанет за меня, – качнул головой эмир. – Бродяги пустили слух, что Махмуд простит все недоимки за прошлые годы. Это решающий удар…
– Это наверняка обман!
– Пожалуй. Но ему верят…
Он вдруг поднялся, отстранил Хусейна, зашагал по комнате, без халата, в измятой рубашке, встревоженный, мучающийся сомнениями, очень несчастный человек.
– Подумать только! Почти сто лет мы, Саманиды, правим этой землей! Мы создали новую государственность, объединили народ, утвердили ислам, навели законность и порядок. И вот, когда это великое здание почти закончено, когда на пороге страны уже видится долгое благоденствие, вдруг приближается гибель… Все отворачиваются, все предают нас… Но почему? Почему? Может, мы были слишком мягки, сердечны? Мало казнили, часто миловали… – Он вскинул руки, заметался. – Каких людей вскормил наш двор! Поэты, врачи, музыканты, ученые. Краса земли, гордость людей! Балхи, Рудаки, Кисаи, Али Мухаммад, Марвази, Дакки, Фирдоуси и еще, и еще!
Что-то душило его, мешало говорить.
– Государь! – бросился к нему Хусейн.
– Так где же благодарность судьбы?! – с отчаянием проговорил эмир, хватаясь рукой за горло. – Где она, божья справедливость?! Где?!
Он запнулся, хватая ртом воздух.
Через день, ранним утром, старичок везир с вьющейся бородкой вел по залам и переходам дворца усталого, запыленного Камари. Известный врач был прямо с дороги, но везир твердо вел его под руку, не прерывая своего быстрого, суетливого говорка:
– Заявляю вам совершенно доверительно: он совсем еще мальчишка. И хотя повелитель никого, кроме него, к себе не подпускает, я счел необходимым послать за вами в Балх…
Медленно, беззвучно приотворил везир высокую резную дверь.
Эмир спал. Его бледноватое лицо было спокойно, дыхание ровно, глубоко.
Рядом с кроватью эмира дремал, склочившись над столиком с лекарствами, Хусейн.
– Учитель!
Они обнялись.
– Ну как он? – шепотом спросил Камари.
– Да почти превосходно, – весело прошептал Хусейн. – Никакой меланхолии, помрачения у него и следов нет. Просто разлитие желчи и сердечные судороги.
– Ну, я так и думал. – Камари устало провел рукой по лбу. – А шейх Саид, наверное, поил его водой из источника Зем-Зем и дышал в ноздри, чтобы передать воздух Мекки.
– Точно! – засмеялся Хусейн.
Камари прошел в изголовье, заглянул в лицо спящего эмира.
– Как думаешь, недели за две встанет? – спросил Камари.
– Встанет за неделю, – ответил Хусейн.
И через неделю был пир.
Все соцветие красок, вся пестрота богатых одежд, цветов, фруктов, блюд и напитков выплеснулись па огромный главный стол, накрытый в центре дворцового сада, и малые столы, расставленные под низко свисающими гроздьями винограда, розовеющими персиками, желтеющим инжиром и айвой. Столы были низкие, длинные, а по их бокам громоздились горы подушек, курпачей, одеял, на которых и восседали гости.
