Текст книги "Мертвый остров"

Автор книги: Николай Свечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Вообще, эти полтора дня Алексей и Ванька Пан были неразлучны. Они много разговаривали. Каторжный, очень довольный своим новым положением, не знал, как угодить сыщику. Он начал даже рассуждать о будущем. Перевод в разряд исправляющихся сделал главное – снял с Ивана ужас бессрочной каторги. От отчаяния люди и решаются на крайность. Вечность наказания – основной движитель побегов. Две трети беглецов или погибает, или попадается. И получает добавку к сроку. Пан уже хотел задать лататы, да не случилось товарища. Теперь, с частыми на Руси манифестами, у него появлялась надежда. Шесть-восемь лет в вольной тюрьме, без кандалов и конвоя. Затем шесть лет поселения. И на материк! Отъезд с острова крестьян из ссыльных только что разрешили. Збайков вслух рассуждал о перспективах. Оказалось, в парнях он обучился плотницкому делу. На Сахалине это ремесло в цене и на виду у начальства. Здесь постоянно что-то строят! Значит, хорошему работнику скостят то, что можно скостить. Если сам не наглупит по новой. Но глупить Иван не собирался.

Вечером у костра Лыков задал вопрос, который для арестантов всегда самый тяжелый: за что сел? Обычно отвечают: по подозрению – в грабеже, поджоге. Еще добавляют: с преступлением или без. Преступлением каторга считает только убийство; все остальное пустяки. Многие известные злодеи твердят, что осуждены облыжно… Ванька Пан тоже сказал, что попал в каторгу за чужой грех.

Когда в 1883 году они познакомились, Лыков ходил по притонам Москвы в поисках негодяев. Он действовал под своим именем, но изображал «бруса». «Брус» – человек, близкий к фартовым, но не уголовный. В Дорогомилово, одной из криминальных окраин, странным чужаком заинтересовался местный «король», некий Гурий Осмачкин. Он предложил Лыкову пойти на складку [36]36
  На складку – на убийство (жарг.).


[Закрыть]. Тот отказался, и его попытались убить. Лыков отщекатурил «короля» на обе корки. Досталось и его охране, включая Ваньку. Алексей, понимая, что тот лишь выполнял приказ, побил молодца по-отечески, для порядка… А перед расставанием предупредил: уходи от Гурия! «Хозяин» Дорогомилова не простит, что ты был свидетелем его унижения. Подставит, подловит, но избавится. Уходить Пану, наверно, было некуда или он не принял совета всерьез. И через полгода вляпался. Осмачкин послал его забрать месячный оброк с владельца пивной. Обычное дело… Збайков явился поздно вечером. Дверь открыта, внутри горит лампа. И он прошел в комнаты. Когда увидел трупы, выскочил на улицу, но там его уже поджидали. Убийство семейной пары было зверским, с истязаниями. Присяжные ужаснулись, и судья приговорил к бессрочной каторге. Так Осмачкин избавился от своего верного помощника.

На вторые сутки к вечеру в море появился парус. Ванька Пан тут же зажег три заранее приготовленных костра. Гиляк на лодке долетел до корабля и бросил на палубу записку: Лыков здесь, а не в Ныйском заливе. Моряки подошли. Спустили баркас и забрали всех: Лыкова с денщиком, убитого японца и гусей.

Парусная военная шхуна «Крейсерок» имела экипаж в десять человек. Командовал им лейтенант Налимов – молодой, но уже опытный, веселый и смелый человек. Андрей Павлович доложил надворному советнику, что получил приказ генерала доставить сыщика не в Корсаковск, а сразу в Александровский пост. Что там произошло? Или генерал хотел узнать все из первых рук?

Лыков немедленно спросил лейтенанта, попадалась ли им идущая навстречу японская посудина с двумя мачтами и белой полосой по борту. Налимов ответил, что это «Окаги-мару». Она приписана к Вакканаю, ловит сельдь в Охотском море и иногда ворует из Тыми периодических лососей. Шхуна как шхуна… Ходкая. Паровая с парусным вооружением. Народ на ней бессовестный, как и на всех других судах. Когда по договору семьдесят пятого года японцы ушли с Сахалина, у них осталось право лова в его водах. Это было начало конца здешних рыбных ресурсов. Ребята выбирают все подчистую, совершенно хищнически. Им русских запасов не жалко…

– Где вам попалась… как ее? «Окаги-мару»?

