332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Задорнов » Могусюмка и Гурьяныч » Текст книги (страница 8)
Могусюмка и Гурьяныч
  • Текст добавлен: 2 января 2021, 19:00

Текст книги "Могусюмка и Гурьяныч"


Автор книги: Николай Задорнов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Утром ближе стали горы.

В полдень верхами подымались на голую сопку. Вокруг холмистая степь пятнами – зеленая, желтая и черная от сухой, сожженной в прошлом году травы и от теней облаков. А среди холмов, как быстрый горный ключ, – широкая голубая река. Это Урал. В желтых, словно иссохших, берегах кажется он еще голубей и многоводней. Чем суше степь, тем отрадней смотреть на воду, и чем выше взбирались на сопку друзья, тем дальше и дальше между холмов, то огибая их, то убегая степью вдаль, виднелась чистая и ровная голубая дорога.

– Вот она, матушка наша, Магнитная гора, – сказал Гурьян, когда всадники поднялись, наконец, на тучную голую сопку.

– Эта гора по-нашему называется Петух, – ответил его друг.

Сопка походила бы на громадный курган, если бы не глубокие складки, морщившие ее склоны. В складках, как в ущелье, притаился густой березняк, так что издали кажется, будто бы там нет никакого углубления, а просто растут пышные низкие кусты, почти вровень со степной травой. Но это не кусты, а верхушки высоких белых берез, торчащие из широкого и глубокого ущелья.

Всадники проехали по вершине горы, забрались на самую голову Петуха. Внизу, по берегу реки Урала, белели дома станицы Магнитной. По одну сторону реки черно-зеленая пятнистая степь расстилалась до горизонта, как море. Видно было, как тут на воле быстро мчатся по степи тени облаков, как нашло такое пятно на станицу, как исчезла белизна мазаных казачьих домов, как другая тень закрыла и вычернила одно из озер.

А с другой стороны вдали – гребень, синий вал за степью, синей воды, но такой же свежий, призывающий, и вид его, как горный ключ, казалось, утолял жажду Гурьяна по покинутым родным местам.

– Вот Яман-Таш! – сказал Гурьян. – Вон наша гора!

– Яман-Таш не видно отсюда, – отвечал башлык.

– Мне кажется, что видно. Вот там, посмотри, среди вершин.

– Яман-Таш – самая большая гора, – сказал Могусюмка. – Но она далеко. Это мерещится тебе.

– Под ней я с отцом сено косил. Далеко от завода ездил!

И вдруг показалось Гурьяну, что самые дальние горы выпустили из себя облачко. Поднялось оно где-то далеко-далеко и рассеялось.

«Ведь это вспышка на нашем заводе. Вспышка, в самом деле. Ведь когда так случается, целое облако вылетает».

– Железная гора, – печально говорит Могусюмка, глядя под копыта коня. – Темир-Тау!

– Тут подальше разработка, – ответил Гурьян. – Низовцы отсюда на завод возили руду. А вот старый рудник брошенный, – кивнул он на белые ямы, казавшиеся сверху небольшими.

– Тут тысячам мастеров на тысячу лет работы, – сказал башлык. – Железа много. Сколько под нами подков, плугов, сколько булата? А? Тут завод надо ставить.

– А копоть? Ты же говорил, что завод дымит?

– Что я, дурак, что ли! Разве я не понимаю, что от железа польза.

– Мне один старик говорил, что тогда Железная гора свое богатство откроет, когда все люди будут одной веры.

Могусюмка в уже измятом и изношенном суконном кафтане, в рыжей шапке, высокий, молодой, смуглый, стройный, на вороном коне, гордо поднял голову, оглядывая степь с вершины Магнитной. В том, как он сидел на коне, как напряжена шея, как взор стремился куда-то, видно было, о чем-то тревожно думает Могусюм, ум его ищет. Тревоги бывали у него и прежде. Сильно тронул Гурьяна приятель, когда сказал, что завод тут надо поставить. Только хочет, чтобы люди одной веры не обижали других. Все это понял Гурьян и пустил рысью свою мохнатую горбоносую кобыленку. Могусюм поскакал за ним.

Спустились пологим склоном и у подножья горы перешли вскачь. Вихрем пронеслись по вольному лугу мимо озера.

Трое казаков ловили рыбу на берегу реки. Берегут реку казачишки, рыбу никому ловить не велят.

