Текст книги "Американское сало"
Автор книги: О. Воля
Жанр:
Политические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Д. Кушма в интервью телеканалам предостерег политические силы от уличных акций по итогам выборов.
В больнице Дружинин переговорил с главврачом и с заведующей отделением, где вот уже месяц лежала Галочка.
– Дела не очень хорошие, – сказала завотделением.
– Я готов помочь больнице деньгами, – сказал Дружинин, – вы только сделайте все, что требуется.
– Мы и без того делаем все, что требуется, – сказал главврач, – но от материальной помощи не отказываемся.
– Дайте мне банковские реквизиты больницы, – попросил Евгений Васильевич, – я завтра же сделаю перевод на сто тысяч гривен.
– Она вам кто? – поинтересовалась завотделением.
– Секретарша, – коротко ответил Дружинин.
– Ааа, тогда понятно, – дуэтом в один голос протянули завотделением с главврачом и многозначительно переглянулись.
– Вы чего! – Дружинина аж передернуло, как ему не понравилось это «тогда понятно».
– Совсем не то, о чем вы подумали, – примирительно успокоила его завотделением, – родственники обычно кровь сдают.
– Так и я могу сдать, – обиженно выпятив губу, сказал Дружинин.
– Крови много может потребоваться, – сказал главврач.
– Ну, так я еще десантников приведу, – пожав плечами, сказал Дружинин и вспомнил про Сипитого, что сидел за дверьми в коридоре.
Дружинин ужасно расстроился потом, когда его резко завернули из отделения переливания крови, устами некрасивой толстой врачихи категорически сказав, что с гепатитом, даже и давно перенесенным, кровь не только для прямого переливания они не берут, но и никто не принимает даже для производства плазмы или иных медикаментов.
– Нельзя – и все! – отрезала усатая толстая врачиха. – И идите отсюда, ждите в вестибюле, возле регистратуры.
Гепатит «А» Дружинин подхватил в Кандагаре, когда их роту бросили на перехват разведывательному каравану Максуд-паши. Тогда, там в горах, без воды многие из их десантной роты желтуху подхватили, и по возвращении на базу в Хост Женька Дружинин был уже весь цвета спелого подсолнуха.
– Ты, братан, мля, как китаец, – смеялся Вовка Сипитый, когда Женьку и еще пятерых парней с их роты грузили в санитарный вертолет, чтобы отправить в кабульский госпиталь…
Да, Вовка вот смеялся, а теперь он может Галочке кровь сдать, а Женька Дружинин не может. И где справедливость?
Евгений Васильевич поспорил, поворчал для приличия, но повиновался и понуро побрел в холл, чтобы посидеть там возле регистратуры, покуда идет операция да покуда его друг Вовка Сипитый отдает свою кровь бедной несчастной горемыке-секретарше.
Дружинин присел на казенный дерматин дивана, устало откинул голову, прикрыл глаза и вспомнил, как вот так же сидел он в больнице Наро-Фоминска, когда оперировали его Катюшу.
– Господи, почему все время достается моим девчонкам? – возроптав, помямлив губами, неслышно прошептал Дружинин. – Господи, ну почему все время твои молнии попадают в моих женщин? Лучше бы в меня лишний раз, но только не в Ваську!
И вспомнив Василька, Дружинин испуганно вздрогнул и открыл глаза.
– Нет, если с Васькой что случится, я не переживу, – уже вслух сказал Евгений Васильевич.
– Что? Это вы мне? – встрепенулась дремавшая по соседству старушка. – Это вы мне, молодой человек?
– Нет, не вам, – ответил Дружинин, – извините, это я во сне, дремлите дальше.
Изматывающей нервы тягучей пыткой тянулось время.
Дружинин не спал, когда увидал медленно спускавшегося по лестнице Вовку Сипитого. Правая и левая руки его были перебинтованы под локтевыми суставами.