– Вчера вечером на траверзе правого борта, возле мыса Терпения.

– Куда она шла?

– На зюйд.

Началось плавание. Быстро стемнело, и усилилась качка. Маленький «Крейсерок» болтало, как щепку. Это было совсем не то, что плыть туристом на «Петербурге». Ваньку Пана вывернуло наизнанку, гуси со страху едва не откинули перепончатые лапы. Алексей долго крепился, но и его стало «травить».

Они с лейтенантом Налимовым стояли на мостике и беседовали. Тот рассказал, что его шхуна несет постоянное дежурство возле острова Тюлений. Там лежбище ценных морских котиков, уникальное, одно из трех в мире. Японцы, а в последнее время и американцы высаживались и убивали их сотнями. Пять лет назад власти поставили на Тюленьем караул: двадцать матросов при двух офицерах, с паровым баркасом и вельботом. В приказе так и написали: «Для охраны острова от набегов иностранных зверопромышленников». А в восемьдесят шестом наш военный клипер «Крейсер» поймал американскую шхуну «Генриетта» с грузом незаконно добытых шкур и моржовых клыков. Шхуну конфисковали и назвали в честь клипера – «Крейсерок». Установили шесть небольших орудий и сделали военно-сторожевым кораблем. Сейчас он дежурит в ожидании хищников, прячась за островом Тюлений.

Андрей Павлович говорил о своей тяжелой жизни спокойно, как о чем-то обыденном. Служба есть служба… Лыков впервые увидел вблизи тот хороший тип русского военного моряка, о котором раньше только слышал. Молодые образованные люди плавали у черта на задах, а не в Гвардейском экипаже. Случалось, что и погибали… И никто не просился в Петербург.

На вопрос Лыкова, много ли японских судов в Корсаковске, лейтенант ответил:

– Тут из меня плохой справочник! Мы в тех местах не бываем. Приказания получаем через Тихменевский пост, где и снабжаемся. Поэтому командировка в Александровск с вами – большая удача! Боюсь, ребята там не выдержат и накантуются [37]37
  Кантовать – гулять, пьянствовать.


[Закрыть], но… Служба у них тяжелая, пусть отдохнут. А вообще, моряки – народ прочный!

«Крейсерок» шел, переваливаясь с борта на борт, как уличная вертихвостка. Волны заливали палубу. Налимов одной короткой фразой охарактеризовал низкие мореходные качества шхуны – и больше ни единой жалобы…

Алексей завел разговор о японских лодках у восточного побережья Сахалина. Часто ли бывают? Как это зависит от сезона? Досматривают ли их наши корабли? Легко ли, к примеру, вывезти беглых каторжников? Последний вопрос особенно удивил лейтенанта. Он пояснил, что японцы ловят в Охотском море главным образом сельдь. В Татарском проливе треску, а здесь сельдь. Ход ее начинается в апреле-мае – по морю будто движется широкая молочная река… А по берегу тянется полоса выброшенных волной рыбин. Даже не полоса, а вал, высотою чуть не в аршин! Гибнут и пропадают миллионы сельдей! В это время шхун много. Затем появляется весенняя кэта, и японцев опять много, но уже в устьях сахалинских рек. Ловят сами и скупают у инородцев: за тысячу штук дают ведро дрянного спирта. Третий пик японской активности – август, когда идет второй ход лососей. С октября по начало апреля море пустое.

Насчет досмотра дело обстоит так. Залив Терпения разбит на семьдесят участков для лова, и все они куплены японцами. Русских рыбаков нет вообще. В заливе силами того же «Крейсерка» установлен надзор. Японцы по требованию наших моряков допускают на борт осмотровые команды, предъявляют разрешительные бумаги. Кто отказывается, тот ловит незаконно, но таких мало. Надоест бегать каждый раз; да и догонят когда-нибудь. А вот севернее мыса Беллингсгаузена порядка нет. Там ловят одни хищники. Но гоняться еще и за ними «Крейсерок» не в силах. «Окаги-мару» – как раз такое незаконное судно. У него хороший ход, и настичь его не удается. Что у этих японцев на борту – селедочный тук или беглые каторжники, – установить невозможно. Вот только зачем последние рыбакам? И чем кандальники расплатятся?