– Э, казаки, ого-го-го! – заревел Гурьяныч и засвистел дико.

Долго, с изумлением смотрели вслед всадникам бородатые староверы-станичники.

Вскоре начались перелески, а потом лес. Тут тепло, трава уже высокая. Друзья ехали молча. Кони вязли ногами в глубоком песке. Около тучной красной лиственницы Могусюм вдруг спрыгнул наземь и обнял дерево.

– Урман! – сказал он весело.

Под деревом у самой дороги сделали привал. С собой были лепешки, баранина. Сварили чай.

Могусюмка подошел к черемухе. Почки ее лопнули, вот-вот появятся листья. Башлык обломал сухие сучья. По старой памяти он развел костер из черемухи. Она не дает дыма, никто не заметит, что в лесу люди.

Привык скрываться, осторожен Могусюм.

– А ты медведей часто встречал в лесу? – спросил он, прихлебывая из деревянной чашечки.

– Бывало!..

– Боишься?

– Как же!

– Когда идешь опасным местом, где медведи водятся, – пой песню! Медведь никогда не тронет...

После чая Могусюмка нашел траву курай и из дудочки сделал сток для березового сока, надрезав дерево.

– А знаешь, здесь растет дерево карагас – оно крепче железа. Из него делают плуги, оси. Раньше, когда не было заводов, были леса карагаса.

Глава 20

У АБКАДЫРА

– Смотри, козы! Значит, деревня близко! – сказал Могусюм.

За липняком открылись избенки. Их стены из липовых бревен, оплетены ивняком и обмазаны глиной, а крыши опутаны серыми, как грубое застиранное белье, полосами щербатой липовой коры.

На узкой улице и во дворах грязь по колено – все в следах конских и козьих копыт.

По улице идет низкорослый, еще крепкий старик с седой бородкой, сероглазый, скуластый, рядом рослый белокурый башкирин с голубыми глазами и с рыжеватыми жесткими усами. Мальчик несет маленького козленка на руках. Сзади идут женщины. Вся семья направляется в гости к бабушке, дети несут ей козленка в подарок.

Праздник начался. Окончился пост. Все веселы и гуляют. И здесь, в избах, крытых липовым корьем, в нищей деревушке тоже веселятся, радуются. Завидев всадников, все остановились. Могусюм и Гурьян спешились. Их пригласили в гости. Пришлось остаться...

Утром путь пошел в глухие леса. Вокруг росли древние толстые березы. После полудня ехали над Белой, потом свернули тропой. Тут холодно: в горах весна наступает позже, чем в степи.

Тучные разросшиеся березы еще только-только распустились. Они стоят поодаль друг от друга; кажется, что это дремучий, густой лес. Конца не видно чаще тяжелых белых стволов, всюду так бело, как будто вокруг снегопад. Зелени не заметно, хотя почки лопнули.

– Где башкиры живут, там и зверя больше и птицы, и лес лучше, – сказал Гурьян. – Ведь такого березняка, пожалуй, больше нигде нет по Уралу.

А пашен хороших нет, – молвил Могусюмка. Он знал, что вокруг русских деревень лес уничтожается, нет зверя, мало птицы, но у русских хлеб и мастерство... Размышления об этом всегда тревожили его. Старая, больная дума вновь им овладела.

Березняк поредел. Выехали к пашне. Дул холодный ветер, и моросил дождик. Минули еще несколько перелесков. Видна стала гора с лесом на острой вершине, с несколькими избами по голому склону. Это деревушка Шигаева.

Слева, как снег, белела по ущелью, пробороздившему склон горы, пенистая грохочущая речка. Внизу по ее берегам камни, стволы мертвых деревьев навалены грудами. А вокруг пеньки. Местами вода валила по уступам, по завалам мертвых деревьев.

Рыжая и саврасая лошадки, упрямо упираясь, стали подыматься по крутому склону.

Ясней проступал лес на коническом высоком куполе горы. Отсюда он казался низкорослым и редким, хотя это тоже старый, могучий лес и никем еще не рублен от века. Когда-то вся гора была им покрыта.

– Здесь высоко. Наверно, всегда дождь, – говорит Гурьян.

– Зимой в эту деревню нет езды, – отзывается Могусюм, – все заносит.

– Зимой и на завод только одна дорога.

Стволов березы не видно в этот мутный день, на вершине горы заметны лишь лиственницы и ели, поэтому и лес кажется редким.

