Текст книги "Осторожно, триггеры (сборник)"

Автор книги: Нил Гейман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Огонь ворвался в нашу долину, как светопреставление, и мы поняли, как мало проку будет от ручья. Горел даже воздух.

Тут, наконец, мы побежали. Мы кубарем слетели с холма, кашляя в удушливом дыму, добежали до ручья и легли на дно – над водой остались только головы.

И сквозь завесу пламени и дыма мы увидели, как они рождаются прямо из языков огня, и поднимаются ввысь, и летят. Глядя, как они выискивают себе корм среди пылающих развалин дома на холме, я подумал: до чего же похожи на птиц! Одна из них подняла голову и испустила торжествующий крик. Я услышал его сквозь треск горящих листьев, сквозь рев огня. Я услышал крик феникса и понял: ничто не вечно.

И когда вода в ручье закипела, сотни огненных птиц взмыли в небеса.

Сказка сентября

У моей матери был перстень в виде львиной головы. С его помощью она творила всякие мелкие чудеса: находила места для парковки, подгоняла очередь в супермаркете, мирила разругавшихся влюбленных за соседним столом, ну и прочее в том же духе. Умирая, она оставила перстень мне.

В первый раз я потерял его в кафе. Кажется, я нервничал и крутил его на пальце – то сниму, то надену, то опять сниму. Потом я про него забыл, а когда пришел домой, обнаружил, что его уже нет.

Я вернулся в кафе, но там его не было и в помине.

Через несколько дней мне вернул его какой-то таксист. Он нашел перстень на тротуаре у входа в кафе. Моя мать, сказал он, явилась ему во сне и дала мой адрес и свой секретный старинный рецепт чизкейка.

Во второй раз я потерял перстень на мосту. Я стоял, перегнувшись через перила, и от нечего делать швырял в реку шишки. Мне казалось, перстень сидит на пальце очень плотно, но каким-то образом он соскользнул и полетел в воду вместе с шишкой. Я видел, как он описал в воздухе дугу. Я слышал, как громко чавкнул под его тяжестью темный ил невдалеке от берега. И видел, как над ним сомкнулась вода.

Спустя неделю я купил лосося у одного рыбака, с которым свел знакомство в пабе. Я своими руками взял рыбину из холодильника в прицепе его обшарпанного зеленого фургона. Принес домой и стал готовить праздничный обед: у меня был день рождения. Когда я вскрыл лососю брюхо, мамин львиный перстень выкатился из него на стол, целый и невредимый.

В третий раз я потерял его у себя на заднем дворе. Я загорал и читал книгу. Дело было в августе. Перстень лежал рядом на полотенце, вместе с солнечными очками и лосьоном для загара. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетела какая-то птица, довольно крупная. Думаю, это была сорока или галка, но я могу ошибаться. Так или иначе, кто-то из врановых. В общем, она схватила мамин перстень и унесла его в клюве.

Той же ночью его вернуло мне огородное пугало, оживленное (честно сказать, на тяп-ляп) какой-то неведомой силой. Сердце у меня так и ухнуло в пятки, когда я его увидел у себя на пороге. Еще с минуту пугало стояло неподвижно в свете фонаря. Потом протянуло мне руку – набитую соломой перчатку. На ладони лежал перстень. Как только я взял его, пугало развернулось и побрело обратно во тьму.

Я посмотрел на перстень и сказал себе: «Бывают вещи, за которые лучше не цепляться».

На следующее утро я положил его в бардачок своей старой машины. Отогнал ее на станцию утилизации и с удовольствием полюбовался, как машина превращается в металлический куб размером со старый телевизор. Куб погрузили в контейнер и отправили в Румынию на переплавку.

В начале сентября я закрыл свой банковский счет, переехал в Бразилию и устроился на работу веб-дизайнером под вымышленным именем.

Пока что о мамином перстне ни слуху ни духу. Но иногда я просыпаюсь среди ночи в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем, и гоню от себя мысли о том, каким способом она вернет мне его снова.

Сказка октября

– Ух, хорошо! – потянулся я, разминая затекшую шею.

«Хорошо» – это я поскромничал. Превосходно! Я со счету сбился, сколько лет просидел сплюснутый в этой лампе. Думал уже, ее больше никогда никто не потрет.

– Да ты же джинн! – заявила мне юная дева с полировочной тряпочкой в руке.

– Джинн, – подтвердил я. – А ты просто умница, лапочка. Как ты догадалась?

