Текст книги "Казнить нельзя помиловать"

Автор книги: Николай Наседкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Третий опус Фирсова назывался "Открытое письмо к стилягам" и занимал целый разворот газеты. Аллах великий, где же это он нынче стиляг отыскал?.. Следователь пробежал статью по диагонали: "Вы предаете идеалы коммунизма!.. Рoковая музыка – это страшный ядовитый наркотик, который губит ваши души!.. Не смейте позорить звание комсомольца!.. Нам не по пути!.."

М-да-а... Родион Федорович захлопнул подшивку "Комсомольского вымпела" и пошел мыть руки. Мыл он их тщательно, с мылом. Одна версия – о политических и идеологических мотивах убийства отпадала решительно. Областная молодежная газета опасности для врагов перестройки не представляла...

* * *

Карамазов наскоро перекусил в ближайшем кафе и, мучаясь изжогой, пешком отправился к дому Фирсовых.

Идти всего ничего, минут десять. Город Баранов вообще компактен: его из конца в конец, вдоль и поперек можно пробежать обычным деловым шагом за час-полтора. Разумеется – центр. Ибо Баранов, как и все старинные российские города, окружен зарослями пригородов – хатами, садами, огородами...

У подъезда уже томилась довольно внушительная толпа. Сразу понятно хоронили человека не из последних. Не менее десятка венков пестрело у стены дома, вдоль оградки скверика. В руках многих людей пламенели и белели цветы. Несмотря на скорбность момента и печать грустной торжественности, над толпой стоял оживленный говор. Люди уже нетерпеливо поглядывали на часы: солнце висело в зените и палило нещадно. Да и, видимо, кое у кого заканчивалось обеденное время. Некоторые окна большого нового дома зияли провалами раскрытых створок, и вниз свешивались головы любопытствующих фирсовских соседей.

Рядом с Карамазовым оказался словоохотливый дедок, он знал всех и вся. Дед представился молодым поэтом, членом литературного объединения "Семицветик" при редакции "Комсомольского вымпела". Фамилию его Родион Федорович не расслышал, а переспрашивать не стал. Этот седобородый начинающий поэт ввел следователя в курс дела. Виновника скорбного торжества еще, оказывается, нет. Его подвезут около часу дня, в дом заносить не будут ("Сами понимаете, мил-человек, – дух больно тяжелый..."). На улице состоится траурный митинг, а потом, кто пожелает, – в автобусах на кладбище.

Карамазов извинился, отошел к автомату, позвонил в управление и заказал машину ровно на половину второго. Затем он снова отыскал во все увеличивающейся толпе болтливого члена "Семицветика". Тот, польщенный таким вниманием, начал с воодушевлением представлять заочно собеседнику именитых людей, оказавшихся здесь.

– Во-о-он те вон, мил-человек, с животами, это – писатели, наши самые крупные прозаики: Карасин, Алевтинин и Савченко. Очень маститые! А животики, мил-человек, это у них профессиональное – для солидности.

А в стороне от них, во-о-он тот вон, косится и весь пиджак в орденах, это самый главный барановский поэт Сидор Бучин. Его поэмы, мил-человек, покойный Валентин Васильевич Фирсов все до единой в "Комсомольском вымпеле" печатал. Последнюю так перед самой своей нелепой кончиной тиснул, "Дерзай, комсомольское племя!" – название такое... Не имели счастия прочесть?

Карамазов поэму эту всего час тому назад лицезрел, когда перелистывал подшивку молодёжки, поэтому утвердительно кивнул головой, стараясь придать лицу не очень кислое выражение.

– Претрескучая, скажу вам, вещь! – неожиданно резюмировал седовласый поэт. – Бучин выдохся еще двадцать лет назад, однако, вот – печатают, публикуют... А тут за два года, мил-человек, – шесть строк... Всего шесть! Да и то в многотиражной газете "Болванка" завода легкого литья...

Старичок, судя по всему, ущемил свою любимую бородавку и намеревался всласть поплакаться в жилетку Родиону Федоровичу, поэтому следователь довольно решительно перебил обиженного питомца молодежного литобьединения:

– Скажите, а еще писатели здесь есть?