– Что? С обеих рук, что ли, качали? – спросил Дружинин.
– Ай, ну их, – поморщившись, отмахнулся Сипитый и устало плюхнулся на диван, так, что дремавшая рядом старуха, подпрыгнув, сразу проснулась и принялась недобро таращиться на друзей.
– Рассказывай, не томи, – ткнув Сипитого в бок, сказал Дружинин.
– Чего рассказывать? – хмыкнул Сипитый. – Галку я не видел, у меня с одной руки триста граммов отсосали и потом еще двести с другой, вот и вся процедура.
– А что Галка? – спросил Дружинин.
– А Галку я и не видал, – ответил Сипитый, – мне сказали, чтоб я пообедал и красного вина обязательно выпил для восстановления кровяных телец.
– Будет тебе вино, – угрюмо хмыкнул Дружинин, – лишь бы Галочка живой осталась.
Все та же толстая некрасивая и с усиками завотделением выгнала их из больницы.
– Операция прошла, пострадавшая потеряла много крови.
– А сколько ждать? – нетерпеливо прикрикнул на врачиху Дружинин. – Она уже почти месяц у вас лежит, и никто ничего толком сказать не может!
– Не кричите тут, а не то я милицию позову, – пригрозила врачиха.
В общем, отправились с Сипитым пить красное вино.
А что еще оставалось делать?
Глава четырнадцатая
Сентябрь 2004 г.
– В Ивано-Франковске на премьер-министра, кандидата в президенты В. Янушевича совершено нападение, – сообщает агентство «Регнум».
– Васенька, любимый мой, вставай, – нежно ворковала Анжелка, поглаживая своей узенькой ладошкой по груди милого дружка, – вставай, нас ждут великие дела.
– Ты меня, как Сен-Симона его слуга поднимал, такими же словами будишь, – не размыкая век, улыбнулся Василий.
– С той разницей, милый, что Сен-Симон заставил своего лакея говорить ему по утрам такую установку на подвиги, а я сама верю, что у нас с тобой все-все будет хорошо, – сказала Анжелка и нежно поцеловала Василия.
Ветерок из не закрытой со вчерашнего вечера балконной двери тихо колыхал легкие белые занавески. От близкой воды Днепра веяло свежестью и каким-то ожиданием счастья, какое бывает только в молодости. А они оба были молоды и влюблены. Василий и Анжелика.
– Который час? – приподнимаясь на локте, спросил Василий.
– Уже десять, – ответила Анжелка, – мать звонила. Она сейчас заехать хочет. Так что придется тебе отступать к себе.
У Васи Дружинина была своя съемная квартира в Соломенском районе Киева, но Анжелка никогда и ни за что не желала там оставаться на ночь.
– Мама не хочет и не разрешает, чтобы я ночевала не дома, – объясняла Анжелка, – ты же ее знаешь, она сто раз за вечер позвонит, проконтролирует.
У самой Анжелки была превосходная, сто метров квадратных квартирка-студио в пентхаусе на Крещатике, которую мать подарила ей на восемнадцатилетие, а заодно и по случаю поступления Анжелки в Киевский университет.
– Васенька, Васюта, – умоляюще проканючила Анжелка, – мама через час заявится, так что собирайся, милый…
Вася знал, что мать Анжелки – знаменитая политическая тигрица и бизнесвумэн Юлия Тимоченко, мягко говоря, не одобряла сердечного выбора своей дочери. И поэтому уязвленный Василий тоже отвечал своей условной теще холодным сдержанным английским презрением.
– Но кофе-то мы успеем попить? – ловя подругу за руку и привлекая ее к себе, поинтересовался Василий. – Нам еще с тобой, не забудь, на съемки клипа «Моря Эльзи» в студию к четырем, не забыла?
