Текст книги "Сборник поэзии. Пружина"

Автор книги: Нонна Слепакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Пачку новую сигарет,

Как со вкусом хрустел оберткой,

И, коробку щелкнув по дну,

Из ее тесноты притертой

Сигарету толкал одну.

Помню, резко он чиркал спичкой,

Так что сера на край стола

Отлетала горючей птичкой

И клеенку округло жгла.

Он закуривал. Крупный ноготь

Бился в пепельницу, скользя.

Мне хотелось его потрогать,

Хоть и было уже нельзя.

Помню, дым над столом качался.

На клеенке помню узор.

Лишь не помню, в чем заключался

Окончательный разговор.

1983

Две руки

Да замолчи ты про любовь,

Не стрекочи, не суесловь,

Не попадай то в глаз, то в бровь

В надежде чуда!

Любовь – она, конечно, есть,

Да нам с тобой ее не съесть,

До рта в ладошке не донесть —

Не та посуда!

Моя ладонь невелика

И так иссушена, тонка,

Что уж не стерпит уголька —

Обронит, скинет.

Твоя же твердая рука

Подбрасываньем огонька

По-детски тешится, пока

Он не остынет.

1981

Дитя

Его мне странно видеть наяву —

Не в солнечнопронизанном обличье

Детеныша, что мед и синеву,

Закинув головенку, пьет по-птичьи —

Нет, в виде перепаханной во тьме

Расплющенной и вывернутой твари...

Он, поврежденный в теле и в уме,

Все ж откатился по дорожной гари

К обочине, мучительно сопя,

Вбирая крошку камня и металла —

Гомункул, зачинающий себя

Из чуждого себе материала.

В наростах и в заржавленной крови,

Весь искурочась грубо и нескладно,

Не в силах дать и требовать либви,

Что он дает и требует так жадно?

О чем мычит – шутя и не шутя,

А словно мстя в неутолимом раже?

Неужто это ты, мое дитя —

Небывшее, не снившееся даже?

1997

Раннее утро

Просыпаюсь, и вдруг – влюблена,

А в кого – это после придет.

Пожелтела от солнца стена

Там, напротив, где бабка живет.

Голубь стал ворковать-ворковать,

Толковать ни о чем, ни о чем,

Будто целый мне век вековать

С юным сердцем и с первым лучом.

Не совсем будто вытоптан луг —

Может, сызнова выйдет трава...

Милый друг, говорю, милый друг,

Отзовись – я жива...

1971

НА ДЕМОНСТРАЦИИ

Нас так долго, прилежно строили,

Словно к чуду чудес готовили,

И висел над нашей колонной

Свежий запах одеколонный…

Вот мы трогались осторожно,

Колыхались портреты над нами,

Так высоко, как только можно,

Так высоко, как мы поднимали…

Вдруг – смятенье! Портрет неглавный

Обгонял ведущий портрет,

И порядок движенья плавный

Спотыкался… И тотчас вслед

Кто-то в серой бежал папахе,

В неподдельном, безумном страхе,

Надрывался, руководил

Отдувался и наводил…

Вот по площади бодро, в струнку

Мы шагали меж белых линий,

И, скульптурно вздымая руку,

Нам кричали с трибуны синей,

И, подхваченный, все сильнее

Крик звучал – всеобъемлющ, гулок…

И кончалась площадь… за нею

Был растрепанный переулок, —

Доставали там сигареты,

Слышен был разговор живой,

И бежали вразброд портреты

Зачастую вниз головой…

1984

ПРОСТОДУШНОЕ ПИСЬМО

Да неужто не вспоминаешь

Ты меня никогда-никогда?

Да неужто не понимаешь

Ничего-ничего, как тогда?

Посоветоваться-то не с кем,

Так тебя и спрошу о том,

В себялюбии самом детском,

Избалованном и святом.

Да неужто года старенья

С перелюбками между строк

Мимолетного настроенья

Не напомнили хоть чуток?

Так и спрашиваю: неужто?

В самом деле? Не может быть?!

Быть не может, что вправду нужно

Совершенно тебя забыть!

Я жалею тебя, взрастая,

В словесах простодушных, пылких:

Не служила тебе рыбка золотая,

Не была у тебя на посылках.

1985

Гости

Когда уходили гости,

Я прятала их шарфы,

Перчатки, галоши, трости

За тумбочки и шкафы,

И толстенький дядя Боря,

Который всегда один,

Под веником в коридоре

Очки свои находил.

Искать помогала мама,

Спичкой светил отец,

А тетя Тамара прямо

Расстраивалась вконец,

Сердилась на самом деле!

А я-то ведь не со зла:

Чтоб дольше они сидели,

Шумели вокруг стола,

И, шалая от восторга,

Я трогала бы рукой

Колодочки Военторга,

Заслуженные войной,

Зачитывала бы стихами

И на руки лезла к ним.