Абкадыр – старый друг Могусюма и Гурьяна – построил дом выше всех односельчан, ближе к вершине горы. Заметив всадников, он вышел из дому со всем своим семейством.

В доме у него тепло. Горят дрова в сыуалэ. Над нарами – урындыком – развешаны на урдах – палках – лучшие платья жены и дочерей – целый полукруг из разноцветных нарядов. Сбоку, тоже на нарах, – окованный сундучок и груда прилежно сложенных одеял и подушек. Нары покрыты самодельным ковром.

Гостям подали вымыть руки и усадили на нары.

В дверь вошла целая толпа башкир. Среди них – улыбающийся Бикбай, за ним появился и Хибетка.

– Вы откуда? – изумился Могусюмка.

– Приехали ко мне гости на праздник, – отвечал Абкадыр.

– Благослови аллах! – поздоровался Бикбай с Могусюмкой, а также с Гурьяном.

– Давно я тебя не видел! Ну как, Бикбай, живешь? – спросил Гурьян. – Как здоровье?

– Глазами не совсем... Руками не совсем... – отвечал Бикбай, улыбаясь.

На нем синяя рубаха с большими деревянными пуговицами и с длинными петлями, нашитыми сверху.

Между прочих вещей, висевших над нарами, Могусюмка заметил наверху, на гвозде, какую-то странную вещь. Это форменная фуражка с черным лакированным козырьком. «Откуда такая у Абкадыра?» – подумал он.

Начались расспросы о жизни... Абкадыр рассказал, что рубит лес, возит на берег к реке.

– Хорошо платят? – с чуть заметной обидой спросил Могусюм.

– Хорошо! – добродушно ответил Абкадыр. – Теперь жить можно...

– Не жалко леса? – обратился к нему Гурьян.

– Чего жалко? Башкирам деньги надо, – ответил Абкадыр.

Могусюмка не подал виду, но слова эти поразили его.

– Теперь товара много всякого продают, – продолжал хозяин.

Один из низовских мужиков, по его словам, взял подряд на поставку бревен, уговорился с башкирами и вырубал лес. Работали сами башкиры, и, по словам Абкадыра, все очень довольны.

– Пусть рубят, – подтвердил Бикбай. – Разве лучше за каждым куском ходить к бояру?

Боярами здешние башкиры называли и своих баев, и заводского управляющего, и хозяина завода.

– Теперь уж бояр вас не лупит? – спросил Гурьян.

– И прежде башкир не лупил. Башкир – вольный!

– Низовские были барские, их лупил бояр, – ответил Абкадыр. – Кто урока не справит. Да заводских...

Башкиры подсмеивались над Гурьяном, хотя и слыхали, что одного из самых грозных бояр он закинул под молот.

– Почем же вам за лес платят? – спросил Гурьян.

– Сосновое бревно – девять аршин длина, шестнадцать вершков толщина – двадцать копеек...

– Старший сын поступает служить на завод, – продолжал хозяин. – Будет полесовщиком, ему выдали фуражку, дадут оружие...

А Бикбай стал жаловаться, что поссорился с низовцами.

– Каждое лето я продавал Акинфию поляну...

Гурьян догадался, что Бикбай не продавал, а сдавал косить за плату. Когда-то Бикбай мечтал, что община выделит ему пай. Он добился этого и стал извлекать выгоды, сдавать землю в аренду.

– Сколько же ты брал с Акинфия?

– Да за осьмушку чая один год сдавал. А другой год за табак... Но вот беда. Нынче приехал землемер. Акинфий говорит, что там его земля, гонит меня...

– Да велика ли поляна?

– Не знаю...

– Сколько десятин? – спросил Гурьян.

– Косил он маленькую поляну. А занял земли много. Наверно, пять десятин или, может быть, десять, – ответил Бикбай.

Старик признался, что еще в прошлом году он «продал» поляну не только Акинфию, но и еще одному заводскому мужику и с того тоже получил пачку табака. Когда дело выяснилось, Акинфий рассердился, выгнал заводского соперника, подрался с Бикбаем, а нынче заявил землемеру, что земля всегда принадлежала ему. Бикбай пошел жаловаться. Он доказывал землемеру, что эта земля принадлежит общине, что он лишь часть своего пая сдавал.

Рассказы затянулись до глубокой ночи.