– Ты появился в облаке дыма, – объяснила она. – И выглядишь как джинн. У тебя тюрбан и туфли с острыми носами.

Я скрестил руки на груди и моргнул. На мне появились синие джинсы, серые кроссовки и линялый серый свитер: мужская униформа для этого времени и места. Я приложил руку ко лбу и склонился в глубоком поклоне.

– Я – гений лампы! – возвестил я. – Возрадуйся, о счастливица, ибо в моей власти исполнить три твоих желания. Только давай без этих фокусов насчет «я желаю еще три желания». Я так не работаю. Только желание зря потратишь. Ну всё, давай, не тяни время.

И я опять скрестил руки на груди.

– Нет, – сказала она. – То есть спасибо, конечно, и все такое, но мне ничего не надо. Мне и так хорошо.

– Душечка моя, – сказал я. – Лапочка. Сладкая моя птичка. Ты, наверно, недослышала. Я – джинн. Я могу исполнить любые твои три желания. Любые, ты понимаешь? Когда-нибудь мечтала летать? Я могу дать тебе крылья. Хочешь стать богаче этого вашего Креза? Хочешь править миром? Ты только скажи. Три желания, слышишь? Какие угодно.

– Да нет же, – сказала она. – Спасибо, но мне не надо. Хочешь чего-нибудь выпить? За столько лет в этой лампе у тебя, наверно, в горле пересохло. Вина? Воды? Чаю?

– Ох… – Теперь, когда она это сказала, я понял, что и вправду страшно хочу пить. – А мятный чай у тебя есть?

Она заварила мне мятного чаю в чайнике, как две капли воды похожем на ту самую лампу, в которой я просидел последнюю тысячу лет.

– Спасибо за чай.

– Да не за что!

– Но я все-таки не понимаю. Все, кого я встречал, сразу же просили чего-нибудь такого… эдакого… Дворец, полный сокровищ. Гарем на сотню роскошных женщин… ну, этого тебе, конечно, не надо…

– А ты откуда знаешь? – перебила она. – Нельзя просто так брать и додумывать за человека. И кстати! Не называй меня больше лапочкой, душечкой и так далее. Меня зовут Хейзел.

– А-а, вон оно что! – До меня дошло. – Значит, ты хочешь прекрасную женщину? Прости, не догадался сразу. Ну, давай, загадывай желание. – И я в третий раз скрестил руки и приготовился.

– Нет, – покачала она головой. – Ничего не надо. Мне и так хорошо. Как тебе чай?

Я ответил, что за всю свою долгую жизнь ни разу не пробовал такого восхитительного чая.

Она спросила, не помню ли я, когда впервые ощутил потребность исполнять чужие желания и нет ли у меня навязчивого чувства, что я обязан всем угождать. А потом начала расспрашивать о моей матери, и я вынужден был сказать ей, что обо мне нельзя судить по тем же правилам, что и о простых смертных, ибо я – джинн, могущественное и мудрое создание, волшебное и таинственное.

Тогда она спросила, люблю ли я хумус. Я сказал «да», и она поджарила мне питу и разрезала на кусочки, чтобы удобнее было макать в хумус.

Я поел. Было очень вкусно. И, главное, хумус навел меня на мысль.

– Если бы ты только пожелала, – предложил я услужливо, – я мог бы накрыть для тебя стол, достойный султана. Только представь себе: череда изысканных яств, одно другого краше, и все – на золотых тарелках. Тарелки потом можешь оставить себе.

– Да зачем? – улыбнулась она. – Все и так хорошо. Пойдем лучше погуляем.

И мы пошли гулять по городу. С каким удовольствием я размял ноги впервые после стольких лет! Мы дошли до парка и сели на скамеечку у озера. Было тепло, но ветрено, и ветер налетал порывами, швыряя нам в лицо сухую листву.

Я рассказал Хейзел, как в детстве мы, джинны, любили подслушивать, о чем толкуют между собой ангелы, а те швыряли в нас кометами, если заметят, что мы подслушиваем. Потом рассказал, как настали плохие времена, как между джиннами начались войны и как царь Сулейман навострился сажать нас во всякие емкости – в бутылки, лампы, глиняные горшки.

А она рассказала мне о своих родителях, которые погибли в авиакатастрофе и оставили ей дом. Рассказала о своей работе – оказалось, она рисует картинки к детским книжкам. Работу эту она нашла по чистой случайности – после того, как поняла, что никогда не станет по-настоящему профессиональным иллюстратором медицинских книг. Она рассказала, какое это счастье, когда приходит очередная книжка, которую ей предстоит украсить картинками. И еще она работает в местном колледже – один вечер в неделю преподает взрослым, учит их рисовать с натуры.