А пахло от них духами

И чем-то еще, спиртным...

Еще оставались шпроты,

И яблоки, и пирог!..

Но вот – находились боты,

Щелкал вдали замок,

И «Золотая Рыбка»,

И ваза простых конфет,

И мамина улыбка

Припрятывались в буфет.

А рюмочки-тонконожки,

Захватанные с боков,

Звенели еще немножко

От бабушкиных шагов,

А папа стоял с будильником -

Ведь завтра ему вставать! -

И легоньким подзатыльником

Меня прогонял в кровать...

И грусти своей, и злости

Мне некуда было деть.

Зачем уходили гости?..

Ну что бы им посидеть!

1960

Окно на Гатчинской улице

В банках майонезных

Лук торчит буграми,

Зелень стрел полезных

Прижимая к раме.

За облезлым, чадным

Двориком и домом,

За Двором Печатным

В кирпиче знакомом,

За привычной Гатчинской -

Чую дух тревожный,

Едкий и заманчивый,

Железнодорожный.

Жди меня, Московский!

Жди меня, Финляндский!

Белым паром порскай!

Поездами лязгай!

Там березы статные

Скачут по России,

Все черноиспятнаны,

Словно псы борзые!

Подойду поближе -

Ветки в грудь уставят

И лицо оближут

Клейкими листами!..

1960

В дверях

Стучали? Открываю...

Молоденький моряк.

Он хочет видеть Валю,

Он топчется в дверях,

Краснеет, словно вишня.

А я ему – сплеча:

"А Валя замуж вышла

За Сашку-москвича!

Варила, убирала,

Рогалики пекла,

Бусы примеряла

Из белого стекла.

Так долго, долго-долго

Разглядывала их...

И на машине «Волга»

Увез ее жених..."

Господи помилуй!

Не надо было так!

Глядит куда-то мимо

Молоденький моряк, -

Еще и не в обиде,

А словно во хмелю...

И говорит: «Простите». -

«Простите», – говорю...

1960

Мальчик с велосипедом

У окон мальчик ходит,

А я почти стара.

Моя пора проходит,

Идет его пора.

Притихнешь по старинке,

Как будто в двадцать лет,

Покуда по тропинке

Хрустит велосипед.

Сирень и все, что хочешь,

А в общем – ничего.

И нехотя хохочешь,

Равняясь на него,

И ходит он, не зная,

Что я совсем не та,

И кто же я такая,

И чем я занята.

Бегу девчонкой бойкой

С нехитрою душой

За клетчатой ковбойкой,

За юностью чужой, -

Я все еще дуреха,

Хотя почти стара...

Идет моя эпоха,

Прошла моя пора.

1965

Никогда

Вот юность и любовная невзгода,

Не помню точно – дождик или снег,

Но каменная мокрая погода

Способствует прощанию навек.

И уж конечно, пачку старых писем

Решительно мне друг передает.

И свист его пустынно-независим,

Как дождь ночной, как лестничный пролет.

Он отчужденно втягивает шею.

Его спина сутула и горда.

И обреченной ясностью своею

Еще пугает слово «никогда»...

1970

Ручные птицы

Когда подброшенно встаю

К стихам своим ночами, —

Слетайтесь на руку мою,

Всторги и печали!

Пусть ваши клювики стучат

По коже все больнее,

Пусть ваши перышки торчат

Расхристанней, вольнее!

Ни Бог, ни черт не разберет —

И вряд ли это нужно, —

Кто здесь до глуби доклюет,

Кто стукает наружно...

Стеклянный трепет ваших тел,

Дрожащее зуденье...

И кто б сюда не залетел —

Во всем мое хотенье.

Сидеть, крылами осеня

Полночные страницы!

Сидеть! Работать на меня,

Мои ручные птицы!

Сидеть! Покуда в тайниках

Томительно мужаю,

Пока сама себе никак,

Забывшись,

                    не мешаю...

1965

Часы

Вот часы. Сколько лет,

А скрипят, а идут, —

То ли да, то ли нет,

То ли там, то ли тут.

Вот семья. Вот еда.

Стол и стул. Шум и гам.

За окном – вся беда,

За окном, где-то там!..

Вот и тридцать седьмой,

Вот и сорок шестой.

Милый маятник мой,

Ты постой, ты постой.

Если в дому умрут,

Он стоит. А потом —

То ли там, то ли тут,

То ли гроб, то ли дом.

Все ушли. Вся семья.

Нам вдвоем вековать:

То ли мать, то ли я,

То ли я, то ли мать.

Пятьдесят третий год.

Шестьдесят третий год.

Если кто и придет,

То обратно уйдет.

Вот мы верим во все.

Вот уже ни во что.

И ни то нам, ни се,

Все не так, все не то.

Сколько дней, сколько лет,

По ночам и чуть свет —

То ли да, то ли нет,

То ли нет, то ли нет...

