Текст книги "Невероятные похождения Алексиса Зорбаса (Я, грек Зорба) (др. перевод)"

Автор книги: Никос Казандзакис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Вспомнилось, как однажды утром мне посчастливилось увидеть на сосне кокон бабочки в ту минуту, когда пребывавшая внутри душа разрывала оболочку, собираясь выйти на свет [36]36
   В греческих народных верованиях начиная с Античности бабочка являлась воплощением души.


[Закрыть]. Я ждал, но бабочка медлила, а я спешил. Тогда я склонился над коконом и принялся согревать его своим дыханием. Я нетерпеливо согревал его, и вот чудо начало свершаться у меня на глазах, в более быстром ритме, чем это происходит в природе. Наконец кокон раскрылся – и бабочка появилась на свет. Никогда не забуду охватившего меня ужаса: крылышки ее остались темными, не расправленными – бабочка содрогалась всем тельцем, пытаясь расправить их, но так и не смогла. Я тоже пытался помочь ей своим дыханием, но тщетно: ей нужно было терпеливо созревать и расправлять крылышки под солнцем, а теперь было уже слишком поздно. Дыхание мое заставило бабочку родиться предчасно, морщинистой и недозревшей. Она появилась на свет до надлежащего срока, отчаянно трепыхалась и вскоре умерла у меня на ладони.

Легкий, как пушинка, трупик бабочки – пожалуй, самое тяжкое, что лежит у меня на совести. И вот теперь я необычайно ясно осознал, что ускорять вечные законы – смертный грех, нужно с верой следовать вечному ритму.

Я присел на скале, чтобы не спеша усвоить эту появившуюся на Новый год мысль. «О, если бы мне удалось в новом году так вот, без истерической спешки, задать нужный ритм моей жизни! – говорил я себе. – Если бы эта маленькая бабочка, которую я убил, поспешив воскресить ее, если бы эта бабочка всегда летела передо мной, указывая путь! Эта преждевременно умершая бабочка помогла бы своей сестрице – душе человеческой – не спешить и успеть расправить свои крылышки в медленном ритме!

XI

Я радостно вскочил, получив новогодний подарок – свежий воздух, чистое небо, сияющее море.

Я отправился в село. Служба, должно быть, уже кончилась. Я шел, и сердце мое стучало в неизъяснимом ожидании, кто же первым повстречается мне в самом начале нового года. Кто принесет удачу душе моей. Будет ли это ребенок с новогодними игрушками в руках или кряжистый старик в белой рубахе с широкими рукавами, уже исполнивший свой долг на земле? Чем ближе я подходил к селу, тем сильнее становилось мое волнение.

И вдруг я почувствовал слабость в коленях. По дороге от села между масличными деревьями показалась идущая волнующейся походкой, с полыхающими румянцем щеками, в черном платке на голове, вся сияющая красотой вдова.

Шла она, изгибаясь всем телом, словно черная пантера, и показалось мне, будто в воздухе резко пахнуло мускусом. «О, если бы можно было бежать!» – подумал я. Я прекрасно знал, что этот свирепый зверь не знает пощады и что победой могло быть только бегство. Но как бежать от нее? Вдова приближалась. Галька скрипела, словно шло целое войско. Она вскинула голову, платок соскользнул, и показались ее волосы – блестящие, цвета воронова крыла. Она молниеносно глянула на меня и улыбнулась. В глазах у нее было дикое наслаждение. Затем она очень быстро снова повязала голову платком, словно испугавшись, что я увидел сокровенную тайну женщины – ее волосы.

Я попытался поздороваться, поздравить ее, но язык присох к гортани, как в тот день, когда рухнула галерея и мне угрожала смертельная опасность. Тростник у изгороди сада качнулся, лучи зимнего солнца упали на золотые лимоны и апельсины с черной листвой, и весь сад засиял, словно рай.

Вдова остановилась, протянула руку и резким толчком открыла калитку в сад. В этот миг я и прошел мимо. Она повернулась, посмотрела снова, и брови ее заиграли.

Калитка осталась открытой, и я видел, как она, покачивая бедрами, исчезает среди апельсиновых деревьев.