– А что я надену? – выдергивая руку и этаким лукавым чертенком завертевшись по комнате, спросила Анжела. – Дубовицкий обещал меня на подтанцовке в клипе снять, я пачки и туфли балетные возьму? А? – Анжела сделала плие, встала в пятую позицию и, ручками сделав порт де бра, ласковым влюбленным взором взглянула на любимого.
– Анжелка, никаких флиртов с Дубовицким, я ревную, – Вася изобразил шутливый приступ ревности, – убью обоих и потом сам руки на себя наложу.
– Дурашка, – сказала Анжелка, – я тебя ни на каких Дубовицких никогда не променяю.
И вдруг, спохватившись, что время неумолимо убегает, Анжелка принялась тормошить его:
– Васютка, Васенька, мать рассердится, ты меня просто подставляешь, давай-давай, милый, дуй в ванную, а я кофе сейчас сварю.
В больших зеркалах Анжелкиной ванной Вася долго изучал свое лицо – небритость под латинского мачо и позавчерашний засохший уже струп от прыщика на крыле греческого носа.
– А ты и правда меня бы убил, если бы увидел с кем-нибудь? – спросила Анжелка, тихо подкравшись сзади и нежно обняв милого своими тонкими, по-балетному гибкими ручками. – Правда убил бы, а?
– Я тебя люблю, Анжелка, больше всего на свете люблю, – тихо и очень серьезно сказал Василий. Они глядели друг другу в глаза через отражение в ванном зеркале.
– Я тебя люблю, Анжелка моя, а у нас, у Дружининых, это фамильное, отец вон, кроме мамы моей, никого не любил и никого уже не полюбит.
– И я тебя люблю, – тихо сказала Анжелка, встав на цыпочки и поцеловав Васю.
С грозной мамой Юлией Вася столкнулся внизу в вестибюле, когда выходил из лифта.
Машинально сказал ей «здрасьте» и поспешил прошмыгнуть мимо двух рослых – ну, прям-таки из фильма «Люди в черном» – охранников мадам Тимоченко.
– Ты все с этим москаленком таскаешься? – с порога, ни здрасьте, ни до свиданья, начала прессовать маман.
– А что? – изобразив на лице невинное недоумение, вскрикнула Анжела.
– Я этого твоего кота Ваську возле лифта внизу повстречала, – строго глядя на дочь, сказала Тимоченко, – он от тебя, как какой– нибудь поручик Ржевский из борделя утром с похмелья, выкатывается, меня перегаром обдал, мне дурно стало.
– Мама, он не пил. – Анжелка принялась продолжать свои экзерсисы: все эти плие, батманы, порт-де-бра и фуэте.
– Ты мне еще поогрызайся! – повысила голос мать.
– Ну, чем я тебе не угодила? – спросила дочь, продолжая между тем выбрасывать вбок и вверх длинную ногу в вязаных гольфах.
– Я тебе повторяю, – с усталой настойчивостью методичного молота повторила Юлия Тимоченко, – брось этого своего Ваську.
– Ваську? – послушно спросила донька.
– Я тебе сейчас реально по морде надаю, ты меня выведешь! – уже не на шутку разозлившись, вскипела мать. – Я тебе всю твою рожу изобью и в деревню Хуторочки к бабке Прасковье на лето отправлю, увидишь у меня Лазурный берег и Кот-д-Азюр с Монако и Малибу!
Анжела вжала голову в плечи.
– Я не шучу, я тебе на полном серьезе заявляю, – громко, даже слишком громко сказала мать, – оставь Ваську Дружинина, меня он по-ли-ти-чес-ки не устраивает, понятно?
– Что значит по-ли-ти-чес-ки? – пожала плечами Анжела. – Я не понимаю, мама!
– Что тут непонятного! – всплеснув руками, Юлия Тимоченко воздела очи к высокому потолку студии, как если бы это были голубые небеса Испании, а сама она – святой Бригиттой или кающейся Клементиной Тобосской. – Мне не нужен зять-москаль, мне с Россией никаких родственных связей не надо. Меня там, кроме уголовного суда, ничего хорошего не ждет. Ты что? Хочешь, чтобы нас с тобой потом разлучили? Ты этого хочешь? – в глазах мадам Юлии появились неожиданные слезы.