Я не увидел в ее жизни никаких изъянов, никаких пустот, которые можно было бы заполнить желаниями, – кроме одной.

– Ты и вправду хорошо живешь, – сказал я. – Но тебе не с кем разделить твою прекрасную жизнь. Только пожелай – и я дам тебе идеального мужчину. Или женщину. Кинозвезду. Богача… богачку…

– Не надо, – сказала она. – Мне и так хорошо.

Мы встали и пошли обратно к ней домой, по улицам, разукрашенным к Хэллоуину.

– Как-то это неправильно, – проворчал я. – Люди всегда чего-то хотят.

– А я не хочу. У меня и так есть все, что нужно.

– Но что же мне тогда делать?

Она задумалась на секунду, а потом указала на двор перед домом:

– Можешь сгрести листья в кучу.

– Таково твое желание?

– Да нет же! Это просто чтобы тебе было чем заняться, пока я приготовлю ужин.

Я сгреб листья в кучу под изгородью, чтобы ветер опять не разогнал их по двору. После ужина я помыл посуду. И отправился спать в гостевую спальню.

Не сказать, чтобы Хейзел вовсе не нуждалась в помощи. И я ей помогал. Выполнял всякие мелкие поручения, забирал заказы из бакалейной лавки и магазинчика художественных товаров. В те дни, когда ей подолгу приходилось сидеть за работой, она разрешала мне размять ей шею и плечи. Руки у меня хорошие, крепкие.

Незадолго до Дня благодарения я перебрался из гостевой спальни в хозяйскую, и мы с Хейзел легли в одну постель.

Наутро я проснулся первым и долго рассматривал ее лицо. Во сне она корчила забавные рожицы. Потом солнечные лучи доползли до ее подушки, и Хейзел открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Знаешь, а ведь я никогда не спрашивала… – Она запнулась, но потом продолжила: – Как насчет тебя? Чего бы ты сам пожелал, если бы у тебя было три желания?

Я задумался. Потом обнял ее, и она положила голову мне на плечо.

– Да ничего, – сказал я. – Мне и так хорошо.

Сказка ноября

Жаровня была маленькая, квадратная, из какого-то старого металла, почерневшего от огня, – то ли медь, то ли латунь. На гаражной распродаже она бросилась Элоизе в глаза из-за причудливых украшений: корпус и ножки обвивали странные существа вроде морских змей или драконов. У одного не хватало головы.

Жаровня стоила всего доллар, и Элоиза купила ее, а заодно взяла красную шляпку с пером на боку. В шляпке она разочаровалась еще по дороге домой и решила, что надо будет кому-нибудь ее подарить. Но дома Элоизу поджидало извещение из больницы, и ей стало не до безделушек. Жаровню она поставила в саду за домом, шляпку запихнула на верхнюю полку шкафа в прихожей и больше о них не вспоминала.

Шел месяц за месяцем, и с каждым днем Элоизе все меньше хотелось выходить из дому. С каждым днем она теряла силы. Спать она стала на первом этаже, потому что ходить было больно, подниматься по лестнице – слишком тяжело. Да и вообще, так проще.

Пришел ноябрь, и Элоиза поняла, что Рождества она уже не увидит.

Бывают такие вещи, которые невозможно просто взять и выбросить. И невозможно допустить, чтобы люди, которых ты любишь, нашли их, когда тебя не станет. Такие вещи можно только сжечь.

Элоиза взяла черную папку с бумагами, письмами и старыми фотографиями. Вынесла ее в сад. Набила сухими ветками и коричневыми бумажными пакетами жаровню и подожгла зажигалкой для барбекю. Дождалась, пока огонь разгорится, и только тогда раскрыла папку.

Начала она с писем, прежде всего с тех, которые не предназначались для чужих глаз. Когда Элоиза училась в университете, там был один профессор, и у них случился, если это можно так назвать, роман, который очень быстро зашел в тупик, очень кривой и мрачный. Все письма профессора были сколоты вместе скрепкой. Элоиза вынимала их из пачки одно за другим и бросала в огонь. Фотографию, на которой они были запечатлены вдвоем, она бросила последней и дождалась, пока та съежится, почернеет и рассыплется.

Потом она снова раскрыла папку и вдруг поняла, что не помнит, как звали того профессора и что он преподавал. И даже не помнит, почему ей было тогда так больно, что на следующий год она едва не покончила с собой.