Броситься в дом, запереть на засов дверь, подбежать к ней, схватить за талию и, не говоря ни слова, упасть вместе на постеленную кровать – вот как должен был поступить настоящий мужчина! Именно так бы и поступил мой дед и – дай-то боже! – мой внук, а я стоял на полпути и раздумывал…

– В другой жизни поступлю лучше. А теперь – пошли! – пробормотал я с горькой улыбкой.

Я углубился в зеленое ущелье, чувствуя на сердце тяжесть, словно после свершения какого-то смертного греха. Я все бродил и бродил. Было холодно, и я продрог. Я гнал прочь покачивающееся тело, улыбку, глаза, груди вдовы, но они возвращались снова и снова. Я бежал, словно за мной гнались.

Деревья еще не распустились, но почки уже набухли и потрескались. За каждой почкой чувствовались сжатые, скомканные, готовые вырваться на свет листья, цветы и будущие плоды. За сухой кожурой бесшумно и скрытно, денно и нощно созидалось посреди зимы великое чудо весны.

И вдруг радостный возглас вырвался у меня из груди: прямо передо мной в канаве стоял благородный предвестник будущего – цветущее миндальное дерево. Оно шествовало впереди всех прочих деревьев, провозглашая весну.

Мне стало легче. Этого я и желал. Я глубоко вдохнул слегка пряный аромат, сошел с дороги, спустился к дереву и присел на корточки под цветущими ветвями.

Я сидел долго, ни о чем не думая, беззаботно и был счастлив. Будто пребывая в вечности, под одним из райских древ.

И вдруг громкий голос вырвал меня из рая:

– Что это ты забрался в канаву, хозяин? Я уже с ног сбился, все тебя ищу. Скоро уже полдень. Пошли!

– Куда?

– Куда?! И ты еще спрашиваешь? К госпоже Хрюшке. Ты еще не проголодался? Поросенка вынули из духовки, от его запаха слюнки текут. Пошли скорей!

Я поднялся и погладил твердый ствол необычайного дерева, которое сумело явить чудо цветения. Проголодавшийся и в приподнятом настроении Зорбас быстро шагал впереди. Основополагающие потребности человека – еда, питье, женщина, танец – все еще нерастраченными продолжали пребывать в его танцующем теле. В руках у Зорбаса был какой-то предмет, завернутый в розовую бумагу и перевязанный золотой тесемкой.

– Новогодний подарок? – спросил я.

Зорбас засмеялся, чтобы скрыть волнение.

– Эх, чтоб не жаловалась бедняга! – сказал он не оборачиваясь. – Чтобы вспомнила былые почести… Она ведь женщина, не так ли? Жалостное создание.

– Фотография? Твоя фотография, пройдоха?

– Сам увидишь… Потерпи немного. Это я смастерил. Пошли быстрее.

Полуденное солнце приятно прогревало все тело до костей. И море тоже блаженно поблескивало в его лучах. Вдали вынырнул из моря и плыл укутанный легким туманом скалистый островок.

Мы уже приближались к селу. Зорбас подошел ближе и, понизив голос, сказал:

– А знаешь, хозяин, видел я ее в церкви. Я стоял впереди, рядом с певчим. И вот вдруг вижу: иконостас светится. Христос, Богородица, двенадцать апостолов отражают какое-то сияние… «Это еще что такое? – спрашиваю я и крестом себя осеняю. – Солнце?» Поворачиваюсь: вдова.

– Довольно болтать, Зорбас! – отрезал я и ускорил шаг.

Но Зорбас не отставал.

– Я ее вблизи видел, хозяин. На щеке у нее родинка – просто сводит с ума. Эх, и что это опять-таки за чудо – родинки на женских щеках! – Он снова удивленно выпучил глаза. – Ты-то сам, хозяин, видел? Кожа такая гладкая, и вдруг – черная крапинка. С ума сойти! Понимаешь, хозяин? Что об этом твои книги пишут?

– Пропадут они пропадом!

Зорбас довольно засмеялся:

– То-то же. Соображать начинаешь.

Мы быстро, не останавливаясь, прошли мимо кофейни.

«Госпожа вельможная» запекла в духовке поросенка и ожидала нас, стоя на пороге.