1964

Чердак

Мне кажется, что старость – как чердак:

Далеко видно и немного затхло.

Так наконец-то замедляют шаг,

Не торопя обманчивого Завтра.

Еще на балках сушится белье,

И нужды Дома светят отраженно,

И все -таки – уже небытие

Посвистывает пусто, отрешенно.

Гудят в бойницах выжатые дни

Белесоватым войлочным туманом...

Хватайся за перила! Растяни

Ту лестницу! Продли ее обманом!

Вот бойкий переборчивый прискок

С мячом, скакалкой, с ничегонезнаньем.

Бегут, бегут, не ощущая ног,

Довольные несокрушимым зданьем.

Вот поцелуйный медленный подъем,

И бесконечно ширятся ступени.

"Пойдем домой, о милый мой, пойдем

Побыть вдвоем!"... Сгибаются колени,

И вся пружина тайная ноги

Срабатывает медленно к подъему,

И этажей полночные круги

Расходятся по дремлющему дому.

И вот уж ты – на тусклой высоте,

Где загудит чердак через минуту,

Где напряженно виснет в пустоте

Призы к теплу, союзу и уюту.

Ну что ж, войди – и прислонись к трубе,

Передохни покойно и отрадно...

Отсель взглянуть позволено тебе

И мысленно отправиться обратно.

1964

Старики

Стариков кладут на стол —

В пиджаке, в мундире.

Кто нечаянно ушел,

Кого —

           уходили

Горки крутые,

Лестницы крутые,

Женщины святые,

Крупно завитые.

Плачет музыка вдали

Тоненько и строго.

Старики от нас ушли,

Зная много, много.

Позабыли старики

Все на этом свете:

На столах – черновики,

Новости – в газете,

Удочки и васильки —

Все забыли старики.

Ну а мы – сидим-грустим,

Наливаем стопку.

Огуречиком хрустим,

Закрываем скобку,

Принимаем горячо

Гордое наследье —

Недожитое еще

Громкое столетье.

По листку, по кирпичу,

Чтоб не встала стройка,

По плечу не по плечу —

Принимаем бойко.

И как будто в первы йраз

Наступает утро.

Мы как будто лишь сейчас

Родились, как будто.

Где-то музыка вдали

Плачет, замирая.

Старики от нас ушли,

Ничего не зная.

1963

Улыбка

Мне улыбнулась годовалая,

Грызя пластмассовую рыбку.

Куда же это подевала я

Свою – такую же – улыбку,

Да и другие: ведь наверное,

Я улыбалась в десять лет,

И в девятнадцать?.. Дело скверное —

Улыбок прежних больше нет.

Как безрассудно, опрометчиво —

Их не запомнить, потерять!

Свою улыбку – делать нечего —

Встречаю в зеркале опять,

И медлю с новою улыбкою,

И посылаю в пустоту

Ее – искусственную, зыбкую,

Опять не ту, совсем не ту...

И хорошо еще, что дома я,

Что мать к столу меня зовет,

Что у нее лицо знакомое,

Что за окошком дождь идет.

1963

Женщинам

Расцветала на подоконнике

Зря осмеянная герань,

На войну уходили конники, —

– Ну куда ты в такую рань?

Становились легкими яблони,

Нарождался сын или дочь,

Но опять, провожая, зябли мы:

– Ну куда ты в такую ночь?

Мир настал, и его свидетелем

Каждый плод ложится у ног,

Но мы снова бельишко метили:

– Ну куда ты в такой денек?

Чтобы глаз мы робких не прятали,

Чтоб не знали счета кускам,

Чтобы пахло травами мятыми,

А не порохом по лескам,

Чтоб на рыженьком подоконнике

Спали голуби по ночам,

И младенцы-солнцепоклонники

Улыбались первым лучам, —

На войну уходили конники,

Эшелоны шли, грохоча.

Вот поэтому летом, зимами,

В самый поздний и ранний час

Уходили от нас любимые,

Уходили они для нас.

Клятва

Я клялась тогда не писать,

Я клялась не писать никогда,

Чтоб лесами считать леса,

Поездами считать поезда,

Я клялась не писать никогда.

Я клялась простым и зеленым,

Неподкупностью молока,

И рожденною под вагоном

Песней стали и ветерка,

И высоким запахом сосен,

И сырым от ступней песком,

И в две краски пустившим осень

Необузданным чудаком,

Всей своей теплотой непрочной,

Полноводным моим окном,

Тем, что щеки я не нарочно

Натираю твоим сукном,

Поведеньем нелегким женщин,

Загорелым стеклом машин,

Всем, что больше меня и меньше,

Всем, что просит меня: «Пиши!»

Той водою, что строит сушу,

Той землей, что идет на дно,

И сознаньем, что всё равно

Эту клятву опять нарушу, —

Я опять поклянусь не писать,

Поклянусь не писать никогда,

Но услышу я голоса,

О, восходные голоса!