– Мама, я не хочу, – бросаясь к матери и обнимая ее, тихо сказала Анжела, – я не хочу, чтобы разлучали.
– Вот, – уже не скрывая слез, всхлипывая, заговорила Тимоченко, – если бы ты вышла замуж за американца, да если бы сразу там родила, то у меня появилась бы лишняя юридическая спасительная зацепочка, у меня ведь здесь, ты даже не знаешь, сколько у меня здесь врагов, и каждый так и хочет, так и норовит меня засадить в тюрьму.
– А что? Разве есть за что? – испуганно спросила Анжела.
– Ты еще глупенькая у меня, – поглаживая Анжелу по спине, сказала Юлия, – у меня миллион врагов здесь, а в Москве и в России у меня три миллиона врагов, так зачем же ты меня подставляешь, донечка?
– Я тебя подставляю? – испуганно изумилась Анжела.
– Подставляешь, – кивнула мать, – если будешь и дальше крутить любовь с москаленком, то ты меня и подставляешь, и лишаешь меня резервного «шелтер».
– Чего? – переспросила Анжела.
– Глупая ты, – не удержалась Юлия, – если я здесь не усижу, если провалюсь с выборами, если иммунитета не будет, то меня засадят. В тюрьму засадят, ты это понимаешь?
Анжела молча с испугом глядела на мать и недоуменно хлопала длинными ресницами.
– У Ищенко жена – американка, Саакашвили сам наполовину американец, за ними, случись что, морпехи США на вертолетах прилетят и их заберут, а я! – Глаза матери снова наполнились слезами. – А я и ты в таком случае что? На растерзание толпе?
Анжела вдруг тоже заплакала:
– Мама! Неужели все так плохо?
– Пока не так плохо, – уже спокойнее сказала Юлия, – но может статься, что будет плохо. И чтобы такого не случилось, ты должна немедленно дать отставку своему Василию и…
– И что еще? – всхлипывая, спросила Анжела.
– И выйти замуж за нормального парня, – подвела черту мать, – за американца.
Мамаша села в кресло и закрыла глаза. Двадцать минут, как Штирлиц, она будет спать, этого достаточно, чтобы сбросить усталость дня и снова идти в бой. Бой продолжался у Юлии Тимоченко всю жизнь, бой за выживание, за место под солнцем. И чем больше проблем она успевала решить и чем больше врагов она побеждала, тем больше новых проблем и новых врагов у нее возникало. В «главной украинской националистке» не было ни капли украинской крови. Мать – русская, отец, полуармянин-полуеврей, оставил ей в наследство армянскую фамилию Агригян, с которой ей пришлось прожить жестокое детство. Она его не помнила, он бросил их, когда ей было два года. Мать бесконечно работала и была помешана на экономии, деньгах, бережливости: «У нас нет денег» – самая частая фраза, которую она слышала в детстве. Собственно, все разговоры матери сводились только к тому, сколько что стоит и сколько еще нужно отдать долгов со скудной зарплаты. Собственно, поэтому деньги стали главной ценностью жизни и для дочери. А еще она ненавидела мужиков – это тоже на всю жизнь, обида на отца за мать и за себя. Юльке приходилось выкручиваться, стараться, хорошо учиться, самой поступать в вуз, на экономиста, поближе к деньгам. Она планировала быть отличницей, распределиться на какой-нибудь завод и стать его директором через много лет, как героиня фильма «Москва слезам не верит». Но планы внезапно изменились, когда совершенно случайно засветил другой вариант. Какой-то юноша ошибся номером, стали болтать, встретились, и он… У него была такая машина, такие вещи, такие деньги… которых Юля никогда не видела. Папа был секретарем Днепропетровского райкома – большая шишка! В советские времена девочки не очень-то позволяли себе секс до свадьбы. Юноши из богатых семей не могли себе позволить и проституток: узнают в КГБ – выгонят отца с работы – и прощай красивая жизнь. Поэтому, когда Юля резко пошла на интим, Саша Тимоченко был удивлен и сражен. Его радость, однако, была недолгой. Через месячишко Юля объявила юноше, что она беременна и в любом случае намерена