На шее у нее снова была желтая лента, а сама она была покрыта таким толстым слоем пудры и так густо накрасила губы помадой вишневого цвета, что просто ужас. При виде нас она тут же радостно задвигала всеми телесами, выцветшие глазки кокетливо заиграли и уставились на закрученные усы Зорбаса. А тот, едва задвинул засов на воротах, сразу же взял мадам за талию и сказал:

– С Новым годом, Бубулина! Посмотри-ка, что я тебе принес!

И поцеловал ее сзади в полную морщинистую шею.

Старая русалка радостно взвизгнула, но все ее внимание было сконцентрировано теперь на подарке. Она покосилась, словно рак, на сверток, схватила его, развязала золотую тесемку, глянула на подарок и громко вскрикнула.

Я тоже глянул на подарок и увидел вот что. Четырьмя красками – желтой, коричневой, серой и черной – пройдоха Зорбас нарисовал на куске картона четыре огромных, разубранных флагами крейсера. Море было розовым, а перед крейсерами, лежа на волнах, совершенно нагая, белоснежная, с распущенными волосами, стройными грудями и изогнутым рыбьим хвостом плыла с желтой ленточкой на шее русалка. Мадам Ортанс. И тащила она за собой на четырех канатах крейсеры с английским, русским, французским и итальянским флагами. А по углам картины свисали бороды – русая, каштановая, седая и черная как смоль.

Старая русалка тут же сообразила что к чему.

–  Это я! – произнесла она, указывая с восторгом на русалку. – И вздохнула: – Ах, была у и меня когда-то державная мощь…

Она сняла со стены висевшее над кроватью, у клетки с попугаем круглое зеркальце и повесила туда творение Зорбаса. Лицо ее под густыми румянами стало совсем белым.

Голодный Зорбас между тем уже пробрался на кухню, принес оттуда противень с поросенком, поставил бутылку вина и наполнил три стакана.

– Приступим! – воскликнул он, хлопнув в ладоши. – Начнем с фундамента – с брюха, а потом, Бубулина, займемся и другими делами!

Но в воздухе уже раздавались вздохи старой русалки. Каждый раз на Новый год у нее тоже был свой Страшный суд, на котором она давала оценку своей жизни и считала ее пропащей. В эти торжественные дни в ее наполовину облысевшей женской голове из находящихся там могил воскресали и взывали к ней города, мужчины, шелковые комбинации, шампанское, надушенные бороды.

– Аппэтита нэт… – ласково ворковала она. – Аппэтита нэт… Нэт…

Мадам опустилась на колени у мангала, разгребла раскаленные угли, и жар отразился отблесками на ее обвислых щеках. Локон свесился у нее со лба, коснулся огня, и комната наполнилась тошнотворным запахом жженых волос.

– Нэ буду эсть… Не буду эсть, – снова пробормотала она, видя, что мы не обращаем на нее должного внимания.

Зорбас гневно стиснул кулаки и несколько мгновений оставался в нерешительности. Он мог оставить мадам ворчать, сколько ей заблагорассудится, и наброситься вместе со мной на еду и питье, мог стать рядом с ней на колени, схватить ее в объятия и, сказав ласковое словцо, сделать шелковой. Я смотрел на Зорбаса и видел, как выражение его мешковатой образины менялось, словно по ней прокатывались встречные волны.

Вдруг выражение лица Зорбаса перестало меняться. Он принял решение: опустился рядом со старой русалкой на колени и схватил ее за колени.

– Если ты не будешь кушать, Бубулина, весь мир погибнет, – воскликнул он душераздирающим голосом. – Пожалей мир и скушай эту вот поросячью ножку!

И Зорбас втиснул ей в рот лакомую мягонькую ножку.

Затем он обнял Ортанс, поднял ее и усадил в кресло между нами.

– Покушай, покушай, чтобы святой Василий пришел и в наше село! – уговаривал Зорбас. – Иначе он, так и знай, ни за что не придет! Возвратится к себе на родину – в Кесарею, заберет обратно бумагу и чернильницу, новогодние пироги и подарки, детские игрушки, этого вот поросенка и уйдет восвояси. Так что открой лучше ротик, Бубулиночка, и покушай!