Но увижу я города, —

Превосходные города!

Это день, это день начался,

Что тогда я скажу, что тогда?..

Лахтинская

Голубями сытыми испачканная,

Сизыми воскрыльями охлопанная,

Ты живешь спокойно и нехлопотно,

Лучше улиц Шамшевой и Гатчинской,

Лахтинская улица взлохмаченная,

Улица, застроенная начерно,

Встрепанная, ласковая Лахтинская,

Почему-то очень бесхарактерная.

А трава по-деревенски бурная,

Меж камней топорщится, упругая,

А по ней у института Турнера

Ходят дети, костылями стукая.

Лахтинская выпрямила плечи их,

Бледных, искалеченных, залеченных,

Но беспечных – солнцем обеспеченных.

Ах ты,

приведешь ли в Лахту,

Лахтинская,

Там у Лахты

яхты,

в море яхты стоят.

Кем тебе уюта столько выдано,

Лахтинская, дождичком омытая,

Встрепанная, ласковая Лахтинская,

Иногда совсем не бесхарактерная.

Рая Вдовина

Вновь зажата тоненькая кисть

В этих пальцах грубых и каленых.

Вдовина прикладывает лист

Ватмана, и начат подмалевок.

Натюрморт обычен, даже скуп:

Брюква, полотенце, сковородка;

Райкиных серьезных сжатых губ

Будто вовсе не касалась водка,

Будто и не курит уж она,

И не знает непотребной брани.

Будто парни, милые спьяна,

На кушетке той ее не брали,

Будто век сурепка и укроп

Пряным духом Райку облегали,

Будто век неслась она в галоп

На конях со струнными ногами,

Будто не по пьянке на листок,

Но своим твореньям зная цену,

Всем лицом она валилась в стог

И стихи вышептывала сену,

Будто этих чистых два окна

Вечным оком милого ласкали,

Жили краски в порах полотна

И стихи пружинили в накале,

Будто нынче всё наоборот,

Будто лес над нею закачался,

Вдовина кончает натюрморт,

Хоть бы никогда он не кончался!

Одуванчик

Бесшумный одуванчиковый взрыв -

И вьюга, всполошенная, сухая,

Перед моим лицом помельтешив,

Снижается, редеет, затихая,

И тает. Начинают проступать

Изба, крыльцо. И вот выходит мать:

Фигурка в глянцевитом крепдешине

И сапоги мужские на ногах.

Тогда шикарить женщины спешили,

Однако оставались в сапогах.

Ширококостность, дюжая ухватка

Мешали им для полного порядка

Закончить каблучками туалет -

Вдруг землю рыть да прятаться в кювет?

И полуэлегантны, полугрубы

Движенья мамы. Полыхают губы

Багряной птицей впереди лица.

Вот-вот они в беспомощном восторге

Опустятся на моего отца,

Стоящего поодаль от крыльца

В зеленой, беспогонной гимнастерке.

Вернулся он весной, но по утрам

Всё лето возвращается он к нам,

И мы за умываньем и за чаем

В нем новое с опаской замечаем

И прежнее со счастьем узнаём

В неловком отчуждении своем, -

Что было так, а сделалось иначе...

Почти как до войны, живем на даче,

И одуванчик во дворе у нас

Растет, и можно дунуть, как сейчас.

1960

Зеленый костер

Под землей костер зеленый развели.

Пробивается огонь из-под земли,

Пробивается зеленым язычком,

Всё ночами, всё скачками, всё молчком.

Он выплёскивает разные цвета:

Вот уже голубизна и краснота, -

И самой мне только часу не найти,

Чтобы двоюродным оттенком зацвести!

Я сама, сколь ни сложна, сколь ни хитра,

Только выплеск, только цвет того костра...

Он старается, когда я не смотрю:

"Ты всё мешкала, а я уже горю!"

Пробивается, когда я занята

Или просто недостойна и не та.

Каждый раз клянусь начало подсмотреть,

Обещаю быть внимательнее впредь,

И невежественно давит каблучок

Тот двоюродный, зеленый язычок.

1961

Охота

Не в зоопарке в клетке,

Не в букваре моем -

Сидел косач на ветке,

А папа был с ружьем.

Сидел недвижно, прочно

Матерый – пожилой,

И мне казалось, точно

Косач-то – неживой.

Да это просто чучело!

Обманка из тряпья!

И так мне ждать наскучило...

"Стреляй!" – сказала я.

Ведь он не в самом деле,

Ведь это так, – игра...

И – грохот! И слетели

Три загнутых пера,

И закружились грустно...

Но вот, как черный мяч,

Их обогнал – и грузно

Пал на землю косач.

И, смертно распростертый,

Он лег передо мной, -

Такой бесспорно мертвый,

Что ясно – был живой!..

1962

Первый день

Чуть сбивчиво пела гармошка,

Пронзительно звали козу,

И в воздухе тонкая мошка

Дрожала, как точка в глазу.