рожать. Бросит, думала она, рожу и выживу, как выжила моя мать-одиночка. А если не бросит – то я вытянула счастливый билет. «Риск – благородное дело» и «цель оправдывает средства», «все мужики – подонки, которыми надо пользоваться, пока они тобой не воспользовались» – вот три принципа, которыми она стала руководствоваться. Саша Тимоченко не бросил ее и даже «как честный человек» женился. И Юля распрощалась с ненавистной фамилией Агригян и стала простой Тимоченко. Как все, родившиеся в богатых семьях, Саша привык ко всему готовому, он не вызывал у молодой жены ничего, кроме презрения. Как можно уважать человека, которого сама же и обвела вокруг пальца? Зато папа нового мужа вызывал настоящее восхищение: человек большой, со связями, авторитетный, настоящий мужик, не то что Сашка-размазня, мальчик-мажор. Бойкая сноха, этакий мальчишка в юбке, Юля тоже понравилась свекру, который тяжело вздыхал, глядя на неумеху – сына-наследника.
По сути, Юля заменила ему сына, стала оправдывать его надежды, на ходу рвать подметки. Как только Горбачев объявил перестройку, придумала Юля открыть видеосалон и зарабатывать на показе порнушки и боевиков. Свекор дал денег, и скоро весь Днепропетровск покрылся видеосалонами. Естественно, пришлось делиться с бандитами, но эти связи тоже пригодились. Когда свекор понял, что девчонка – молодец, он предложил ей настоящее дело. «Корпорацию» Украинский бензин» (КУБ). Бизнес простой – он, папа, договаривается, чтобы предприятия области покупали бензин только у него, а она, дочка, организует сам бизнес: поставки, дистрибуцию, а главное – финансовые схемы. Через год все сельхозпредприятия покупали только бензин КУБа. Как это удалось? Главное, иметь связи и уметь предложить откат директору совхоза за то, что он покупает бензин только у этой фирмы. А связей у свекра было в избытке. Молодую бизнес-леди заметили серьезные фигуры из днепропетровского клана. А именно металлург Пенчук и губернатор Днепропетровщины – Павло Лазаренко. Пенчук позже станет зятем президента Кушмы, а Лазаренко еще до Кушмы успеет побывать премьером Украины. А в то время все было еще не так масштабно. Юля создает фирму «Единые энергосистемы Украины» ЕЭСУ и теперь уже монопольно продает бензин всей области. Барыши делят с Павло. И тут Лазаренко становится премьером, Кушма помог днепропетровскому дружку. Все то же самое повторяется в масштабах страны. Юля – монополист по продаже бензина в ряде областей, в семи областях она контролирует газоснабжение. Занимается покупкой дешевого газа у «Газпрома» и продажей его по дорогим ценам – за границу. При этом гарантом выступает правительство Украины. И когда Юля забывает расплачиваться с «Газпромом», то деньги платит за нее украинский бюджет. А еще было придумано расплачиваться с русскими продукцией украинских предприятий. Естественно, было выгодно, чтобы продукцию принимали по высоким ценам. Купили в Москве соответствующего чиновника – и пошла работа! Юля стала миллиардером… Казалось бы, радуйся, но – одна проблема. Если раньше ей помогал тесть и помогал ради сына и минус ситуации был в том, что приходилось терпеть нелюбимого мужа, то теперь, хоть с мужем она и рассталась, на ее женские плечи свалился другой мужик – собственно сам Павло. Неужели не мог найти себе в партнеры авторитетный человек других авторитетных мужиков? Нет, Павло был старым, жирным, развратным, похотливым мерзавцем. Все льготы и привилегии Юлиной фирме давались именно за красивые глаза, а также ноги и все остальное. Юля утешала себя тем, что «цель оправдывает средства» и то, что она продала себя за миллиард, это мечта чуть ли не каждой женщины на планете. Банки, авиакомпании – ее богатство растет, и вот у нее уже два миллиарда. Но… Кушма под давлением оппозиции снимает проворовавшегося Павло, и им обоим грозит тюрьма.