Настал черед фотографии ее старой собаки Лэсси: на снимке та лежала на спине под дубом. Лэсси вот уже семь лет как умерла, но дуб до сих пор стоял здесь, на заднем дворе, подрагивая голыми ветвями на ноябрьском ветру. Элоиза бросила фотографию в жаровню. Эту собаку она любила.

Элоиза оглянулась на дуб, чтобы напоследок вспомнить…

Дуба не было.

Не было даже пня: только увядший ноябрьский газон, усыпанный листвой с соседских деревьев.

Элоизу это не смутило: не было смысла тревожиться, не сошла ли она с ума. Она кое-как поднялась на негнущихся ногах и побрела в дом. Отражение в зеркале опять ее испугало, хотя за эти дни можно было уже и привыкнуть. До чего же редкие и тонкие стали у нее волосы! Как осунулось лицо!

Она подошла к столику возле гнезда из одеял, в котором спала последние месяцы. Там лежала целая стопка бумаг. Сверху – заключение онколога: десятки страниц, полные цифр и длинных медицинских слов. Под ними – еще и еще бумаги, и на каждой – больничный штамп. Элоиза собрала их все, немного подумала и на всякий случай прихватила еще и счета из больницы. Страховка покрывала кое-какие расходы, но не все.

Затем она снова направилась во двор, сделав остановку на кухне, чтобы перевести дух.

Огонь в жаровне все еще пылал. Элоиза принялась подкладывать в него медицинские бумаги, одну за другой.

Когда последняя из них почернела и рассыпалась пеплом на ноябрьском ветру, Элоиза встала и пошла в дом. Зеркало в прихожей отразило новую Элоизу – очень хорошо ей знакомую. У этой Элоизы были густые каштановые волосы и она улыбалась из зеркала так, словно по-настоящему любит жизнь и сеет вокруг себя утешение и радость.

Элоиза подошла к шкафу. Там, на верхней полке, лежала красная шляпка. Элоиза уже почти не помнила, откуда она взялась, но все равно взяла ее и надела. Потом забеспокоилась, к лицу ли ей красный: не слишком ли бледной она будет казаться в этой шляпке? Зеркало ответило – нет, в самый раз. Элоиза лихо сдвинула шляпку набекрень.

В саду за домом последняя струйка дыма поднялась над черной жаровней, оплетенной змеями, и растаяла на холодном ноябрьском ветру.

Сказка декабря

Летом без крыши над головой нелегко, но, по крайней мере, не загнешься от холода, если будешь ночевать в парке. Зима – другое дело. Зимой можно и не выжить. А даже если выживешь, холод все равно тебя достанет. Будет ходить за тобой по пятам, выжидая, когда ты ошибешься. Пролезет в каждый уголок твоей жалкой бездомной жизни.

Донна кое-чему научилась у бывалых бродяг. Зимой, сказали ей, фокус в том, чтобы спать днем при всяком удобном случае. Хорошая штука – Кольцевая: один раз купишь билет – и катайся хоть целый день, сиди себе в вагоне да подремывай. А еще есть дешевые кафешки, где восемнадцатилетней девчонке – если, конечно, она не совсем уж задрипанная, – никто и слова не скажет, если она возьмет чашку чая за пятьдесят пенсов и покемарит над ней в уголке часок-другой, а то и третий. Но по ночам, когда становится совсем холодно, а все теплые заведения закрывают двери, запирают их на замок и гасят свет, сидеть на одном месте нельзя. Надо двигаться.

Сейчас было девять вечера, и Донна двигалась. Она держалась хорошо освещенных мест и не стеснялась спрашивать прохожих, не найдется ли у тех лишней монетки. Времена застенчивости давно прошли. В конце концов, если человек не хочет подавать, кто ему мешает отказаться? Почти все и отказывались.

Женщина, стоявшая на углу, была совершенно незнакомой. Иначе Донна к ней бы просто не подошла. Больше всего на свете она боялась столкнуться с кем-то из Биддендена. Это будет страшный позор. Но, главное, они скажут маме. Маме вообще-то ни до чего и дела нет: когда умерла бабушка, она только и проворчала, мол, «скатертью дорожка». Но если мама узнает, она скажет папе, и тогда он приедет, и начнет ее разыскивать, и попытается забрать домой. А это ее убьет. Если она увидит его снова, она не выдержит.