Тревожно, сторожко, чутьисто

Я слушала воздух, росу,

Невнятные шумы и свисты,

Метанья чего-то в лесу.

На самой опушке, у елки,

Я нюхала, в пальцах размяв,

Какие-то дудки, метелки,

Обрывки неведомых трав.

Я их смаковала, кусала,

Как будто особую сласть.

Не с поезда я, не с вокзала,

Я только что – вот, родилась.

1962

Бег

С телеги спрыгнула, и вот -

Ко мне, ко мне, мои собаки! -

Меня встречает мой народ,

И языки висят, как флаги!

Нацеловались? Так бежать

В обход – ах, нет! – в облет владений!

Вперед! Я эту благодать

Ценю в сто тысяч дней рождений!

И Джек с колючками в ушах,

И Рекс в своих прекрасных пятнах,

И в узнаваньях каждый шаг,

И бег в мельканиях понятных:

То синькой тенькнет небосвод,

То конь блеснет, то замелькает

Березоель. Ручей растет,

Ольха змеисто протекает.

И лай, и свара на бегу -

Огрыз, веселенькая ссора.

Устала. Больше не могу.

Валится навзничь наша свора.

И то ли счастьем, то ли сном

Проходит лес над головою.

В остолбенении лесном

Себе на грудь я сыплю хвою.

Но после, руку занеся

Над сбившимися волосами,

Внезапно чувствую – не вся

Я здесь в лесу, с моими псами, -

Я где-то очень далеко

Слежу с печалью городскою,

Как изможденно, нелегко

Глаза ты трогаешь рукою,

И как лицо твое мало...

Какой такой несладкой долей

За этот год его свело

Как раз в обхват моих ладоней?

И нашей своры вольный бег

Оборван дальним этим взглядом.

К избе два пса и человек

Идут раздельно, хоть и рядом.

1966

На лугу

Шевелись давай, подруга!

Сено жаркое вокруг,

Грабли, зной, раздолье луга.

Мы причесываем луг.

Где-то в луже, сладко ноя,

Лягвы нежатся в тени.

Облако! Приди, родное,

Нас от солнца заслони!

Дай помедлить, дай собраться,

Просто посоображать,

В шустрых мыслях разобраться,

Их за хвостик удержать, -

А не то сбегут куда-то,

В пустоту ли? Про запас?

Вы не помните, девчата,

Что я думала сейчас?

Что-то важное решила

О почти что мировом -

И забыла: надо было

Утереться рукавом.

Что прошло – вот только-только -

Под ладонью-козырьком?

...На руке взошла мозолька,

Молодая, пузырьком.

1961

Далеко и давно

Далеко, далеко и давно

Отворили мы настежь окно.

И никто не подумал о том,

Как мы вспомним об этом потом.

И никто не заметил, какой

Был восход, и ручей, и покой.

И никто не заметил, какой

Показался певец над стрехой.

Как хрустальная билась гортань!

Даже кто-то сказал: "Перестань!"

Даже кто-то промолвил потом:

"А куда мы сегодня пойдем?"

И ручей, вместе с птицей звеня,

Не хотел образумить меня.

Не хотел надоумить меня,

Что живем ради этого дня.

И никто не подумал тогда,

Что не нужно идти никуда.

1964

Осенний парк

С тобой на пустынном просторе аллей

Болтать не боюсь и молчанья не трушу.

Мы оба, таща на горбу свою душу,

Гордимся тайком: а моя тяжелей!

По осени каждый себе на уме.

Но коли мы вместе, нам вдвое заметней

Природы достоинство сорокалетней,

Уже отвердевшей навстречу зиме.

Взгляни, обнаженного дуба каркас

Чернеет чугунною силой строенья,

А пышная ржавчина – память горенья -

Тихонько шуршит под ногами у нас.

Нам тоже известно, что нам предстоит.

Мы зябнем, но все-таки не прозябаем,

И ржавчину золотом мы называем,

И холод нам юностью щеки палит.

1976

Посмертный монолог кота Куни

Был мой взгляд, как фонарик такси.

Зеленел – подзови, пригласи -

Я послушно к тебе подскочу,

И прильну, и моторчик включу,

И тебя хоть на десять минут

Увезу в безоглядный уют.

Но любил я с тобой наряду

Всех, кто ласку давал и еду:

Вовсе не было резкой черты

Меж тобой и такими, как ты.

И дурного тут нет ничего,

Что не лично меня одного,

Но меня – и таких же, как я, -

Ты любила, хозяйка моя.

Потому-то, наверно, сейчас,

Хоть навек мой фонарик погас

И зарыли меня глубоко -

Я к тебе возвращаюсь легко.

Признаюсь тебе, как на духу:

В новых пятнах и в новом меху

Под осенним багровым кустом

Я виляю тигровым хвостом.