И вытянув два пальца, Зорбас пощекотал мадам под мышкой. Тогда старая русалка хихикнула, вытерла свои раскрасневшиеся глазки и принялась с удовольствием жевать хорошо запеченную ножку…

В эту самую минуту на крыше дома, прямо у нас над головами, принялись громко мяукать влюбленные коты. Они мяукали с яростью, с ненавистью, угрожающе, то повышая, то понижая голос, а затем мы вдруг услышали, как они кувыркаются, раздирая друг друга, на крыше.

– Мяу-мяу… – воскликнул Зорбас, подмигнув старой русалке.

Она засмеялась и тайком пожала ему руку под столом. Аппетит прорезался, и мадам с удовольствием принялась за еду.

Солнце стало клониться к закату, лучи его проникли через окошко в комнату и легли Бубулине на колени. Бутылка опустела, Зорбас с оттопыренными, как у дикого кота, усами придвинулся к «женскому племени», и мадам Ортанс, нахохлившись и пряча голову в плечи, с содроганием почувствовала над собой горячее винное дыхание.

– Эх, что это за таинство, хозяин! – повернувшись ко мне, сказал Зорбас. – Все у меня наоборот выходит! Когда я был мальцом, говорили, будто я похож на старика: угрюмый, неразговорчивый, с грубым старческим голосом, – говорили, что я очень похож на своего деда! По мере того как шли годы, я все молодел. В двадцать лет я принялся за сумасбродство, но не особенно, правда, за обычное сумасбродство. Как исполнилось мне сорок, вот тогда-то и почувствовал я в полной мере юность и принялся чудить по-крупному. А теперь, когда уже за шестой десяток перевалило – мне шестьдесят пять, но только это между нами, – теперь, когда за шестой десяток перевалило – и как это только, ей-богу, возможно, хозяин? – кажется, будто мир для меня стал тесен!

Зорбас поднял стакан, растроганно повернулся к своей даме и торжественно изрек:

– За твое здоровье, госпожа вельможная! Пусть Бог даст тебе в новом году новые зубы и гнутые брови и сделает кожу твою снова мраморной, чтобы смогла ты наконец снять с шеи эти негодные ленточки! Да поднимет он снова восстание на Крите, чтобы снова прибыли сюда, моя Бубулина, флоты четырех держав, и у каждого флота будет свой «наврако», а у каждого «наврако» – борода кудрявая и душистая! И чтобы вышла ты снова, русалка моя, из волн и запела – о, горе мне! – песню свою! И все флоты пусть разобьются в щепки между двумя этими круглыми дикими скалами!

Сказав так, Зорбас протянул свою ручищу к дряблым обвислым грудям мадам.

Зорбас снова разошелся, голос его охрип от пафоса. Однажды я видел в кино, как турок развлекается в парижских кабаре, держа на коленях русую белошвейку: паша все распалялся да возбуждался, и вот кисть у него на феске стала медленно подниматься, замерла вначале в горизонтальном положении, а затем вдруг раз – и встала дыбом.

– Почему ты смеешься, хозяин? – спросил Зорбас.

Но мадам, все еще думавшая о словах Зорбаса, воскликнула:

– Ах, Зорбас, разве это воротишь? Миновала юность!

Зорбас подсел к ней еще ближе, так что их стулья оказались придвинуты совсем вплотную.

– Послушай, моя Бубулина, – сказал он, стараясь расстегнуть уже третью, решающую пуговицу на ее блузе. – Послушай, какой замечательный подарок я тебе сделаю. Объявился новый врач, который творит чудеса. Дает он тебе лекарство – не знаю только, что именно – то ли капли, то ли порошок, – и тебе снова двадцать, самое большее двадцать пять. Успокойся, госпожа моя Бубулина, и я закажу тебе в Европе…

Наша старая русалка встрепенулась, и кожа под редкими волосами у нее на голове так и засияла – розовая, блестящая.