– Настоящих, мил-человек, нету. Они в Будённовск отправились. Присутствуют еще члены "Семицветика" – так, молодежь несерьезная, все с апломбом, с амбициями... А в Будённовске ведь седни тоже похороны, мил-человек, и вот там погребают истинного писателя, хотя он и не имел счастия состоять в Союзе писателей Советского Союза – а был достоин..

– Вы Крючкова имеете в виду?

– Его, мил-человек, его самого. Вы его знаете? Читали?

– Да, конечно, – совершенно искренне ответил Карамазов. – Мне его рассказы очень нравились.

– А вы говорите! – почему-то с укором констатировал непризнанный поэт, – Вот его жаль так жаль!..

– А это кто? Вот тот, солидный, важный такой, с папочкой? – перебил разговор на другое Родион Федорович.

– Этот? Это, мил-человек, есть сам первый секретарь областного комитета Ленинского комсомола товарищ Тюбетов.

– А скажите, нет ли здесь кого-нибудь из редакции "Комсомольского вымпела"?

– Как не быть, мил-человек, вон они всей кучей и стоят, рядышком: момент такой, а то ведь они страсть как друг дружку не любят. А уж Фирсова, упокой его душу, очень уж не уважали многие из них... А щас, глянь ты, мил-человек, даже плачет – кто это? А-а-а, это их ведущее перо Полина Дрель. Она, мил-человек, командует у них отделом комсомольских будней и такие статьи выдает об этих самых буднях, что ажно слезу вышибает... Плачет, голубушка, Валентин Васильевич-то ее ценил, повышал по службе.

А вот этот, впереди всех, лупоглазый шибко, в галстуке, это, мил-человек, заместитель редактора Свист. Видите, видите, лицо довольное надеется редактором теперь стать. Повезло человеку!..

"Ну и фамилии у них – Дрель, Свист", – подумал про себя старший лейтенант, а вслух спросил:

– А Клушина нет среди них?

– Вон и Клушин стоит – черненький, с усиками, на халдыбека похож. Хороший парень, скажу я вам, мил-человек. Уж как его Фирсов грыз – он таких страсть не любил. Губит себя Саша в этой газетенке, ох губит!..

Вдруг по толпе пробежало волнение, гомон усилился. Родион Федорович подумал, что приехал катафалк, но оказалось, волнение вызвано живым человеком. От черной "Волги" к подъезду приближался седоватый мужчина в очках с уверенным властным выражением на лице. Был он Карамазову смутно знаком своим стандартным сановным обликом.

– Анатолий Лукич Быков – секретарь обкома, – пискнул дедок.

"Ого! Какое уважение Фирсову!.."

И тут же словно ждали этого момента, подвезли покойного. Медью заныл и застонал оркестр. Закрытый и, вероятно, двойной гроб, обитый ярко-красным плюшем, выгрузили из автобуса-катафалка и установили на двух табуретках. Толпа сгрудилась, обряд начался. Запылали траурные речи, посыпались торжественные словеса: "Безвременно... выражал эпоху... в первых рядах перестройки... истинный коммунист... талантливый писатель... славный продолжатель традиций Аксакова и Сабанеева... опытный редактор... острый журналист... большая потеря..."

Карамазов почти не вслушивался в то, что говорят. Он рассматривал людей. Видел скорбное, но сухое лицо Анны Андреевны и зареванные опухшие мордашки маленьких Фирсовых. Узнал он брата Анны Андреевны, очень похожего на нее, – майора с голубыми погонами. Рядом стояла их мать, а значит – теща Фирсова. У рта – платочек, но промокать им тоже нечего...

Карамазову ни разу в жизни не приходилось хоронить родных и близких, но он смутно предполагал, что над гробом, если хоронишь действительно кровно родного, дорогого и единственного – забудешь совершенно обо всем: об окружающих людях, о своей внешности... В подобном состоянии над гробом Фирсова находилась разве что старшая его дочь, подросток лет 10-11. Она захлебывалась слезами и все вскрикивала:

– Ой, папочка!.. Ой, да папочка!..

Все остальные себя помнили и соблюдали приличия.