1982

Среда

Смотрю, всё хуже год от года

С лесами, воздухом, водой,

И называется природа

Почти клинически – средой.

Мы деловиты и угрюмы.

Но кое в ком еще пока

Неторопливо бродят думы,

Как чистой влаги облака,

И зелень теплая, сквозная

Кой у кого глядит из глаз,

И замшевая лань лесная

В губах припрятана у нас.

И полноводная – спасибо! -

Течет любовная река,

И плещет женщина, как рыба,

В счастливой хватке рыбака.

1983

Под Москвой

Далеко собака воет,

Высоко кружит снежок.

Снег меня в дому неволит,

Обо мне скулит Дружок.

Гордой пленницей опальной

Я сижу себе одна.

За окошком бредит пальмой,

Как положено, сосна.

В черном небе белых линий

Хаотично, вперекос

Поначеркал хвойный иней

Новорожденный мороз.

Свист доносится истошный:

Запаленный самолет

Нервной вспышкой, красной стежкой

Прошивает небосвод.

Я живу в средине мира,

Мир ладонью отстраня.

Вещий ворон корку сыра

Получает у меня.

На какой бы новый базис

Ни взошел родимый край,

Тут – суровый мой оазис,

Трудно выслуженный рай.

Так привольно и убого

В клетке скудного жилья,

Что как будто нету Бога,

Если ж есть, то это – я.

В снеговее, в снеговое

Пляшет белая крупа,

И меня как будто двое

Или целая толпа.

Вот и звук шагов знакомых,

И вошедший человек

Говорит, что цвет черемух

Нынче падал, а не снег.

1997

КОГДА, ГУЛЯЯ НАД НЕВОЙ,

ОЧНЕМСЯ ВОЗЛЕ СТИКСА…

Неизданные стихи

* * *

Метафоры не ладятся,

Не пишется опять.

Где ситцевое платьице,

Чтоб на ветру стоять?

Бессилие весеннее –

Да! – на каком ветру?..

Ни одного сравнения

Никак не подберу.

Весеннее бессилие…

И небо надо мной

Совсем как небо синее

С небесной синевой!

Замашки воробьиные

У серенькой четы,

И очень голубиные

У голубя черты.

И образность потеряна,

И сыграна ничья,

И дерево – как дерево,

И ты – совсем как я!

1959

Вещи вокруг

Для утешения души

Годятся бытовые вещи.

Скамейки прочно хороши,

И гвоздь так мудро тянут клещи.

Отдохновенно до утра

Пружинит холст на раскладушке,

И тяжесть слитного ведра

Легко поднять на тонкой дужке.

И если близок день и час

Остаться мне одной с вещами,

Которые обоих нас

Кормили, грели, освещали, –

То глянет чашка на меня

Невинным белооким донцем,

И чутко хрустнет простыня,

И вспыхнет лампа бедным солнцем…

Бумаге я передавать

Начну вчерашнюю тревогу…

Вот счастье! Чай, перо, кровать

Мне остаются, слава Богу,

И гладкой прочностью окна

От ночи я заслонена.

1973-1974

* * *

Лают Тузики или Бобики

На мороз, на большую тьму.

Можно, я с тебя за оглобельки

Потихоньку очки сниму?

Диоптрийная отрицательность

Пусть лежит посреди стола.

Будто едкую проницательность,

Настороженность я сняла.

Замолкают цепные Бобики…

А в хлеву от желтого льда

Поднимают телята лобики,

Чтоб упала на них звезда.

1960

* * *

А. Кушнеру

Когда, гуляя над Невой,

Очнемся возле Стикса,

Достань из сумки носовой

Платочек из батиста.

Тебе сегодня сорок лет

Исполнилось, о Боже!

Что, у тебя платочка нет?

И у меня нет тоже.

Ах, нет, нашелся, извини!

Бери же мой платочек

И пред сморканием встряхни

Его за уголочек.

1976

Элегия

Люблю в осенний день бродить среди дерев

И единением с природою гордиться,

Когда кленовый лист, на ветке отгорев,

Мне на рукав доверчиво садится.

Руки не разогну, чтоб вырезной листок

В последние свои минуты промедленья

На ткани рукава покрасоваться мог,

Не долетев до лиственного тленья.

Я чувствую меж нас пророческую связь:

Не так же ли и я в часы последней жажды,

За что-нибудь в пути случайно зацепясь,

До магазина не дойду однажды?

Сказ о Саблукове

Укрепил свой замок Павел.

Втиснул в камень свой альков.

Караул вокруг расставил

Царедворец Саблуков.

В гневе царь ссылал придворных,

Но, в делах раскаясь вздорных,

Возвращал – и лобызал

На паркетах аванц-зал.

Впрочем, ничего такого

Не изведал Саблуков.

Нрав брезглив у Саблукова,

Честь – крепка и ум – толков.