Алексей не стал рассказывать лейтенанту о золотодобыче. Но теперь ему было понятно, где начало сахалинской «цепочки». Куда она ведет дальше? Если прав барон Витька и в Корсаковском округе есть секретный лагерь, то как его найти? И еще вопрос. Беглые выходят к берегу, а там их уже ждут. Все отлажено. Не через Японию же они нанимают шхуну! Далеко и долго. «Окаги-мару» стоит на одной из японских факторий. Получив заказ, она идет в условленное место. Значит, в округе есть резидент «цепочки», который сводит концы. Надо его отыскать.

Алексей велел высадить его в Тихменевском посту. Вдруг шхуна спустила здесь каторжных на берег? И тайный лагерь неподалеку. Взять солдат и выследить негодяев! Лейтенант Налимов сказал:

– Учтите, Алексей Николаевич, тут приставать трудно! Тихменевск стоит в устье Пороная. На баре страшная толчея. Легко перевернуться, а вода холодная!

– Бар – это что за зверь?

– Эх, ваше сухопутство… Бар – это поперечная песчаная подводная отмель. Ее намывает река при впадении в море. На мелководье сталкиваются две силы: течение реки и встречные морские волны. Жуть! шлюпки переворачивает!

Лейтенант сглазил. «Крейсерок» встал на якорь в трехстах саженях от берега и спустил вельбот. Ванька Пан и хотел бы сопроводить хозяина в пост, но сил для этого у него не было. Лыков поплыл с двумя матросами. Тут-то он и увидел, что такое толчея на баре… Вода будто кипела. Едва вельбот вошел в этот кипяток, его закрутило. Почувствовав, что днище уходит из-под ног, сыщик сделал отчаянное сальто-морталь. Спрыгнул он удачно, даже не нахлебался воды. Матросы схватили было его под локти, как большое сокровище, но скоро отпустили. Алексей одним толчком поставил посудину обратно на киль, взялся за конец и потащил вельбот к берегу. Ему помогали сзади. До суши добрались в полном порядке, только сильно намокшие.

В каждом сахалинском селении есть так называемый станок. Это дом, назначенный для проезжающих лиц из администрации. Он всегда натоплен, и обязательно наготове самовар. Смотритель Тихменевска вышел встречать вельбот. Выяснив, что перед ним новый начальник округа, он отвел его и матросов в станок обсушиться. Угостил всех икряниками – очень вкусными пышками из кэтовой икры и картофеля. Пока пили чай, Лыков спросил служивого о японцах. Оказалось, в двадцати верстах южнее, в Наэро, имеется их фактория, и шхуны обычно причаливают там. Здесь же только несколько домов ссыльных, склады и караульная команда при них. Поблизости инородческая деревня, но не гиляков, а орочен. Когда начинается ход кэты, из Корсаковска для ее добычи присылают большие партии рабочих. А устье Пороная забито японскими шхунами. В остальное время Тихменевский пост – забытое богом место. Раньше, при японцах, здесь была зимой ярмарка, на которую приезжали якутские купцы. Теперь и это в упадке. Столбовая сахалинская дорога из Рыковского в Корсаковск пройдет в стороне. Ходят слухи об учреждении на острове нового округа, четвертого. Называться он будет Поронайский. Тогда пост сделают его столицей, и тут появится жизнь. Но пока до этого далеко.

Наслушавшись таких разговоров, надворный советник вернулся на корабль. Обратно проскочили без приключений: бар пожалел и без того мокрых людей. Да и море утихло, так что Лыков спокойно уснул в командирской каюте. Он успел увидеть множество японских шхун-хищников. При встрече с «Крейсерком» те быстро уходили под ветер…

В бухту Лососей военно-сторожевое судно пришло в два часа ночи. На пристани тускло горел одинокий фонарь. Никто не спешил подать ялик прибывшему начальнику. Лыков минут десять топтался на палубе. Где там этот чертов Ялозо? Закоченев, сыщик приказал пальнуть из пушки. Лучше прямой наводкой по дому титулярного советника… Налимов обрадовался редкой возможности пострелять. Комендоры зарядили пушку-револьвер Гочкиса (на корабле таких было две) и жахнули в море. Подействовало! Вскоре от пристани отвалил ял и припустил к «Крейсерку». В свете фонаря Алексей разглядел заспанную физиономию Фомы Каликстовича.