Следователь переводил внимательный взгляд с лица на лицо и упорно думал: "Здесь ли убийцы?" Он, само собой, не надеялся вот так сразу вычислить преступников, но и время зря не терял – Валентин Васильевич Фирсов становился для него все понятнее...

Не дожидаясь окончания церемонии, Родион Федорович отыскал среди множества машин свой уазик и помчался к дому Куприковых. Но уже опоздал.

Тогда он приказал водителю гнать на новое загородное кладбище. Туда они поспели к тому моменту, когда гроб, обитый красным ситцем, вносили в ворота последней обители рядовых граждан областного центра. Впереди несли три веночка, следом четверо парней влачили забитый гроб, за ним следовала небольшая группа людей. Карамазов прошел за ворота последним.

Мать Юлии, как только установили у разверстой могилы гроб, пала на крышку, обхватила страшную домовину с останками своей дочери и зашлась в тоскливом вое. На мгновение она вроде бы чуть успокаивалась и начинала связно причитать:

– Да как же мне бы поглядеть бы на тебя-а-а!.. Да на кого же ты оставила меня, ясонька ты моя не...наг...ляд...на...я-а-а-а!..

И опять, бедная, срывалась в жуткий нечеловеческий вой. Муж ее, отец Юлии, сгорбленный и седой, трогал жену за плечо рукой, пытаясь успокоить, поддержать, а сам то и дело тыльной стороной другой ладони утирал глаза. На кончике длинного уса у него сверкала капелька скатившейся слезы. Несколько девушек и один парень плакали навзрыд...

Карамазов не выдержал, развернулся и резким шагом почти побежал к машине. Он, не знавший никогда матери, не мог выносить материнских слез.

– Сволочи!.. Гады!.. Ублюдки!.. – ругался он в такт шагу. Следователя охватила дрожь ненависти и нетерпения.

Теперь, он знал, не будет ему покоя и ровного сна, пока он не отыщет подонков-убийц и не заставит их заглянуть в глаза матери Юлии Куприковой, прожившей на свете всего девятнадцать лет.

5. Таинственный мир

В Доме печати, серой бетонной коробке казарменного типа, стоящей на пыльной загазованной и шумной улице, Карамазову раньше бывать не приходилось.

Он прошел три первых этажа, где располагалась редакция главной областной газеты "Барановская правда", из конца в конец, пока на четвертом этаже не обнаружил табличку на двери 42-го – вот совпадение! – кабинета "Зав. отделом политагигации Клушин А. А.". Родион Федорович понял, что попал уже в зону молодежной редакции.

Клушин сидел на месте. Вернее, не сидел, а ходил по кабинету, совсем как Карамазов у себя на работе. Следователь представился, сел в кресло и огляделся. Он привык по рабочему месту составлять о новом для себя человеке предварительное впечатление. Кабинетик заведующего политагитацией областной молодежной газеты даже Карамазова, привыкшего к своей каморке, поразили размерами – по диагонали шагов пять, не больше. Но идеальный порядок и уют скрашивали тесноту. Двухтумбовый стол с настольным календарем и аккуратной стопкой бумаг, журнальный столик с подшивками "Комсомольского вымпела" и "Литературной России", два легких кресла, шкаф с журналами и пенал для одежды – вот и вся мебель. Стены закрывали карты мира, страны, области и города. Висел рекламный календарь с прельстительной Еленой Цыплаковой...

Карамазов ожидал увидеть в редакционном кабинете всякие пишущие машинки, диктофоны, компьютеры – ничего подобного не обнаружилось: на столе Клушина стояли два телефона допотопного образца, в руках он вертел шариковую копеечную ручку. Всё как у самого Карамазова в кабинете, только сейфа не хватает.

"Да-а-а, небогато", – подытожил следователь и перевел взгляд на хозяина цитадели политагитации. Тот выжидающе и настороженно смотрел на незванного гостя. Старший лейтенант вдруг вспомнил, как Клушин писал в одной из недавних статей: "Не пора ли милиции усвоить, что народ, который она пытается "не пущать", ее кормит?.."

– Этот, как его? Александр Александрович, я хочу поговорить с вами о Фирсове, – начал Карамазов.

– Это будет допрос? – поморщился журналист.

– Это будет интервью, – улыбнулся следователь. Клушин улыбнулся в ответ и заметно расслабился.