Он о заговоре ведал,

И царя врагам не предал,

Но не выдал Саблуков

И царю бунтовщиков.

Те монарху намекнули:

«Ненадежен Саблуков!»

И, сменясь на карауле,

Царедворец был таков!

Той же ночью Павла душат,

Заушают, на пол рушат, —

Но к злодействам сих волков

Непричастен Саблуков!

Вот убийцы-супостаты

Ждут земель и мужиков...

К ожиданью щедрой платы

Непричастен Саблуков!

Вот неспешно, по секрету

Александр убрал со свету

Всех губителей отца

И дарителей венца...

Саблуков же – в новой сфере:

Он – английский дворянин.

У него супруга Мери,

Дом, лужайка и камин.

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Никогда ей муж не скажет

О расейской маяте

И злодейской клевете.

Но вдали, на пестрой карте —

Блеск оружья, а не спиц.

Разъярился Бонапарте,

Заварился Австерлиц.

Саблуков, хоть был в отставке,

Объявился в русской ставке,

Удаль выказал он здесь

И посбил с французов спесь.

Царь и знать герою рады.

Но, с прищелком каблуков,

Не приняв отнюдь награды,

Отбыл в Лондон Саблуков.

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Детям папенька не скажет

Ни словца про Австерлиц

И про ласку высших лиц.

Годы мчатся. Бонапарте

На Россию прет в азарте.

Напряженно взведено,

Боя ждет Бородино.

По привычке, по отваге ль

Сквайр английский Саблукофф

Заявился в русский лагерь —

В строй кутузовских полков.

Тут врагов он покалечил,

Русским силам обеспечил

Несомненный перевес —

Ибо в схватку так и лез.

Говорит ему Кутузов

Простодушно, без прикрас:

"Ты, французов отмутузив,

Будь полковником у нас!"

Хоть почтительно и внемлет

Полководцу Саблуков, —

Назначенья не приемлет:

Отдал честь – и был таков!

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Муж о битве ей не скажет,

Детям тоже не дано

Ведать про Бородино.

Лет прошло почти что двести.

Вот Российская страна

Без отваги и без чести,

Без войны побеждена.

Ей призвать бы Саблукова

Ради случая такого,

Но давно уж Саблуков

Отбыл к Богу, – был таков...

Пламя пляшет, Мери вяжет.

Бог всё видит – да не скажет.

РАВНИНА

Сядем тесно и сутуло,

Поглядим своим умом,

Как равнину затянуло

Телевизорным бельмом,

Как она не просит хлеба

И не тянется к огню,

Запеленутая слепо

В эту рябь и мельтешню;

Как вольготно ей, уютно, —

Вон как нежится, смотри!

И пускает поминутно

Голубые пузыри...

От огромного младенца

Непостижно рождены,

Мы – два взрослых отщепенца,

Щепки мы, – лететь должны!

Потому что наше зренье

Прорывает пелену,

Вызывает подозренье

И вменяется в вину.

1975

ОСЕННЯЯ СВОБОДА

То ли стала горда, то ли стала умна,

То ли просто состарилась я,

С наслажденьем хожу совершенно одна —

Всё ходила сама не своя.

Перед кассою в булочной тысячу раз

Я с тупым забывалась лицом.

Но внимательно хлеба куплю я сейчас

И кулёк с обсыпным леденцом.

Против «Молнии», в сквере, как было темно!

Как ждала я, промёрзнув насквозь!

Захожу я в кино, чтобы видеть кино.

Удалось, наконец, довелось.

Возле этого дома звонила, дрожа,

И молчала я, в трубку дыша.

Оказалось, что дом этот – в три этажа

И лепнина вверху хороша.

Для чего-то всю жизнь прожила я в плену,

А свобода была в двух шагах…

Просто так, на чаёк, я к друзьям заверну

На уверенных лёгких ногах.

Просто так на скамейку присяду в саду,

Просто так жёлтый лист подниму.

По минувшей любви я умом поведу —

Усмехнусь и плечами пожму.

ДЕДЫ И ВНУКИ

Внук дерзкий был и смелый,

А деды – отставали.

С наукой устарелой

Настырно приставали…

И внук бивал с размаху

По ихним предрассудкам,

По страху и по краху,

По мудрым прибауткам,

По их последней вере

В улиточный домочек,

По замыканью двери

На ключик, на замочек…

Внук с дедами простился,

Свою он правду копит.

Но как в неё вместился

Поруганный их опыт?

Зачем свою науку

Он по примеру дедов

Очередному внуку

Долдонит, всё изведав?

…И слышит голос зычный,

Нетерпеливо бьющий

По жизни непрактичной,

Докучной, отстающей…

– Алан Александр Милн – Счастливец; На полпути; Меховой медведь; Я был однажды в доме; На рынке

переводы

Счастливец

Джон носит

Боль-шущий

Прорезиненный

Портфель,

Джон носит

Боль-шущий

Прорезиненный

Колпак,

Джон ходит

В боль-шущем

Прорезиненном

Плаще.