Утром Гурьян уезжал на завод.

– Ну, прощай, не балуй зря, – сказал он Могусюмке. – Если опять будут разговоры – слушай, на ус мотай, а сам не попадайся.

– А знаешь, что-то мне нехорошо сегодня, сердце мое болит, – прощаясь, сказал ему Могусюмка. И он улыбнулся доброй, кроткой улыбкой. Взор его был чист и полон грусти.

– Какая может быть беда?

– Не знаю. Может быть, полиция на заводе? Смотри, чтобы тебя не схватили. Сердце мое болит. Кажется, что я не увижу тебя...

– Бог с тобой! Бог милостив, вернусь жив и невредим.

– Скоро сабантуй, – сказал Могусюмка. – Возвращайся скорей.

– Гуляй без меня, если не дождешься.

Гурьян обнял Могусюмку и поцеловал его.

На завод ему хотелось, но речи Могусюма встревожили его. Он заметил вчера, как огорчили друга рассказы Бикбая.

– Ну, ничего, бог даст, вернусь скоро... Родня, поди, не очень меня ждет.

Гурьян уехал.

Вскоре он подъехал к гребню хребта, и чем ближе был пролом в гребне, тем больше думал Гурьян о заводе, о том, как его примут там родные, как он подъедет, можно ли осмелиться заехать к ним средь бела дня. Но родные уже не казались ему такими желанными, как в то время, когда смотрел он со степи на горы.

Пришло ему на миг в голову, не зря ли бросил Могусюмку, когда тот в таких раздумьях. Не вернуться ли? Гурьян решил с пути не возвращаться и на заводе не задерживаться.

***

Могусюмка, возвратившись в дом Абкадыра, задумался. Снова он вспомнил речи Рахима.

Вошел Абкадыр. Он с женой ездил доить кобылиц. Абкадыр веселый, с красным худым лицом, с кнутом в руках, в шерстяном чепане до пят.

– Сейчас встретил бояра Исхака, – сказал он.

Исхак жил под горой, с другой стороны ее. По словам хозяина, он уже перегнал табуны на летнюю кочевку, но зачем-то приезжал к себе домой.

Абкадыр рассказал, что у Исхака три дома, восемь табунов лошадей, баранов столько, что не сосчитать.

– Четыре жены! – сказал он, усмехаясь.

Не раз замечал Могусюмка, что в народе не любят тех, у кого по нескольку жен, смеются как над жадными дураками, которые хватают куски, а проглотить не могут.

Пришел Бикбай.

– А вы слышали, – спросил Могусюмка, – что появился странник с Востока?

– Нет.

– Собирает на магометанское государство и хочет подымать восстание против русских. Что вы думаете?

Дряблая шея Бикбая в глубокой сетке черных морщин дрогнула. Голова у него затряслась.

– Как это устроить государство? – заговорил Абкадыр. – Кто же будет царем? Ты? Или Курбан? Или наш бояр Исхак?

Башкиры выслушали Могусюмкины рассказы со вниманием, иногда переглядывались, насмешка являлась во взоре Абкадыра, страх в глазах Бикбая.

Во время разговора Абкадыр снял с гвоздя фуражку своего сына, повертел в руках, сдул пыль с козырька и бережно повесил на место и долго смотрел на нее снизу.

– Хорошая фуражка? – спросил он Могусюмку.

– Неплохая! – ответил башлык.

– А кобылицы уже доятся, уже трава в долинах есть, – заговорил Абкадыр, подымаясь. – Исхак у меня никак не может одну кобылу отнять. Он просит: продай... Хочешь, покажу тебе мою лучшую кобылу? А я Исхаку не уступаю!

Глава 21

САБАНТУЙ

Лето наступило.

Как-то сразу начались жаркие дни. Кумыс уже есть, хлеба посеяны.

Гурьян еще не вернулся. Башкиры переехали в летние жилища, в долину.

Могусюмка отправился с Бикбаем, Хибеткой и Абкадыром на древний праздник сабантуй.

Ярко зеленеет свежая трава и ярко горит солнце. Множество телег стоит длинными вереницами, и у каждой оглобли подняты вверх. Кажется местами, что это не степь а лес. Звенят боталы, играют гармони, толпы разнаряженных башкирок движутся во все стороны. Десятка два девушек с монистами на груди и на шее, взявшись под руки и голося бойкую плясовую, плывут среди расступившейся толпы, как по улице. Иногда пройдет богатая башкирка с закрытым лицом в сопровождении служанок.