– Мне интересно ваше мнение о бывшем редакторе.

– А почему именно мое?

– Ну, не только ваше, я просто решил с вас начать. Да и остальных, как я понял, нет в редакции?..

– Да, я дежурю, и Свист здесь – он исполняет обязанности редактора. Остальные – на поминках.

– Значит, уважали и любили Фирсова?

Клушин иронично хмыкнул:

– Ну, я бы так не сказал. На похороны и к незнакомым людям многие любят ходить, а уж к своему начальнику... Да притом, в наше время выпить на дармовщинку – кто откажется?

– Вы, я вижу, здорово-таки недолюбливали покойника?

– А за что я должен его любить? Хотя о мертвых и не принято говорить плохо, но Фирсов – это мое твердое убеждение – очень непорядочное дерьмо!

"А разве бывает – порядочное дерьмо?" – удивился про себя следователь, но отвлекаться не стал.

– Чем же он вам так досадил?

Завполитагитацией опять сморщился, словно раскусил горький огурец, и махнул рукой.

– Да всего не расскажешь! Многим...

– Но всё-таки?

– Да с самого начала... Я ведь Московский университет кончал, в 84-м... И вот перед распределением сижу как-то в своей комнате в общежитии и выбираю – куда поехать? Неплохие предложения имелись из Ростова, из Краснодара – в молодежные газеты приглашали. Но и там, и там жилье скоро не обещают.

Вдруг звонок в дверь, открываю – человек с бабьим, длинным лицом, в галстуке: я, говорит, редактор молодёжки из Баранова – Валентин Фирсов. Пришел с предложением...

Ну, короче, сосватал он меня – наобещал златые горы: сразу старшим корреспондентом, писать только о культуре и, главное, кровь у него из носу, а отдельную однокомнатную квартиру он мне в первый же год выбьет. Я еще уточнил: я ведь холостой. Ничего, поёт, и холостому отдельная квартира – нет проблем. Это, говорит, наш вопрос.

И как я поддался на удочку, до сих пор не пойму! Ведь видел же его глаза... Да что там говорить – студент лопоухий! Ладно, распределяюсь в Баранов, приезжаю. И в первый же день чую неладное: что за оказия? В Москве мы с ним на "ты": "Валентин – Саша", а тут с первой же минуты вдруг на "вы" ко мне, "Александр Александрович"... Присмотрелся, а они все в редакции выкают ему, а он – им. Вот это, думаю, комсомольско-молодежный коллектив! А главное – зачем в Москве-то лицемерил?

Дальше – больше. Оформляют меня простым корреспондентом. Почему – не старшим? Разница все же в 25 рубликов. Да понимаете, Александр Александрович (Клушин изобразил вихляющегося Фирсова), нас в коллективе неправильно поймут, вы поработайте, покажите себя...

Но окончательно я понял, что подло облапошен, когда узнал – в редакции две молодые семьи ждут квартиры, а их дают на молодежную газету по одной раз в три-четыре года. Одна семья потом уволилась, так Огурец – мы его зовем так – из районов завербовал двух ребят семейных и каждому опять обещал по квартире...

– Где же вы живете? – поинтересовался Карамазов.

– В общаге рабочей, комната на три человека – теснота, сырость... Всё порываюсь уехать куда-нибудь к чертям собачьим, да волынку тяну.

– А теперь, видимо, многое изменится?

– Почему?.. Ах, это... Нет, что вы, наш Свист, можно сказать, выученик и точная копия Фирсова, даже еще гаже – тот был просто глуповат, подловат и непорядочен, а этот непорядочен да еще и озлоблен, глаза скоро от бешенства лопнут.

– Да-а-а, – задумчиво протянул следователь, достал из дипломата свой резиновый бублик и начал его машинально терзать. – Александр, скажите, а как остальные сотрудники к Фирсову относились?

– Ну, это лучше у них спросить. В целом же скажу: по-моему, его никто в коллективе не любил. Да он и не искал любви – с первого же дня, как мне рассказывали, только приехал из своей деревни, так и установил конституцию: он-де начальник, а они – подчиненные...

– А как редактор что он из себя представлял?