Политика и депутатская неприкосновенность – лучшая защита от тюрьмы. Они избираются в Верховную раду по спискам тут же на коленке сделанного «избирательного блока» – «Громада». Но самому Лазаренко это не помогает, его воровство имело международный масштаб, против него имели зуб и на Западе. У себя дома – воруй сколько хочешь, но нельзя воровать у Запада. Эту истину Павло не понял и погорел. Его арестовали в Швейцарии, он вышел под залог и бежал в свободную Америку, но и там его посадили. Юля потеряла весь бизнес, пошла к Кушме – поплакалась, предала Лазаренко, обещала быть послушной и даже создала новую пропрезидентскую партию – «Батьковщина». За это Кушма назначил ее вице-премьером к своему новому премьер-министру Ищенко. Она отвечала за весь топливно-энергетический комплекс. И, может, и хотела бы она не воровать, но долги, которые висели на ней после падения Павло, были очень велики. Пришлось вспомнить старое… Ой, как пригодился ей опыт и уроки Павла Лазаренко. Долги своей фирмы она тут же покрыла из казны, стала заниматься контрабандой газа в Великобританию и на Ближний Восток… Ну и… Чуть больше года прошло, а прокуратура завела аж два уголовных дела и объявила, что ей грозит аж десять лет тюрьмы! Да еще и русские посадили своего чиновника, через которого делались зачеты с украинскими предприятиями. Ее вызывают на допрос в Москву, ее объявляют в розыск в Интерпол! И где искать спасения? Только в политике! Благо, Кушма, погрязший в отставках и скандалах, в очередной раз погорел на деле об исчезновении журналиста Гагаладзе. Юля, которую отправили в отставку, объявляет Кушме войну, заплетает косу и идет на митинги и баррикады. Но ее все равно арестовывают, в тюрьме бывшая миллиардерша и газовая принцесса провела страшных сорок два дня, которые никогда в жизни она не сможет забыть. Огромные взятки помогли выйти на свободу. Оставшиеся деньги приходится бросать на новые выборы – вперед, за вожделенной депутатской неприкосновенностью! И она ее получила, день и ночь выступая на митингах, крича о том, какой страшный коррумпированный режим у Кушмы, как надо идти к «цивилизованной Украине»! Блок Юлии Тимоченко прошел в парламент, а сама она тут же затеяла новую акцию «Восстань, Украина!» и готова была прекратить ее только в обмен на прекращение всех уголовных дел. Но Кушма не сдавался, в эфире телевидения показали, как ее засняла скрытая камера в момент разговора о передаче взятки генпрокуратуре. Кушма попросил Россию активизировать уголовное дело потив нее, и ее опять вызвали на допрос в Москву. Теперь вопрос стоял так: или она вместе с Ищенко сместит Кушму, или Кушма посадит ее. Она не могла проиграть, ставка значила больше, чем жизнь. И поэтому баррикады, митинги, переговоры с утра до ночи. И поэтому так бесит инфантильная дочка, которая, видите ли, влюбилась! Почему-то мама никогда не позволяла себе влюбляться, всегда использовала ненавистных мужиков, даже когда спала с ними, мама все время думала о ней, о дочке, ее будущем, а она, дуреха, увлеклась москаленком, забыв про мать…