– Почему сразу не поплыли? – рявкнул начальник округа. – Я вас чуть не час дожидаюсь!

– Виноват, ваше высокоблагородие! Дежурный не разглядел ваш огонь. Назначен мною за это к порке!

Ялозо грузно забрался на борт. Лыков объяснил ему, что вызван к генералу и вступит в свои обязанности по возвращении из Александровска. Пока же он поручает Фоме Каликстовичу забрать с корабля и поместить в лазаретном морге тело убитого японца. Еще нужно разыскать шхуну «Окаги-мару» и арестовать ее экипаж и пассажиров. И наконец, разослать по всем селениям округа предупреждение: на побережье могла высадиться шайка беглых во главе с Шуркой Аспидом. Всем быть настороже, принять меры к поимке и так далее…

Услышав про покойника и шайку каторжан, титулярный советник попросил объяснений. Ему было сообщено самое необходимое. Весть о том, что бессрочные убийцы покидают теперь Сахалин на японских лодках, поразила Фому Каликстовича. А предположение, что они могут прятаться где-то в округе, насмешило. Однако Ялозо состроил ревностную физиономию и заверил начальника, что «муха не улетит».

Закончив дела, Лыков велел взять курс на Александровск. Налимов обещал сыщику доставить его за двадцать часов. Отослал начальство спать, а сам, железный человек, остался на мостике.

Алексей опять уснул. В Татарском проливе тоже оказалось тихо и безветренно. Ванька Пан храпел, в ящике тихо шуршали гуси. Хорошо…

В двадцать часов Андрей Павлович не уложился. Напротив залива Рудановского сменился ветер, и пришлось медленно подыматься галсами. В результате «Крейсерок» моряковал сутки и встал на рейде Александровского поста лишь в половине шестого утра.

Небритый и пахнущий как гиляк, Лыков сошел на берег. Куда идти? В квартиру батальонного командира нельзя. Таубе пока не вернулся, а без него кто пустит штафирку на постой? И Алексей поехал к Таскину. Иван Сергеевич спал. Гость безжалостно велел его разбудить. Скоро Лыков со своим денщиком уже скоблились в бане окружного начальника. Топили ее, конечно, вчера, но она еще не остыла, помыться двум скитальцам вполне удалось. Завтракать Алексея позвали к генералу. Попросив накормить Ваньку Пана и несчастных гусей, надворный советник отправился к Кононовичу.

Это был не столько завтрак, сколько доклад. Слушали, как всегда, трое: генерал, Таскин и Гизберт-Студницкий. Алексей рассказывал подробно. Как неизвестный открыл из засады огонь, едва не перестреляв всю погоню. Как сыщик обошел его с фланга и вынужден был убить. И как потом на глазах у всех беглые сели на японскую шхуну и ушли в море.

Больше всего сахалинцев поразило то, что Лыков изначально был прав. Совсем недавно в этой же комнате они смеялись над версией о «японском следе». И вот доказательства. Лыков вывалил на стол загадочные предметы, взятые с трупа стрелка: звезды, железные когти и взрывающиеся шарики. Получалось, что приехал камер-юнкер и научил старых сахалинцев уму-разуму. Иван Сергеевич к месту вспомнил, как надворный советник обнаружил беглого под тюремной нарой. Вопреки его, Таскина, насмешкам… После доклада фонды Лыкова в глазах администрации весьма поднялись. Он получил устную благодарность от генерала (вечером она вышла в приказе) и разрешение отбыть в Корсаковск. Там ему уже официально вменялось отыскать след сахалинской «цепочки». Алексей озвучил идею барона Таубе о наличии на юге острова секретного лагеря, куда собирают беглецов. Причем нескромно приписал эту мысль себе… Наученные опытом, сахалинцы не решились ее высмеять. Просто велели обнаружить этот лагерь. Объяснение с японским консулом Кононович тоже поручил надворному советнику.