В толпе Могусюмка встретил хабибулинского муллу.

– Я приехал, чтобы встретить тебя здесь. Рахим ждет тебя...

Мулла сказал, как найти Рахима.

«Но что-то Хурмат долго не возвращается?» – думал Могусюм.

***

Курбан-бай, потный от натуги, в черном сюртуке, при крахмальном воротничке и галстуке, и в тюбетейке, устанавливает фотографический аппарат напротив группы башкирских старшин.

Старшины – здоровые, рослые, один другого толще, некоторые с медалями, висящими на серебряных цепочках, как кресты у попов, одни в сюртуках, другие в халатах, а третьи и в том и в другом, – уселись и строго и упрямо уставились на аппарат.

Это люди отменно терпеливые, и они уже давно приготовились и не шелохнутся, но Курбан все не снимает. Стоит ему засунуть голову под черное покрывало, как является новая мысль, которую он не может тут же не высказать.

– Поднимите головы повыше, – волнуется Курбан-бай, выглядывая из-под черной тряпки. – Терпите! Долго надо ждать, тогда хорошо получится. Это редкий аппарат, не во всяком городе есть. Я его купил и привез на особой телеге осторожно. На сабантуе будет сам губернатор, – продолжает Курбан, – представим ему свидетельство процветания башкирского народа. Пусть увидит благоденствие мусульман под скипетром и державой его императорского величества государя Александра Николаевича. Сегодня русских много приехало, и дружество будет... Терпите, не шевелитесь! В городе даже деревяшки кладут под воротник, чтобы голова не валилась, когда снимают. Рожу подымите, я вам говорю! – вдруг с яростью кричит Курбан на одного из старшин. – Приготовиться надо! Теперь не шевелитесь! Долго терпите. Кто пошевелится, у того две-три головы будет.

Аппарат, привезенный Курбаном с большим трудом и предосторожностями, вызывает всеобщее удивление. Собралась толпа зрителей.

– Что это за махину поставили? – спрашивают люди.

Курбан купил аппарат на выставке в Нижнем Новгороде. Впервые он увидел подобную штуку в Оренбурге у губернатора, который и объяснил Курбану, как делается дагерротип.

– Это аппарат. Дагерротип делает, лицо снимает и плечи, и грудь, башку, – объясняет бай любопытным. – Очень дорого стоит. Из чужого государства! Немецкий аппарат.

Курбан – жох мужик, но он красноречив и склонен к фантазиям, чем отличается от других богачей. И будучи человеком деловым, он, осуществляя свои замыслы, придает им вид человеколюбия. Он грамотен по-русски и не чуждается ничего нового. Например, первым из башкир собирается завести локомобиль на прииске. Теперь купил фотографический аппарат и, как оказывается, тоже не зря, а чтобы представить губернатору полную картину благоденствия и процветания башкирского народа.

Он опять залез под тряпку и долго не вылезал на этот раз. Старшины не знали, как быть, и один из них, старый и почтенный, зевнул во весь рот, показывая желтые крепкие зубы.

– Готово! – объявил Курбан несколько смущенно.

Курбан долго не решался снимать и, наконец, снял, но смущался, не зная, хорошо ли получится, достойно ли – люди все же почтенные, хотя и бранил их, пока снимал.

Теперь, следуя замыслу, он хотел запечатлеть то уважение, которое башкирский народ питает к начальству. Он пригласил одного из урядников и заставил солидного и важного старшину сниматься с ним рядом, а сам опять полез под тряпку, опять, выглядывая из-под нее, философствовал и делал снимающимся наставления по-башкирски и по-русски, благо оба понимали и так и этак.

– Еще надо? – спрашивал его толстый старик старшина, готовый сидеть рядом с полицейским урядником сколько угодно.

– Надо, надо! – кричал Курбан.

– Ну давай! – говорил старшина.

– Давай, – соглашался подвыпивший полицейский.

Курбан желал снять такую сцену для губернатора, надеясь, что тот развеселится. Все же снимок будет показывать преданность башкир порядку и расположение власти к башкирам.

Праздник продолжался. Уже закончилась самая любопытная и длительная его часть: байга – скачки. Курбан жалел, что не мог сняться около своих коней, на которых мчались его сыновья в то время, как он сам, стоя в толпе, орал и махал руками, как простой башкирин. Уже били с завязанными глазами горшки, боролись, тянулись на веревках.