– Ничего. Вы газету нашу почитайте – стыдобушка. Верите ли, стыдно людям признаваться, что в "Комсомольском вымпеле" работаешь. Помню, в первые дни я написал материал о тунеядцах и поставил заголовок "Безработные" – в кавычках, разумеется. Так что было! Он весь бледный при закрытых дверях убеждал меня, что проявилась моя политическая неграмотность, незрелость, что к советскому человеку ни в коем случае нельзя применять слово "безработный". Другой раз он пришел в ужас от слова "мафия" в моей статье. А упоминалась, между прочим, итальянская мафия. Нет, нет, что вы, Александр Александрович (Клушин опять начал передразнивать), как можно в советской молодежной газете такое слово употреблять?!

Вы знаете что, – прервал сам себя Клушин, – я, так и быть, лучше дам вам мои записи посмотреть. Я, когда Фирсов очень уж меня бесил, в записной книжке его фортели помечал. Всё мечтал как-нибудь на собрании или с глазу на глаз всё ему выложить, напомнить, чтобы лицемерить в конце концов перестал. Да характеру не хватало. А теперь вот – не придется... Вы посмотрите, да я ее, наверное, выкину.

Следователь взял записную книжечку с крупной надписью на светло-коричневой обложке – "Занозы". Внутри под числами, как в дневнике, теснились короткие записи:

"24 июля 1985 г. Водитель чувствует себя плохо – температура. Баклажан заставил везти себя на узловую станцию за 100 км – встречать свою жену с поезда. Вернулись поздно. Водителю совсем плохо, ночью вызвали "скорую". У самого в гараже стоит "Москвич" с полным баком бесплатного бензина (сам водитель ему заливал)...

30 июля 1985 г. После планерки по внутреннему вызывает. Захожу.

– А. А., почему вы позволяете себе появляться на рабочем месте в подобном виде?

– В каком? Не понимаю...

– Вот так, да? Не понимаете? Как вы могли появиться в Доме печати в майке?! Вы позорите звание журналиста! Работника идеологического фронта!.. И т. д.

На мне – новенькая приличная майка с рукавами до локтей и портретом Аллы Пугачевой.

– Идите переоденьтесь!

– Не вижу надобности.

– Вот так, да? Хорошо, это – наш вопрос!

Через полчаса – заседание редколлегии, разбор моего персонального дела...

2 сентября 1986 г. Большая планерка. Огурец – с нажимом заведующему отделом спорта и ГАИ:

– Тему не можете найти? Вот так, да? Думать надо! Вот вам острая тема: проведите рейд по дачам – сколько там служебных машин увидите. Чем не тема?

Все в легком шоке. Всем отлично известно, что Огурец на редакционном уазике не только на дачу ездит, но и в родной район за сто двадцать километров, и на рыбалку...

14 августа 1987 г. Собрание.

Я: – Каждый раз редактор обвиняет нас в том, что мало в газете острых проблемных материалов. Ну хотя бы один раз сам редактор написал бы проблемный злободневный материал – показал, как это делается.

Огурец: – Вот так, да? Это, А. А., – мой вопрос! Вот будете редактором, тогда и устанавливайте свои порядки...

19 августа 1987 г. Выживает Валю из редакции. Накануне она должна была взять материал из пионерлагеря. Вдруг собирается редколлегия.

Огурец: – Товарищи! Случай беспрецедентный! Вчера корреспондент (называет Валю) грубо нарушила трудовую дисциплину – она совершила после обеда прогул.

Валя вспыхивает, теряется, для нее – гром с ясного неба.

– Я не понимаю... Я была в пионерском лагере, в "Ласточке"... Взяла материал, уже дописываю, сейчас на машинку отдам...

Огурец: – Вот так, да? Вы, голубушка, когда врать отучитесь? Вы в "Ласточке" находились всего полтора часа: с двух до половины четвертого. А наш рабочий день, как вам известно, до половины шестого. Я сегодня утром побывал в пионерлагере – вот письменные подтверждения старшей пионервожатой и девочек из второго отряда...