Побритый и сытый Лыков вернулся на «Крейсерок». Ванька Пан мобилизовал двух каторжных и доставил туда же все имущество Алексея, включая мундиры, ордена и жестянки с паюсной икрой. Многострадальные гуси присоединились к багажу. Рядом стоял германский пароход «Атлас», а на него грузили арестантов. Это были новенькие с «Петербурга», которых после карантина направляли в Корсаковский округ. Где-то среди них находился и Федор Ратманов, он же Фридрих Гезе. Алексей тоже мог сесть на германца и доплыть с комфортом. Но он успел подружиться с лейтенантом Налимовым и его матросами и постеснялся их оставить. В итоге «Крейсерок» снялся с якоря поздней ночью, когда все члены его команды нагулялись по столице… Двое, как и опасался командир, явились во хмелю. И получили от него по банке между лопаток, беззлобно. А Лыков с Налимовым распили на мостике бутылку дорогого французского шампанского. Сыщик специально разыскал ее в лавке Ландсберга, чтобы порадовать храброго лейтенанта.

Глава 9
Начальник округа

«Крейсерок» обогнал германца на шесть часов. Он вошел в бухту Лососей поутру. Налимов хотел доставить пассажира на берег своими силами, но Алексей пожалел людей. На этот раз долго ждать не пришлось, катер прибыл быстро. Надворный советник простился с моряками – за это время он всех узнал по именам. На берегу его уже ожидали подчиненные.

Встречать начальника на пристани собралась вся корсаковская головка. Мало ли, что он временный? А вдруг?.. Ялозо руководил процессом. Помимо уже знакомых лиц явились врач военной команды Зборомирский, заведующий окружным лазаретом Сурминский и священник отец Александр (Винокуров).

Поздоровавшись с кадром, Лыков произнес речь ни о чем и поспешил на службу. Тут же выяснились атрибуты его высокого статуса. Выезд начальника округа был шикарной пароконной коляской, отделанной синей кожей. Верзила-кучер в новой чуйке глядел соколом. Два забайкальских казака, столь редкие на Сахалине, составляли личный конвой. Ялозо, с папкой неотложных бумаг на подпись, изображал из себя правителя канцелярии. Фу-ты ну-ты! До каких верхов ты добрался, Леха, посмеялся про себя Лыков, усаживаясь в коляску. Но более всего возгордился Ванька Пан. Он вытребовал помощников для доставки багажа и начал на них покрикивать… Всполошились гуси, отправляясь в последний путь. Шум, гвалт, пыль… Начальник приехал!

Казенная квартира располагалась в доме на горе, между тюрьмой и храмом. Добротное здание на пять комнат, позади целое хозяйство: конюшня, баня, прачечная, дровник, летняя кухня, флигелек для прислуги. Явилась знакомиться и сама прислуга. Первым вошел повар, упитанный мужчина в белом колпаке, и попросил заказать обед. Алексей поинтересовался:

– А что сам можешь предложить?

Дядька сделал почтительное лицо и сообщил тонким, как у скопца, голосом:

– Смею рекомендовать пулярку, форшмак и лосось грилье под майонезом. А на сладкое пирог с японской хурмой.

– Годится. Ты пока несколько дней покажи себя. А там решим…

Повар поклонился и задом вышел из комнаты. Фома Каликстович пояснил:

– Все, стервец, может, когда трезвый! Ипполит Иванович, господин Белый, самого Кононовича принимал, так его превосходительство остались очень довольны!

– За что прислан?

– Убил по пьяному делу.

– Часто запивает?

– Случается. Но старательный! Боится, шельма, место потерять. Потому как в Корсаковске еще два повара имеются. Больше суток не пьет. Или прикажете заменить?

– Нет, пусть пока остается. Посмотрим. Кто следующий?

– Следующая у нас горничная, зовут Нюня [38]38
  Нюня – уменьшительное от имени Анна.


[Закрыть], – Ялозо закатил глаза и причмокнул самым пошлым образом. – Баба – рафинад! Двадцать четыре года, грудью двери вышибает! До ее молочного хозяйства руки так и тянутся!

Лыков скривился:

– Зачем мне горничная?

Титулярный советник сально ухмыльнулся:

– Как зачем? Для здоровья! Доктора рекомендуют, хи-хи…

– Вы вот что, Фома Каликстович. Нюню свою уберите с глаз моих долой.

– Что, даже смотреть не будете? Зря, ей-богу зря! Как увидите, сразу и согласитесь!

– Повторяю: девку убрать.

– Дозвольте взять ее пока к себе? – вкрадчиво попросил титулярный советник.

– Да пожалуйста! – великодушно разрешил Лыков. – Но почему пока?

– Ипполит Иваныч вернется – отберет. Но хоть попользоваться…

– Валяйте. Дальше кто?

– Дальше личный камердинер. Зовут Ельпидифор Ажогин. Трезвого поведения, в воровстве не замечен. Прикажете позвать?

– Я уже привез с собой человека, Ивана Збайкова. Видели его на пристани?

– Так точно-с.

– Вот он и будет моим личным камердинером.

– Ажогина прикажете обратно в тюрьму?

Лыков задумался. Лишить человека, которого ни разу прежде не видел, хорошей жизни?

– Нет. Пусть будет у Збайкова в помощниках. Казна от этого не разорится?

– Никак нет-с! Тут даже поручики держат по три прислуги…

– Быть по сему. Следующий кто?

– Два лакея, первый и второй. Бывают гости-с, одному трудновато…

– Да уж не уголь рубить, действительно трудновато! Пусть войдут.

Лыкову надо было освободить место для Буффаленка. Поэтому он отставил второго лакея за неблагообразную наружность. Всех остальных – кучера, дворника, кухонного мужика и конюхов – утвердил. Совещание закончил приглашением позавтракать. Ялозо был очень доволен. Однако, когда к столу позвали еще и Фельдмана, он попытался отговорить начальника от этого жеста.

– Воля ваша, Алексей Николаевич, но молод пока Степка для такой чести! У нас, знаете ли, принято, что сахалинские «князья» столуются друг с дружкой, а более ни с кем.

– Сахалинские «князья»?

– Так точно-с! Этим титулом называют только двух человек в округе: самого начальника округа и смотрителя тюрьмы. Все другие им не ровня-с. И господин Белый, коего вы изволите временно замещать, придерживался такого обычая.

– Я сам разберусь, с кем мне обедать.

Ялозо обиделся. Ну и черт с ним! Алексей уже решил, что будет вести себя как первое лицо. Кому не нравится, пусть терпит до осени. А подлаживаться под тот сброд, что называется сахалинской администрацией…

Позавтракали втроем. Фельдман, довольный оказанной ему честью, держался скромно. А ведь должность у него не рядовая! На Сахалине нет ни своего отделения Окружного суда, ни прокурорского надзора. Расследование преступлений и вынесение наказаний по ним поручено не судебным органам, а административным. Поэтому секретарь полицейского управления даже ведет следствие и готовит по нему проект приговора. Наказания средней тяжести выносятся на месте. Хабаровский Окружный суд рассматривает только тяжкие преступления. В этих условиях чиновник имеет много соблазнов. Легко и зазнаться, получив такую власть… Пока Фельдман Алексею нравился. Он решил приблизить молодого человека и посмотреть на него внимательнее, в деле. Ялозо же вызывал антипатию. Хотя он правая рука, первый помощник! Как нарочно, титулярный советник обрушился на доктора Пагануцци, который вчера освободил от телесного наказания какого-то кавказца.

– Опять гуманности развел! Прошу вас взять этого итальяшку на заметку! Всю каторгу нам развинтит, они и бояться перестанут!

В устах Фомы Каликстовича слово «гуманности» звучало как матерная брань.

После завтрака Лыков долго подписывал накопившиеся бумаги. Большая часть их касалась перевода каторжных из разряда в разряд. Пять человек он произвел из испытуемых в исправляющиеся без раздумий. Люди снимут кандалы – уже хорошо. Двух поселенцев смотрители требовали посадить в карцер. Исполнение этих рапортов Алексей отложил, так же как и полдюжины ходатайств о телесных наказаниях. Ялозо он объяснил:

– Хочу перенять систему Бутакова. Он у себя в Тымовском округе знает каждого человека. И решает не по бумагам, а по характеру. С завтрашнего дня я начинаю прием просителей. Наказания, налагаемые моей властью, временно приостанавливаю – пока не войду в курс дела.

Титулярный советник скис. Он вежливо поинтересовался: почему наказывать заглазно нельзя, а миловать можно? У него на виду Лыков демонстративно завизировал прошение крестьянина из ссыльных о переезде на материк. И лишь потом ответил:

– Если наши тюремные администраторы лично ходатайствуют о милости, то как им откажешь?

– Но вот тут они же просят дать мерзавцу сто розог!

– Буду разбираться.

– Но почему?

– Если вы сами этого не понимаете, то затрудняюсь объяснить. И учтите, господин титулярный советник: я зверств ненужных не люблю. В случае чего нам трудно будет служить вместе. Понятно?

Расстались они холодно. Ялозо уехал на разгрузку парохода. Когда новые корсаковцы были приняты и посчитаны, на пристани появился Лыков. Он пошел вдоль шеренги, говоря семенящему сбоку Фоме Каликстовичу:

– Нужен второй лакей. Но благообразный! У вас глаз на этих мошенников наметанный, давайте помогайте. Может, вон того, кудрявого?

Наконец Алексей увидел Буффаленка. Тот стоял в арестантском халате, с наполовину обритой головой. У сыщика сжалось сердце… Дойдя до парня, он ткнул в него пальцем:

– Как зовут?

– Фридрих Гезе, ваше высокоблагородие!

– Немец?

– Так точно!

Лыков обернулся к своему помощнику:

– Немцы – нация аккуратная. И на лицо годится. Как находите, Фома Каликстович?

Ялозо придирчиво оглядел арестанта и спросил:

– За что прислан?

– За подозрение в сбыте фальшивых банкнот, ваше благородие!

– Подозрение… Раз суд решил, значит, сбыт, а не подозрение!

Лыков задумчиво почесал нос.

– Ошибка молодости, бывает… Но не убийца, не изнасилователь, так?

Титулярный советник, поняв, к чему склоняется начальство, подобострастно поддакнул:

– Так. Думаю, Алексей Николаевич, немец подходит. А не справится – заменим. Вон их сколько!

– Ну, Фома Каликстович, полагаюсь на вашу опытность. А ты, Гезе, отходи в сторону. Будешь при мне за второго лакея. С испытательным сроком! Чуть что не так – разжалую в древотаски.

Шеренга вполголоса зашумела. Вот подфартило колбаснику! В барак прийти не успел, а уже попал на ваканцию. Так на тюремном языке назывались все теплые должности, освобождающие от тяжелых каторжных работ. Ваканция – мечта любого арестанта, особенно кандального. Поэтому вперед сразу же выскочил мужичонка с растрепанной бородой.

– Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие, а не надо ли для вашей милости воды носить али там дрова колоть?

– Таких дармоедов без тебя хватает! – рявкнул Ялозо. – А ну встать в строй, моторыга, острожное мясо!

И ударил мужика кулаком по лицу. Лыков даже растерялся: как быть? Ему очень хотелось вернуть удар своему помощнику, но делать этого было нельзя. Сыщик молча пошел дальше. Нужно взять в прислугу еще одного человека. Только что на глазах у всех надворный советник из толпы выбрал Фридриха Гезе. Почему именно его? Могут заподозрить. Парня требовалось кем-то разбавить. Вот хоть бы этим, с добродушным взглядом и большим недочетом в зубах.

– Кто таков?

– Зот Денежкин, банщик.

– Банщик?

– Так точно, ваше высокоблагородие! В Москве в торговых банях Исправникова служил.

– И парить умеешь?

– И парить, и мозолю срезать, и косточки размять.

– А что, Фома Каликстович, есть ли у нас банщик? – обернулся Лыков к Ялозо.

– Есть один, но он сейчас в карцере. Да и то сказать, малоспособный…

– Возьмем этого?

– Как ваше высокоблагородие распорядится.

– А! Берем! Выходи из строя, борода, – ублаготворил.

Снова все зашумели, снова кто-то пробовал привлечь внимание щедрого начальства:

– А я воду искать умею! А я лошадиные заговоры знаю!

Но начальство больше никого не выбрало. Колонна пошла в тюрьму, а двое счастливцев – в дом из пяти комнат на другом конце площади.

Обедал Лыков в одиночестве. Потом вызвал Фельдмана и имел с ним продолжительную беседу. Тот чем-то напомнил сыщику его варшавского помощника Егорку Иванова [39]39
  См. книгу «Варшавские тайны».


[Закрыть]. Но был постарше и дела вел посерьезнее. Степан Алексеевич оказался коренной сахалинец. Его отец, известный на острове человек, долго служил смотрителем в разных тюрьмах. Сын не озлился, бесправных людей унижать не любил. В округе поэтому считался белой вороной. Надворный советник сказал коллежскому регистратору:

– Давайте служить вместе. Шелькинг, Ялозо, Акула-Кулак – это все дрянь. Но их много, они сила. Мне-то что! Я приехал и уеду. И потом, я им начальник. А вы? Согласны ли вы помогать мне гуманизировать каторгу? Ссорясь при этом с ялозами… Я нуждаюсь в советчике, знающем здешние порядки и особенности. Но чтобы был приличный человек. Вот как вы.

Фельдман задумался. Затем ответил:

– Я готов! Жил раньше, извините, без вас, и ничего, не съели. Авось и после вашего отъезда не сожрут. А послужить с таким руководителем когда еще выйдет?!

На том и договорились.

Вечером Алексей вызвал своего денщика и сказал ему:

– Иван, мы с тобой тут люди новые, а мне надо входить в дела. Начальнику округа правду узнать трудно. Понимаешь меня?

– А то! В оба уха станут дуть, как у них здесь все хорошо!

– Именно. Учти, я полицейский чиновник, жалеть уголовный люд не собираюсь. Сопли им подтирать… Но и несправедливости не люблю. Помоги разобраться.

– Как? – Ванька Пан смотрел с собачьей преданностью, но ничего не понимал.

– Ты свой для каторги.

– Ну?

– Разговори людей. Тебе скажут, а мне нет.

– А о чем говорить-то?

– О здешних порядках.

– Алексей Николаич! Скажите заради Христа так, чтобы я вас понял! А я уж в лепеху расшибусь, но исполню. О чем вызнать-то?

– Что в тюрьме творится. Честен ли смотритель. Что говорят про Ялозо. Много ли в округе лихоимства, или можно терпеть. О каких улучшениях мечтает каторга – из числа законных, конечно.

– Ага. Теперь понял.

– Ты походи по чайным, да и просто по улицам. В тюрьму загляни. Знакомых там имеешь?

– А как же! С одного сплаву – все промеж себя знакомы. А в Корсаковске и товарищей даже двоих имею, еще по Москве.

– Вот с них и начни. Ты рядом с ними привилегированный, с пустыми руками в гости не приходи. Вот тебе «красненькая».

– Благодарствуйте. Товарищи обрадуются, с куревом да мандрой [40]40
  Мандра – еда (жарг.).


[Закрыть]у всех плохо…

– Иван, мы с тобой договаривались, что ты мне денщик, а не доносчик, так?

– Ну, – сразу напрягся Ванька Пан.

– Такое дело… Мне надо узнать про японцев. Они как-то переправляют людей к себе на острова.

– Каких людей? Беглых?

– Да.

Збайков выпрямился, как гвардейский унтер, и сказал сиплым от волнения голосом:

– Извините, Алексей Николаич, но об этом я вызнавать не буду!

Лыкову стало неловко. Они же договорились! Все сыщицкий зуд, будь он неладен…

– Хорошо, это ты меня извини. Иди.

Лыков потихоньку обживался в квартире. Но явилась новая трудность – Буффаленок! Теперь он с Алексеем под одной крышей, и это оказалось испытанием. Всякий раз, видя парня, сыщик начинал непроизвольно улыбаться! А уж как чесались руки похлопать по плечу, сгрести в охапку… Федор, Федор Ратманов-младший! Вот он, за стенкой, в лакейской. Но нельзя. Всюду глаза и уши. Никто не должен догадаться об их отношениях. И Алексей напускал безразличие и даже бранил слугу за медлительность. Раз они остались в комнате одни. Сыщик хотел сказать шепотом что-то теплое, ободряющее. Или хоть обнять на секунду. Федор понял это и предостерегающе покачал головой: не надо. Стоял и молча смотрел добрыми умными глазами, пока кто-то не вошел. Так теперь и будет…