Теперь всюду слышались песни, курай и гармони наигрывали башкирские плясовые. Начиналась самая веселая часть праздника, когда каждый делает, что захочет.

Курбан вдруг увидел черного бородатого мужика.

– А ну иди сюда, Макарка, – позвал он требовательно, так, как это обычно делали чиновники.

– Почтеньице! – снял шапку мужик и поклонился баю, опасливо приближаясь. Он не любил встречаться с людьми, от которых зависел.

– Аппарат, – показывая коротким пальцем на покрытый черным ящик, сказал Курбан.

Макар глянул туда косо, еще не разобрав, в чем дело. Ему этот ящик показался страшноватым.

– Снимает! – продолжал бай. – Как ты не знаешь? Дагерротип получается! Карточка! Дагерротип, знаешь?

– Музыка играет? – спросил Макар.

– Какая музыка! Лицо твое снято будет.

– Мое лицо? – Макар обиделся.

– Да, лицо снимает.

– Как это снимает? Шкуру, что ль, сдирает? Уж уволь, – с сердцем ответил мужик.

– Не сдирает! Только, как рисует. Сиди – увидишь!

«Кто же это там меня срисует?» – подумал старовер, глядя на ящик.

– Прощения просим, – пробормотал он. – Прощения просим, – твердил он, кланяясь.

– Сейчас буду тебя снимать! – сказал бай. – Сядь! Сиди! А то худо будет! Ты слышишь, я приказываю!

Макар побледнел. Оставить свое лицо на чем-то, дать как-то снять себя, казалось ему величайшим грехом. Кто-то его срисует, а как – неведомо. Да и зачем все это? К добру ли?.. Но и отказать баю, которому он был должен и с земли которого кормился, не мог.

– Исай! – крикнул Макар хрипло.

Подошел другой старовер, русый.

– Ага, ага! – обрадовался Курбан. – Рядом становись. Еще вот Бикчентай Махмутович с вами снимется, – сказал он, кивая на толстого старшину.

Макар несколько успокоился: на миру и смерть красна.

И навели на староверов с подставки аппарат, и глянул на них глаз стеклянный.

– Э-э, так это шайтан нас рисует! – молвил Макар.

– Не бойтесь, тут все правильно, худого нет ничего, – говорил Курбан.

Староверы сидели ни живы ни мертвы.

«Правда, – думал Макар, – Курбан человек свой и вряд ли станет делать худое, все же он не городской! Но все же много ли он смыслит, могли ему подсунуть бог знает что, он и сам не ведает, что в аппарате черт... Шайтан! Вон мигает глазом, видно ведь!»

Макар не мог вынести всего ужаса своего положения.

– Эй!.. – взревел он, вскакивая. – Постой, Курбан!..

– Готово! – появился из-под тряпки бай, смущенный и счастливый.

У Макара сердце замерло. Он переглянулся с Исаем.

Подошли Авраамий, Моисей и Иаков – трое пожилых староверов. В Николаевке любили давать детям библейские имена. Один мужик даже спорил с попом, желая назвать сына Каином. Многие жители там Моисеевы, Абрамовы и Исаевы – коренные русские люди.

Трое бородатых мужиков с библейскими именами подошли к Макарке и Исаю.

– Что это? – спросил огромный Моисей, у которого сапоги, как кожаные башкирские ведра, нос как свекла и окладистая борода густа, мягка и нечесана, как скатанная шерсть.

Макар, как мог, объяснил. Бай добавил, показал аппарат, открыл тряпку.

– Нечистый! – категорически заявил Моисей.

– Шайтан, шайтан! – выпучив черные глаза, сказал Макар. – Я думал, музыка!

– Какой нечистый? Какой шайтан? Чего, дурак, болтаешь! – рассердился бай. – Зачем глупости болтаешь?

Тем сильней вспыхнул Курбан, что у него при упоминании о шайтане у самого ёкнуло сердце. Он толком не знал, как там все получается, отчего будет снимок, хотя и верил в науку. Он опасался, что темный народ подхватит, пожалуется муллам, и пойдут нести: мол, Курбан с шайтаном, что шайтан в ящике...