«Так вот, –

Молвил Джонни, –

Вот так

И вообще!»

На полпути

Посередине лестницы,

Посередине ровно,

Ступенька есть волшебная,

Ступенька зачарованная.

Посередине лестницы

Я сяду на ступеньку,

И думать про ступеньку

Начну я помаленьку:

«Я

на полпути

до верха!

Я

на полдороге

вниз!

Ни на улице – ни дома,

Словно в воздухе повис!

Не могу найти ответа –

Помогите мне в беде!

ГДЕ ЖЕ Я?

Наверно, ГДЕ-ТО?

Или ГДЕ-НИБУДЬ НИГДЕ?

Меховой медведь

А если б, как медведь,

Я мехом весь оброс –

Не стал бы я смотреть

На снег и на мороз!

Морозно или вьюжно,

Метельно или снежно –

Тревожиться не нужно,

Когда одет медвежно!

Я ходил бы в большом меховом башлыке,

В меховых рукавицах (на каждой руке),

И в большом меховом пиджаке (на боках),

И в больших меховых сапогах (на ногах).

Меховым одеялом укрыт с головой,

Всю бы зиму в постели я спал меховой!

Я был однажды в доме

Я был однажды в доме,

Но это был не ДОМ,

Хотя там есть и двери,

И лестница винтом,

Но только нету садика,

садика, садика,

И вовсе не похоже на ДОМ!

Я был однажды в доме,

Но это был не ДОМ,

Хоть там и дуб, и тополь

Растут в саду густом,

Но только нету вишенки,

вишенки, вишенки,

И вовсе не похоже на ДОМ!

Я был однажды в доме,

Но это был не ДОМ,

Хоть есть там сад вишнёвый

И всё бело кругом,

Но нету птицы чёрной,

чёрной-пречерной,

И вовсе не похоже на ДОМ!

Я был однажды в доме –

Вот настоящий ДОМ!

Там чёрный дрозд щебечет

Над белым деревцом!

Но жаль: никто не видит,

не слышит и не знает

И знать никто не хочет о том!

На рынке

А я нашёл монетку!

Блестящую монетку!

И с этою монеткой

Я побежал на рынок.

Хотел купить я кролика,

Приветливого кролика,

Высматривал я кролика

Среди горшков и крынок.

Я подошёл к прилавку,

где продавали клюкву.

(«Всего одна монетка

за кисленькую клюкву!»)

– А нет ли кроликов у вас?

На что мне ваша клюква?.. –

Но кроликов не вынули

торговцы из корзинок.

Я отыскал монетку,

Потом – ещё монетку!

И с этими монетками

Я побежал на рынок.

Хотел купить я кролика,

Ушастенького кролика,

Высматривал я кролика

Среди мешков и крынок.

Я подошёл к прилавку,

где продавали брюкву.

(«Всего лишь две монетки

за кругленькую брюкву!»)

– А нет ли кроликов у вас?

На что мне ваша брюква?.. –

Но кроликов не вынули

торговцы из корзинок.

Нашёл я пять монеток,

Пять маленьких монеток!

В руке зажав монетки,

Я побежал на рынок.

Хотел купить я кролика –

Люблю весёлых кроликов! –

Высматривал я кролика

Среди лотков и крынок.

Я подошёл к прилавку,

где продавали тыкву.

(«Всего лишь пять монеток

за толстенькую тыкву!»)

– А нет ли кроликов у вас?

На что мне ваша тыква?.. –

Но кроликов не вынули

торговцы из корзинок.

Нашёл я НИКОПЕЙКУ.

Не взял я НИКОПЕЙКУ.

Ну кто же с НИКОПЕЙКОЙ

Пойдёт на шумный рынок?

Пошёл я на лужайку,

Зелёную лужайку,

А там повсюду кролики

Сидят среди былинок!

Мне жалко тех, которые

торгуют кислой клюквой!

Мне жалко тех, которые

торгуют круглой брюквой!

Мне жалко тех, которые

торгуют толстой тыквой!

Ведь никогда им кроликов

Не вынуть из корзинок!

Представляю черно-белым

Тот октябрь далеких лет.

Я пишу углем и мелом.

Добавляю красный цвет.

Я вношу детали скупо,

Я пытаюсь оживлять

Котелок пустого супа

И чужую букву «ять».

Так ли было? Так ли надо

Приниматься за предмет!

Ведь еще ни Ленинграда,

Ни меня на свете нет.

Как войти мне в город Питер,

Где мой дед за верстаком

Ворожит над грудой литер,

А со мною незнаком!

Ну, а матери-девчушке

С красной ленточкой у лба

Снять с окна велят подушки,

Так как кончилась стрельба…

Где стоит моя «Аврора»,

Прострелившая Неву,

Где родиться мне не скоро,

Где я все-таки живу.