Женщина на углу растерянно оглядывалась по сторонам, словно бы заблудилась. Заблудившиеся люди – это хорошо. Если показать им дорогу, они могут расщедриться на монетку-другую.

Донна подошла поближе и спросила:

– Мелочи не найдется?

Женщина посмотрела на нее. Выражение лица ее изменилось, как будто… Тут Донна поняла, что на самом деле означают эти избитые слова – «как будто увидела привидение». Вот именно так и посмотрела на нее эта женщина. А потом спросила дрожащим голосом:

– Ты?

– Я? – переспросила Донна. Если бы лицо показалось ей знакомым, она сразу же отошла бы или даже бросилась наутек. Но лицо было незнакомым – правда, немного похожим на мамино, но куда добрее и мягче. К тому же у мамы лицо было длинное и худое, а у этой – кругленькое. Толком разглядеть женщину было трудно: фигуру скрывала плотная, черная зимняя одежда, но из-под вязаной шапки с кисточкой выбивалась прядь волос, таких же ярко-рыжих, как у Донны.

– Донна! – сказала женщина.

Уж теперь-то точно надо было дать деру, но Донна осталась стоять – просто потому, что все это было слишком безумно, слишком невероятно, дико до смешного.

А женщина сказала:

– О боже… Донна! Это ведь ты, правда? Я помню… – Она осеклась и заморгала, словно пытаясь удержать слезы.

Донна смотрела на нее, пытаясь уместить в голове невероятное.

– Неужели ты и правда… – наконец прошептала она.

Женщина кивнула:

– Я – это ты. Ну, то есть я – та, кем ты будешь. Потом. Я тут шла и вспоминала, как оно было когда-то, когда я… то есть ты… – Она снова сбилась, а потом заговорила очень быстро: – Слушай меня. Это все не навсегда. И даже не очень надолго. Главное – не делай глупостей. И не делай ничего такого, чего нельзя будет отменить. Я тебе обещаю: все будет хорошо. Как в этих видео на ютьюбе, знаешь? «Все изменится к лучшему».

– Что такое тьюб? – спросила Донна.

– Ох, девочка моя, – вздохнула женщина и вдруг обхватила Донну руками и прижала к себе крепко-крепко.

– Забери меня домой, – сказала Донна.

– Не могу. – Женщина покачала головой. – Пока еще нет никакого дома. Ты еще не встретила никого из тех, кто поможет тебе найти работу и крышу над головой. Ты еще не встретила того, кто станет твоим мужем. Но ты его встретишь, и вы вместе устроите для себя дом. Для тебя, для него и для ваших детей. Надежный и теплый дом.

В сердце Донны полыхнула злость:

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтобы ты знала: все изменится к лучшему. Чтобы у тебя была надежда.

Донна отступила на шаг.

– Мне не нужна надежда, – сказала она. – Мне нужно место, где будет тепло. Мне нужен дом. Прямо сейчас. Слышишь? Не через двадцать лет, а сейчас!

Брови женщины сочувственно сошлись домиком:

– Это будет гораздо раньше! Не через двад…

– Мне плевать! Мне надо сегодня, сейчас! Мне некуда пойти. Я замерзла! Ну хоть деньги-то у тебя есть?

Женщина кивнула:

– Сейчас, погоди.

Она раскрыла сумочку и достала двадцатифунтовую бумажку. Донна взяла ее и стала рассматривать. Купюра была совершенно непохожа на те двадцатки, которые ей раньше доводилось видеть. Она подняла голову, чтобы спросить у женщины еще что-то, но та уже исчезла, а когда Донна снова посмотрела на свою руку, оказалось, что исчезли и деньги.

Она стояла на углу, дрожа от холода. Двадцатки больше не было, но кое-что все-таки осталось. Теперь Донна знала, что когда-нибудь у нее все получится. В конце концов, рано или поздно. И знала, что действительно не стоит делать глупостей. Не стоит тратить мелочь на последний билет в подземку только для того, чтобы спрыгнуть на рельсы, когда поезд подойдет совсем близко и уже не успеет затормозить.

Зимний ветер жалил ее и резал до костей, вышибая слезы из глаз, но Донна все-таки заметила, как на ступеньках у входа в магазин мелькнуло что-то светлое. Она наклонилась и подняла нежданный подарок: целых пять фунтов. Пожалуй, завтра будет полегче. И не нужно делать ничего того, что она себе навоображала.

Без крыши над головой каждый день декабря может оказаться последним – и каждая ночь. Но Донна переживет эту ночь – и этот декабрь.