Я вызываю огонь на себя:

– А вам не кажется, В. В., что вы позорите газету, собирая подобные бумажки? Как же после этого к корреспондентам пионеры относиться будут? Это – во-первых. А, во-вторых, два часа это не прогул, прогулом считается когда не менее четырех часов. И вы это отлично знаете.

– Вот так, да?..

Всё же Вале влепили устный выговор...

19 июля 1988 г. Планерка затянулась. Машинистка всего одна, другая болеет. Груда материалов срочных – в номер. Машинистка же по приказу Огурца печатает его рукопись "побасок" про рыбалку для издательства – в двух экземплярах, без единой опечатки. Я дежурю: придется сидеть сегодня до полночи..."

Читая записи, Карамазов всё полнее узнавал Фирсова и, одновременно, многое узнавал о Клушине. Парень этот определенно ему нравился.

– Да-а-а... – посочувствовал Карамазов, возвращая книжечку, – жилось вам здесь весело... А я, если откровенно, думал, что в редакциях все друг с другом стихами общаются...

Он засмеялся и неожиданно спросил:

– Александр, а как ты к выпивке относишься?

Журналист удивленно на следователя воззрился, но, видимо, дружеское "ты" и тон расположили его к откровенности.

– Это – вопрос или предложение?

– Ха-ха!.. Пока – вопрос...

– Вообще-то в общество трезвости не вступал и вступать пока не собираюсь.

– А как к этому относился редактор?

– Тут у него – пунктик: сам вступил и на нас давил, заставлял вступать. В молодости, еще до этого дурацкого указа 85-го года, ох и попортил я ему кровушки. Я, когда понял, что он меня одурачил с квартирой, махнул на всё рукой и начал жить беспечно. А тогда, кстати, все в редакции, кроме него, на работе пили. Так вот, Фирсова больше всего поражало и бесило, что я не скрываюсь. Другие ребята клюкнут и-с глаз долой или зажуют чем-нибудь, а я считал унизительным скрываться. Выпил так выпил! Тем более, что норму все мы знали, границ не переходили. Умора просто... Заходишь, бывало, после обеда к нему в кабинет по делу. Он начинает носом водить и посматривать подозрительно. Потом заволнуется, засуетится, примется книги на столе перекладывать.

– Александр Александрович, мне кажется, вы нарушили трудовую дисциплину...

– Никакой, – отвечаю, – дисциплины я не нарушал, а выпил за обедом бутылку пива. Если в буфете продают пиво, почему его нельзя пить?

А у нас, и правда, тогда в столовой Дома печати спокойно пиво продавали. И вот тут Фирсов багровел, начинал сопеть и хрипеть:

– Вот так, да? Вот так, да? Да как вы посмели после этого в кабинет редактора зайти?

Его почему-то вот это особенно и возмущало, что я не скрываюсь и не боюсь его...

Но в последнее время я посерьезнел, и время изменилось – поводов уже ему не давал. Самое интересное, я знаю мужиков, которые с ним учились в институте и раньше знали, говорят, он веселее был, в компании от стакана не отказывался. Да и сейчас слухи ходят о каких-то рыбалках с попойками, оргиями...

Впрочем, это уже в его стиле – слухи, сплетни собирать. Ну его к шутам собачьим!

– Скажите, –  следователь,  опять  переходя почему-то на "вы", длинно посмотрел Клушину в глаза, – а у вас лично никогда не возникала мысль убить Фирсова?

– Вот это интересно! – слегка оторопел журналист. – Это вы каждого, с кем разговариваете, подозреваете?.. А впрочем, вы знаете... Вы знаете, если по правде, то была такая мысль. Да, да! Иногда, бывало, до того, он меня своей тупостью и подловатостью взбесит, что вот бегаю по своей конуре, кулаки сжимаю, сердце колотится... Думаю: эх, войти бы сейчас да стулом его по длинной голове или из пистолета – бах! бах!..

Клушин разгорячился, проговорил всё это нервно, как-то вглядываясь внутрь себя, видимо, все это представляя въяве. Потом взглянул на старшего лейтенанта, расслабился, усмехнулся.

– Фантазии... Я в своей жизни даже курицы не убил, это во-первых. А во-вторых, никогда бы не стал о такое дерьмо руки пачкать. Тем более, когда узнал, что он еще и с девочками баловался. Какая мразь! Я даже рад, что его убили...

– Ну, тут ты, Саша, не прав, – поморщился Карамазов. – Смерти никому желать нельзя...

– Может, вы и правы, но мне кажется, что из-за таких вот фарисеев, рвущихся и прорывающихся к власти, мы все и тонем в болоте...

* * *

Карамазов пошел почти через весь город пешком в управление.

Центральная улица Баранова – Советская – бурлила и кипела. На всех остановках собрались толпы отупевших от трудового дня горожан. Они терпеливо и не очень ждали автобусы и троллейбусы, с криками и толкотней втискивались в них, вдыхая концентрированные пары пота и перегаров, тряслись несколько остановок, чтобы сэкономить для чего-то несколько жалких минут. Для чего? Куда торопятся? Почему не живут?..

Особенно Карамазова удивляли дородные женщины и оплывшие жиром мужчины. Им бы, оторвав зады от своих служебных кресел и стульев, пройтись пешком по такой чудесной погоде, размяться, но нет – рвутся в железные коробки на колесах, вальяжно расщеперившись, покачиваются в легковушках.

Однажды Карамазов, будучи слегка подшофе, шел по Коммунистической улице. Из кондитерского магазина вывалились две тетехи в пуленепробиваемых атласных бюстгальтерах, просвечивающих сквозь кофты, закосолапили рядом с ним и, с хрустом развернув по шоколадке, принялись смачно хрупать. Родион Федорович не выдержал и с возмущением упрекнул:

– Что же вы делаете? Ведь на вас и так уже одежда трещит!..

Дамочки враз окрысились:

– А тебе чего? А ну вали отсюда, хамлюга! Еще оскорбляет!..

На них начали оборачиваться.

– Это я оскорбляю? – зло и одновременно весело изумился Карамазов. – Да это вы оскорбляете мое эстетическое чувство своими телесами!..

Вспомнив это, Родион Федорович вдруг подумал, что Клушин, наверное, тоже не любит расплывшихся жирных людей с самоуверенным наглым взглядом...

В свой кабинет Карамазов вошел, когда по радио пропикало шесть часов вечера. И в ту же секунду раздалась трель телефона. Звонил Шишов.

– Родион? Полдня звоню. Слушай сюда. Важные новости. На похоронах Быков был.

– Быков? И там? – вскрикнул Карамазов.

– Не перебивай. Я заинтересовался. Стал вдову расспрашивать. Хотел завтра. Оказывается: Крючков, Быков, наш Ивановский и твой Фирсов – вместе рыбачили.

Было слышно, как Николай, выпалив эту длинноватую для себя фразу, перевел дух.

– В ту ночь тоже вместе. Когда палец.

– Тю-тю-тю-у-у-у!.. – присвистнул Карамазов. – Вот это новость! Ладно, вечером подробнее расскажешь. Я уже бегу на вокзал.

Он промчался мимо магазина "Нептун", даже не повернув головы.

6. Две семьи

На следующее утро старший лейтенант Карамазов, предварительно позвонив, отправился к Фирсовым.

Открыла ему Анна Андреевна. Она сразу объяснила, что мешать им никто не будет – дети у бабушки. Родион Федорович ожидал увидеть в квартире следы вчерашних поминок, но не увидел – чистота и покой. Он вспомнил, что дедок-поэт упоминал о кафе "Рябинка".

"Странные похороны, – мелькнуло в голове, – гроб в дом не заносится, поминки – на стороне..."

Следователь заранее предположил, помня вчерашнее, что слез он увидит мало или не увидит вовсе. Так и случилось. Анна Андреевна на вопросы отвечала охотно, деловито, ей словно хотелось поскорей развязаться с прошлым, забыть его.

"Она, наверное, думает, что впереди еще целая жизнь. А ведь ей уже под пятьдесят... Она еще не понимает, какое жуткое одиночество ее ждет, размышлял Карамазов, пока хозяйка готовила на кухне кофе. И вдруг неожиданный зигзаг в мыслях: – А сам-то что делаю? Без Марины разве проживу?.."