– Правда? – воскликнула она. – Правда? – Она обхватила Зорбаса за шею своими дряблыми пухлыми руками. – Если это капли, дорогой мой Зорбас, – ворковала, прильнув к нему, мадам, – если это капли, закажи мне целую бутыль, а если это порошок…

– Целый мешок! – сказал Зорбас, расстегнув наконец третью пуговицу.

Умолкнувшие было на минуту коты снова принялись неистово мяукать: один голос сетовал и молил, а другой – отказывал и стращал…

Наша хозяйка зевнула, глаза ее осоловели.

– Слышишь котов? И не стыдно им… – прошептала она, уселась к Зорбасу на колени, опустила голову, касаясь его шеи, и вздохнула.

На глазах у нее выступили слезы.

– О чем ты думаешь, моя Бубулина? Почему на глазках у тебя слезы? – спросил Зорбас и сгреб в пригоршню ее груди.

– Об Александрии… – произнесла, всхлипывая, многостранственная русалка. – Об Александрии… О Бейруте… О Константинополе… Турки, арабы, шербеты, золотые сандалии, фески… – Она снова вздохнула. – Когда Али-бей оставался со мной на ночь – ах, какие у него были усы, какие брови, какие руки! – он нанимал музыкантов, и те играли у меня во дворе на барабанах и зурнах до самого рассвета. А соседки выли от злости и говорили: «Али-бей снова с мадамой…»

А потом в Константинополе Сулейман-паша не позволял мне выходить в пятницу на прогулку, чтобы султан не увидел меня случайно по дороге в мечеть, не обомлел от моей красоты и не забрал в гарем… А когда утром он отправлялся из дому, то обязательно приставлял к дверям трех арапов, чтобы ни один мужчина не мог приблизиться ко мне… Ах, мой Сулейман, ах!

Она взяла платочек, закусила его и принялась громко сопеть, словно пресноводная черепаха.

Зорбас опустил ее рядом на стул, сердито поднялся и прошелся несколько раз туда-сюда, тоже громко дыша. Видать, ему стало слишком тесно в комнате, он схватил палку, выскочил во двор, приставил лестницу к стене и уже принялся было подниматься.

– С кем драться будешь? – крикнул я. – С Сулейманом?

– Проклятые коты! Покоя не дают!

И одним прыжком Зорбас очутился на крыше.

Пьяная и растрепанная мадам Ортанс закрыла свои множество раз целованные глаза, и сон унес ее в далекие города Востока – в сады за стеной, в полумрак гаремов, к страстным пашам. А затем сон унес ее за моря, и снилось ей, что ловила она рыбу, забросила четыре донки и поймала четыре огромных крейсера…

Успокоившись и освежившись после купания в море, старая русалка улыбалась во сне.

Зорбас вошел, размахивая палкой.

– Спит? – спросил он, посмотрев на мадам. – Спит потаскуха?

– Да, – ответил я. – Ее взял к себе доктор Воронов, который занимается омоложением стариков, – сон. Так-то, Зорбас-паша. Ей сейчас двадцать лет, и она прогуливается по Александрии, Бейруту…

– Пропади ты пропадом, старая шлюха! – проворчал Зорбас и сплюнул. – Гляди, как улыбается! Пошли отсюда, хозяин!

Он надел шапку, открыл дверь.

– Так вот и улизнем, а ее одну оставим? Не стыдно? – ответил я.

– Не одна она, – прорычал Зорбас. – Со своим Сулейман-пашой, не видишь разве? Она уже на седьмом небе, самка негодная. Пошли!

Мы вышли на мороз. Луна тихо плыла по необычайно счастливому небу.

– Женщины! – с отвращением произнес Зорбас. – Тьфу! Не вы, а мы сами в том виноваты – болваны безмозглые, Сулейманы да Зорбасы! – И, немного помолчав, добавил: – Впрочем, и мы тоже не виноваты. Только один во всем виноват, только один, Великий Болван Безмозглый, Великий Сулейман и Зорбас… Сам знаешь кто!

– Если он есть, – ответил я. – А если его нет?

– Тогда пропади оно все пропадом!

Какое-то время мы быстро шли и молчали. Зорбас погрузился в недобрые раздумья, потому что то и дело стучал тростью по камням и плевался.