Курбан любил восточные стихи и даже сам сочинял. Красавицы в них были, как яркие звезды в небе, звезды были гордыми, герои – богаты и прекрасны и ходили в серебре и золоте. В каждой фразе упоминалось про что-нибудь сияющее серебром, золотом или что-нибудь походило на звезды. Он всегда говорил, что любит «деликатность». Теперь он полюбил науки.

Губернатор благоволил к нему, даже обещал переменить ему фамилию.

«Какая неаккуратность!» – думал бай. Очень уже хотелось ему представить снимки, показать, как башкиры любят начальство.

Макар тем временем подвыпил с горя, что попал в лапы шайтана. И тут он встретил Могусюма, который, сидя под телегой, учился играть на гармони.

– Эй, приятель! – подозвал его Могусюм и отложил гармонь.

Макар помнил поездку к Курбану и как Могусюм хлопотал. Но еще ярче – обиду, испытанную по дороге, когда Могусюмка упрекал его, что лес вырубили, и даже высказал подозрение, что мужики захотят со временем захватить землю обманом, отнять у башкир. И сейчас обида ожила с большой силой. Правда, потом Могусюм прискакал, хлопотал, но говорил не по-русски, по-своему. Бог знает, может что плел на нас. Макару еще пришло в голову, что условия, на которых снята земля, кабальные и виноват в этом Могусюм. В самом деле, приходилось платить дороговато. Макару и в голову не пришло, что Могусюмка цен на землю не знает по одному тому, что с арендой дела никогда не имел. По мнению Макара, Могусюмка поступил подло.

– Какой я тебе приятель? – с пьяной злобой ответил он башлыку. – Ты тот раз поехал, чтобы нам все испортить, да тебе не удалось. А теперь стал приятель!

– Ты что это? – удивленно спросил Могусюм.

– Поди! – грубо, толчком в грудь отстранил мужик Могусюма со своей дороги.

– Как? – холодно спросил Могусюм.

– Поди, поди, свиное ухо! – поддразнил Могусюма кто-то из подвыпивших парней, ватагой шедших мимо.

С полупьяными озорными лицами они насмешливо и дерзко озирались на незнакомого башкира.

Кто-то из них ударил Макара палкой, видно, приняв его по черной голове за башкирина. Мужик упал.

– Эй, наших бьют! – закричал Исай.

– Это же друг твой, ты разве не узнал? – пытался вразумить поднявшегося Макара старик Бикбай.

– Это мало важности! – отвечал тот. – Я помню, как он нам все дело хотел испортить. Кто его просил? Зависть его взяла! Видишь, как он меня ударил?

– Это не он!

– Нет, это он... Я видел сам! Он хотел убить меня...

В это время кто-то из парней здорово ударил палкой самого Бикбая.

На праздник съехалось множество богатых башкир, тут же собрались безземельные николаевцы, убежденные, что башкиры пасут баранов на черноземе и не дают пахать, что они хотя и бывшее военное сословие, но все в почете и с землей, и не работают, и все живут как казаки.

– Бей их! Ишь, брюхо наели, один другого здоровей...

Подошла толпа низовцев. Они не вмешивались, а подуськивали и николаевцев и башкир.

Бикбай заметил мельком в толпе низовцев своего обидчика Акинфия.

Видя, что началась драка и толпа валит прямо на него, Курбан, наклонившись и вобрав голову в плечи, выхватил пистолет.

– Не подходи к фотографическому аппарату! Стреляю! Всех стреляю.

– Стреляй! – размахивая оглоблей, вылез вперед огромный Моисей.

Курбан навел пистолет, но в это время Моисей, как бы играя в городки, пустил оглоблей в аппарат и сшиб его с подставки. А затем другой оглоблей хряснули по брюху самого бая.

Макар ударил учителя духовной школы.

– А, меня? Меня смеешь? – закричал тот с перекошенным от страха и гнева лицом. – Жаловаться буду! Императору! Закон! Не понимаешь закона!

А сам держал руки по швам, зная, что если сам не ударит, то не будет виноват.

Макар за такие угрозы дал ему по скуле.

– По роже? Какое имеешь право?

Бикбай же был человек простой, не знавший тонкостей и не рассуждавший про власть и законы. Он, не задумываясь, ткнул Макара в зубы своим кулачищем так, что тот опрокинулся навзничь. К тому же при виде Акинфия в толпе он обозлился не на шутку и все зло вложил в этот удар.