Из разговора с Анной Андреевной узнал он очень многое о Валентине Васильевиче Фирсове и его жизни. Особенно заинтересовал следователя денежный вопрос. Когда Фирсов пришел из армии, он, оказывается, перетащил овдовевшего отца к себе в райцентр. Дом в Нахаловке удалось продать за двенадцать тысяч, а в райцентре он купил себе и отцу домик поскромнее – за четыре. В то же время он завладел "Москвичом" отца – тот стал всерьез попивать. А в прошлом году Валентин Васильевич перевез совсем одряхлевшего папашу в Баранов, продав в райцентре дом уже за восемь тысчонок, а здесь купив избушку на окраине опять за четыре. "Москвич" ему удалось продать тоже выгодно, так что на "Ладушку" добавил всего три куска.

А позавчера, узнав о смерти мужа, Анна Андреевна обнаружила совершенно случайно, разумеется – его вторую сберегательную книжку с шестнадцатью тысячами рубликов. Она поняла, что от отца Фирсова остались отнюдь не жалкие три тысчонки, как уверял ее супруг...

– Простите за неделикатный вопрос... Эти шестнадцать тысяч и стали причиной того, что вы изменили решение насчет похорон?

– Да! – с вызовом ответила вдова. – Он оказался вдвойне подлецом, но зато обеспечил меня на несколько лет, поэтому я и решила схоронить его по-людски.

– Скажите, Анна Андреевна, а раньше муж изменял вам?

– По-серьезному – нет.

– Что значит – по-серьезному?

Фирсова раздраженно отхлебнула уже остывший кофе, оттолкнула чашку.

– Ну неужели непонятно? По-серьезному, значит – влюбляться, терять голову, творить глупости. Он же жутко трясся за свою карьеру. У них ведь насчет морального облика строгости ужасные. Сами все блядуны и пьяницы, но втихомолку, чтоб не на виду. У них случай вон был: человек с женой развелся, просто развелся и все, а его редактором газеты из-за этого не утвердили... А мой Валентин Васильевич уже в обком партии метил, в "Белый дом", так что порывы свои сдерживал. Было, конечно, у него рыльце в пушку – с рыбалки, бывало, опухший приезжал, измотанный, опустошенный... Вы понимаете? Догадаться нетрудно было, да доказать нелегко. Раз только я уж больно подозрительные пятна у него на шее и груди заметила, спросила – да просто, объяснил, боролись там в шутку, вот и синяки. А я что, дура, что ли, засосы от синяков не отличу? И раз еще полезла я зачем-то в рюкзак перед рыбалкой, смотрю – в кармашке резинки припасены...

– Какие резинки?

– Ну – презервативы, неужели непонятно! А это, говорит, мы в них наживку храним, дескать удобно очень...

Карамазов смущенно мдакнул и, вспомнив просьбу Шишова, перевел разговор в более деловое русло.

– А когда ваш муж последний раз ездил на рыбалку?

– Да они обычно с субботы на воскресенье ездили, значит... значит, 16 июля.

– А с кем?..

Анна Андреевна знала Виктора Крючкова только понаслышке – в доме у Фирсовых он никогда не появлялся. Ивановского видела мельком раз или два. А вот Анатолия Лукича Быкова, конечно же, знала отлично и даже гордилась, что муж водит такую важную дружбу. Только ее поражала, или, лучше сказать, смущала мысль, что, ежели ее Фирсов порой развлекался на рыбалке, то, выходит, и Быков – тоже? Невероятно!..

Карамазов слушал женщину внимательно и выбирал удобный момент для того, чтобы применить излюбленную следовательскую методу – огорошить собеседника неожиданным вопросом. Наконец такой момент, по его мнению, настал:

– Анна Андреевна, скажите, а вы видели у вашего брата пистолет?

– Пистолет? Какой пистолет? – удивилась Фирсова, но удивилась не испуганно, а так, как удивляются обычно глупому и непонятному вопросу, прервавшему мысль. – Ах, пистолет? Да сто раз видела. У них, офицеров-то, по-моему, у всех пистолеты есть...

– Да, да, у всех, конечно же... – пробормотал Карамазов и взглянул на часы. – Впрочем, я засиделся. Хотя, разумеется, это не последняя наша встреча. И еще – просьба: мне нужна фотография вашего мужа, желательно из последних.