Вдруг он повернулся ко мне и сказал:

– Да благословит Бог прах моего деда! Он-то хорошо в женщинах разбирался, потому что любил их покойный, хоть и натерпелся от них немало. «Заклинаю тебя, Алексис, берегись женщин! – говорил мне он. – Когда Бог вынул – в недобрый час! – ребро у Адама, чтобы сотворить женщину, дьявол обернулся змием и – хвать! – вырвал ребро и был таков… Бросился Бог вдогонку, схватил дьявола, но тот выскользнул, и остались во дланях Божьих только рога его. „Хорошая хозяйка и ложкой наткет! – сказал Бог. – Вот возьму да и сотворю из рогов дьявола женщину!“ Сотворил Он ее, и завладел нами дьявол, Алексис. Так что, как прикоснешься к женщине, дитя мое, помни, что это – рог дьявола! Она и яблоки украла из рая, а потом спрятала их у себя за пазухой и знай себе ходит да расхаживает, любуется-красуется, будь она неладна! Пробовал ты этих яблок? Ну так считай, что пропал! Не пробовал? Все равно пропал! Что тут тебе посоветовать, дитя мое! Поступай как знаешь!» Вот что говаривал мне покойный дед, да толку что?! И я пошел по его же пути – к дьяволу пошел!

Мы торопливо шли по селу. Неспокойная, будоражащая луна: будто напился допьяна, вышел из дому пройтись, а там глядишь – мир весь изменился. Дороги превратились в молочные реки, ямы переполнены известью, горы снегом покрыты. А у самого-то тебя руки, лицо, шея – все светится, словно брюшко светлячка. Словно дивный круглый амулет висит на груди – луна…

Мы шли очень быстро, будто несущиеся вскачь кони, и, поглощаемые луной, чувствовали, что тела наши стали удивительно легкими, словно в полете. В уже оставшемся позади селе собаки поднялись на плоские крыши домов и тоскливо завывали, глядя на луну. И хотелось так вот, безо всякой на то причины, тоже запрокинуть лицо кверху и затянуть причитания.

Мы проходили уже мимо сада вдовы. Зорбас остановился. От вина, еды и лунного света в голове у него помутилось. Он запрокинул кверху лицо и затянул ослиным голосом срамную мантинаду, которая, думаю, вполне соответствовала тому, что было тогда у него во взбудораженной голове:

 
Мне тело нравится твое от пояса и ниже:
Вползает змей туда живой и сразу страстно лижет!
 

– Еще один чертов рог! – сказал он. – Пошли, хозяин!

Уже близился рассвет, когда мы добрались до барака. Я сразу же свалился без сил на кровать, Зорбас помылся, разжег огонек, сварил кофе. Затем он уселся, скрестив ноги, на полу у двери, закурил сигарету и, пуская дым, спокойно, выпрямившись, неподвижно смотрел на море. Лицо его было серьезно и сосредоточенно. Он напоминал японскую картину, которую я очень любил: аскет сидит, скрестив ноги, в оранжевой рясе, лицо его сияет, словно тщательно вырезанное из твердого, почерневшего от дождей дерева, и смотрит, высоко подняв голову, улыбаясь, бесстрашно, прямо перед собой – в непроглядно черную ночь.

Я смотрел на озаренное лунным сиянием лицо Зорбаса, восхищаясь мужеством и простотой его общения с миром: тело и душа его были единым целым, и все – женщины, хлеб, мысли, сон – непосредственно и радостно гармонировало с его плотью, становясь Зорбасом. Никогда не приходилось видеть мне столь дружеского соответствия человека и вселенной.

Луна клонилась все ниже к закату. Совсем круглая, бледно-зеленая. Несказанное наслаждение изливалось в море.

Зорбас отшвырнул сигарету, вытянул руку, пошарил в корзине, вынул оттуда шнуры, колесики, кусочки дерева, зажег светильник и принялся испытывать подвесную дорогу. Склонившись над своей примитивной игрушкой, он углубился в расчеты, которые были, конечно же, сложными, поскольку время от времени Зорбас яростно чесал себе голову и ругался.

А затем вдруг, когда все это уже надоело ему, он пнул подвесную дорогу ногой и развалил ее.