– Бей, бей их! – кричал кто-то из низовцев, отходя прочь.

***

Губернатору, подъехавшему с опозданием, показалось, что во всех концах табора танцуют. Но потом видно стало, что ломают телеги, бьют друг друга оглоблями.

– В плети их! – приказал генерал. «Как чувство вал я! – подумал он. – Хорошо, что взял конвой...»

Лупить нагайками! Есть ли на свете занятие приятней! С диким свистом, припав к седлам, помчались казаки на табор. Весь сабантуй пришел в ужас. Казачьи кони пластались в воздухе, перескакивая через телеги. Над толпой заработали нагайки.

Толкая вперед себя в кибитку бородатого Моисея, какой-то башкирин лез за ним с окровавленным лицом. Там уже прятались три хорошенькие башкирки и богатая толстая старуха татарка, усиленно закрывавшая лицо черной тряпкой.

В эту же кибитку влезли Могусюмка и Курбан. Бай дрожал от страха и прижимал к груди черный узел.

– Фотографический аппарат разбили, – дрожа, бормотал бай. И тут же он добавил, тяжело дыша и подняв многозначительно палец: – Дагерротип цел будет...

Моисей рад был, что хоть аппарат удалось уничтожить.

– Всех лупят подряд! – заскочил в кибитку Хибет.

Хибетка радовался, что казаки не делают разницы, бьют всех и все одинаково прячутся и убегают.

– Сразу все помирились! – заметил по-башкирски Моисей.

Мгновение было молчание, а потом все недружно засмеялись.

– А это чья кибитка? Богатая, хорошая, – заметил Могусюм, на которого, кажется, нашло хорошее настроение.

– Эта? – не узнавая, где он, ответил бай. – Эй, да это моя кибитка! – удивленно воскликнул он.

И только теперь признал он Могусюма.

– Как я рад вас видеть, почтенный! – Он был поражен. Оказывается, Могусюм опять появился в здешних местах, давно его не было. Курбан испугался поначалу, но подумал, что он чист перед Могусюмкой.

– Как живете, уважаемый? – спросил Могусюм, приглядевшись к Курбан-баю.

– Благодарю.

– Как дети?

– Учатся.

– Как ваш отец?

– Здоров.

– Мне с вами надобно серьезно поговорить.

– Пожалуйста. Очень рад буду. Я обязательно исполню любую вашу просьбу.

Могусюмка намеревался поговорить с Курбаном о том, что низовцы отнимают поляну у Бикбая. Курбан – богач, мог помочь Бикбаю. Исхак его друг, и Акинфия он знает.

Какой-то казак заглянул в кибитку.

– Ты чего? – грубо спросил его бай, готовый, в свою очередь, сорвать зло на казаке, выставляя брюхо и грудь в медалях.

– Порядка наводим! – отступивши, по-русски ответил тот.

– Пшел прочь, дурак!

– Можно выходить, – учтиво сказал казак по-башкирски.

Вечером в толпе к Могусюму подошел рослый красавец в старом бешмете.

– Наконец-то! Ты откуда? – обрадовался башлык.

– Я тебя ищу, – тихо сказал Хурмат. – Только что прискакал. Был в Шигаевой и сюда скорей поехал. Есть к тебе важное дело. Я узнал много нового... Далеко ездил...

Могусюмка был настороже. Он опасался, что его теперь могут схватить. С губернатором прибыли казаки и полицейские. Он намеревался убраться сегодня же.

– Пойдем отсюда.

Друзья вышли из толпы, сели на коней и рысцой поехали.

– Я следил за Рахимом, как ты велел... Он поехал на юг. Был я и у Темирбулатова. Я видел там Зейнап...

Могусюмка быстро повернулся в седле.

– Кого, ты сказал, увидел? – стараясь быть спокойным, переспросил он. Глаза его узкие сощурились.

– Зейнап.

– Где же она? – стараясь подавить волнение, спросил башлык.

– В Юнусове, живет у богача Темирбулатова.

Могусюмка вздрогнул.

– Она жена богача?

– Да...

Хурмат стал рассказывать, как он был в Юнусове, как случайно увидел Зейнап, он с ней не говорил: она его не видела.

– Ее муж не знает, что она была твоей невестой.

– А откуда ты об этом узнал? – с подозрением спросил башлык.

– С ней бабушка Гильминиса. Она мне все рассказала.

– Бегим знает?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю