Текст книги "Рубин из короны Витовта"

Автор книги: Николай Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Зачем пану слушать какого-то голодранца? Разве пан Вильк не понимает, что тому пройдохе известно только то, что знают все, а болтает он затем, чтоб его угостили на дурняк?

– А я слушаю, кого хочу! – сердито стукнул кулаком по столу Вильк. – Потому что плачу здесь я, а тебе, купец, кстати, пора рассчитаться со мной, потому как мы уже в Кракове.

– Согласен, – усмехнулся Мозель и достал из-под полы своего драного бострога золотой.

Увидев монету, Вильк, и не подозревавший, что у ограбленного купца могут быть такие деньги, ошарашенно глянул на своего бобровника, который от неожиданности разинул рот, да так и сидел, не в силах произнести хоть слово. А Мозель, убедившись, что произвёл должное впечатление, положил монету перед Яцеком и сказал:

– Это тебе.

Челюсть у обалдевшего бобровника совсем отвисла и начала смешно дёргаться, а вот пан Вильк обиженно надул губы и только собрался что-то сказать, как Мозель ошеломил и его, с улыбкой выложив перед шляхтичем сразу два золотых.

– А это вам, пане Вильк.

Теперь уже и у шляхтича вид был почти такой же, как у бобровника, но он взял себя в руки и, вперив взгляд в лицо Мозеля, сдавленно спросил:

– Вы кто… пане Мозель?

– Я? – купец усмехнулся. – Я один из тех, кто при желании может зайти и к королю, и к герцогу.

Говоря так, он нисколечко не преувеличивал. Его доходы и положение в Ганзе давали ему право не только так думать, но при необходимости и делать. И, вероятно, именно это подсознательно понял Вильк, пролепетав:

– Но я ж… Я простой рыцарь…

– Именно так, – согласился Мозель. – Рыцарь. И, кстати, один рыцарский поступок вы уже совершили. То, что пан шляхтич спас меня, – не просто поступок, а услуга, и не кому-нибудь, а самому императору.

– Присягаю, – сглотнул слюну Вильк. – Если надо, я сделаю то же ещё раз.

Почувствовав, что шляхтич говорит от сердца, Мозель на миг задумался, а потом снова полез за пазуху, достал на этот раз перстень с необычно-жёлтым камнем, и, тоже положив его рядом с монетами, тихо, со значением, сказал:

– Я знаю, пан Вильк, что такое слово рыцаря. И потому прошу принять от меня этот подарок. В перстень вправлен не простой, а «лунный камень». Носите его всегда, и он принесёт вам удачу. Что касается денег, то, я думаю, их хватит на то, чтоб справить полный доспех и себе, и ему. – Мозель кивнул на безмолвного бобровника и снова усмехнулся. – Надеюсь, что именно он станет вашим слугой-оруженосцем…

На какой-то момент совсем сбитый с толку пан Вильк молча смотрел на перстень, а потом, не удержавшись, начал примерять подарок, и тут оказалось, что кольцо-держак так село на палец шляхтича, как будто оно было сделано по мерке…

* * *

Комтур Отто фон Кирхгейм страдал. Ему было больно. Падение на турнире оказалось очень уж неудачным, и теперь каждое резкое движение заставляло рыцаря, сдерживая стон, стискивать зубы. Правда лекарь, который, приходя ежедневно, старательно натирал пациента бальзамом и давал пить снадобья, уверял, что всё пройдёт без последствий.

Впрочем, дело было не только в боли, которая и правда, точно по утверждению лекаря, день за днём становилась меньше, а совершенно в другом. Как-то стараясь избежать боли и потому почти неподвижно лёжа на удобной, заботливо укрытой медвежьей шкурой постели, Отто фон Кирхгейм, неотрывно глядя на выбеленный известью деревянный потолок, вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Так, вспоминая, рыцарь каждый раз зорко всматривался в стремительно приближающийся трёхцветный щит. Тщательно целился остриём копья в уязвимое место между «четырёх гвоздей» и, вроде бы попав точно туда, вдруг увидал трибуну, которая почему-то летела куда-то вниз, потом пошедшие в сторону конские уши, а затем сразу наступала темень…

Дальше, точно так же в который раз вспоминалось, как, придя в себя, он лежал на песке, сброшенный под конские копыта, и рядом уже нет ни щита, ни копья, а малейшее движение отдаётся болью во всём теле. А ещё позднее любая попытка подняться или желание хотя бы сесть были напрасны, заполняя сознание рыцаря страхом бессилия…

Отто фон Кирхгейм понимал: жизнь рыцаря связана с опасностью, и при определённых обстоятельствах можно в любой момент очутиться на земле, но одно дело, когда это случается в общей свалке боя или во время простой стычки, и совсем другое, когда падение есть следствие собственных неудачных действий или явного превосходства противника…

Однако даже не это больше всего мучило Отто фон Кирхгейма. Уже лёжа на постели, комтур узнал, что против него выступал не поляк, а венгерец, который по сравнению с ним был пожилым человеком. И уж совсем нестерпимым для гордости крестоносца было то, что его противник особо отличился не где-то там, а именно при Грюнвальде…

Скрип дверей заставил комтура повернуть голову. Он увидел, что в комнату входят сразу два лекаря, и вздохнул. Тем временем эскулап, что всё это время пользовал Отто фон Кирхгейма, поприветствовав рыцаря, представил своего спутника:

– Вот, пане рыцарь, как видите, я пришёл не один. Со мной вас посмотреть пришёл учёный лекарь, пан Цих, он закончил университет в Болонье…

Учёный лекарь сразу уселся на краешек комтурова ложа, ощупал со всех сторон тело рыцаря и, похоже не найдя ничего угрожающего, удовлетворенно хмыкнул. Потом, обращаясь к коллеге, спросил:

– Лекарь-банщик смотрел?

– Да, – с готовностью откликнулся тот. – Сразу после падения.

Услыхав, что раздражающее его поражение назвали простым падением, Отто фон Кирхгейм недовольно сморщился, и это не прошло незамеченным. Лекарь Цих внимательно посмотрел на рыцаря и поинтересовался:

– Скажите, участие в турнире – главная цель вашего приезда в Краков?

– А какое это имеет значение? – насторожился комтур.

– А то, – спокойно пояснил лекарь Цих, – что весёлость – одно из трёх условий здоровья, а я вижу, пана рыцаря что-то угнетает. Я понимаю, произошла неприятность, но если это цель не главная, то случившимся следует пренебречь. Вот, скажем, если пан рыцарь куда-нибудь торопится, а его конь захромал. Тогда надо сменить коня – и всё разрешится. То будет уже не такое важное, а просто побочное дело. Пан рыцарь понимает, о чём я?

– Да, – коротко ответил комтур.

Выходило, что лекарь предлагал ему считать поражение на турнире второстепенным делом… И вдруг он осознал, что до определённой степени это действительно так. Выражение лица комтура неуловимо сменилось, и лекарь Цих проницательно усмехнулся.

– Думаю, пан рыцарь понял меня… – И уже снова обращаясь к коллеге, закончил: – Поскольку переломов нет – продолжайте растирание, а против возможных последствий рекомендую ладанку.

– Мне кажется, будет лучше, если не простую, а со святыми мощами… – высказал и своё предположение лекарь комтура.

– Именно так, – подтвердил пан Цих и, благожелательно улыбнувшись рыцарю, встал…

Отто фон Кирхгейм расслаблено вытянулся на ложе, однако отдохнуть ему не дали, так как почти сразу в комнату заглянул слуга и сообщил:

– Какой-то купец хочет говорить с паном рыцарем…

– Что за купец? – сердито дёрнулся комтур и, неожиданно не ощутив никакой боли, вслух переспросил сам себя: – Купец?.. Ну пусть зайдёт…

Слуга исчез, и вскоре в комнату зашёл посетитель. Судя по богатому одеянию, этот купец был не из бедных, и потому комтур достаточно вежливо спросил:

– В чём дело?

Не отвечая, человек подошёл ближе, наклонился и негромко произнёс:

– Divide et impera.

Эта опознавательная фраза меняла дело, и Отто фон Кирхгейм уже совершенно иначе сказал:

– Я слушаю…

Не ожидая приглашения, купец сел на лавку и наконец-то назвался:

– Я Теодор Мозель, купец из Любека. Тут по делам. Под Троками я был ограблен разбойниками.

Что за дела могли завести ганзейского купца так далеко на сухопутье, комтур вроде бы догадывался, однако, услыхав про какое-то там ограбление, несколько удивился:

– А с чем, собственно, вы ко мне?

– Дело в том, что я хочу увидеть князя Витовта, – спокойно пояснил Мозель и добавил: – Мне известно, что пан рыцарь собирается в Луческ. Прошу разрешения ехать с вашим отрядом.

– К сожалению, пока это невозможно, – искренне вздохнул комтур. – Как видите, пока мне приходится лежать.

– Я знаю, что произошло на турнире, и хочу вам помочь, – купец поёрзал на лавке и, достав перстень, неожиданно предложил: – Вот, примите от меня. Это так называемый «лунный камень», он поможет вам выздороветь.

Понимая, что просто так такие ценные подарки не делаются, рыцарь взял перстень, присмотрелся к необычному камню и, немного поколебавшись, решил высказаться откровенно:

– Тут, видите ли, такое дело… Я проиграл бой и должен заплатить выкуп. Оружие я отдать не могу, поэтому жду…

Чего ожидает комтур, было предельно ясно, и купец решил не хитрить.

– Думаю, ждать не надо, – Мозель усмехнулся. – Если славный рыцарь позволит, я сам берусь всё уладить.

– Каким образом? – удивился Отто фон Кирхгейм. – Вы что, сами хотите заплатить за меня выкуп?

– Именно так, – Мозель с выражением посмотрел прямо в глаза комтуру. – И я, ясновельможный рыцарь, рассчитываю на помощь гораздо большую, чем просто охрана во время пути…

О чём идёт речь, Отто фон Кирхгейму было предельно ясно, и он согласно кивнул…

* * *

Сукеннице, сплошной ряд крамниц[90]90
  Торговые лавки.


[Закрыть] и складов, занимали почти весь центр городской рыночной площади. Кругом толклось множество народа, стоял общий гомон и казалось, что тут все куда-то спешат, так как едва кто-нибудь пробовал идти скорее прочих, то обязательно ему навстречу попадался такой же торопыга.

Последнее время Шомоши полюбил приходить именно сюда и толкаться между рядов, в мещанской толпе. Ему, проведшему все последние годы в малонаселённом приграничье, где любое мало-мальски крупное селение казалось чуть ли не городом, было дивно ходить среди людей, не опасаясь, что кто-то внезапно выскочит из-за укрытия, чтобы напасть.

Вначале, когда Шомоши только-только стал прогуливаться улицами Кракова, ему было непривычно идти без лат и шлема, однако со временем, каждый день видя, что простые мещане вообще не имеют при себе никакого оружия, кроме ножей, он и сам перестал носить кольчугу, а в знак своего рыцарского статуса имел на боку только небольшой фальшион. И всё-таки Шомоши не переставал удивляться переменам, происшедшим с ним в последнее время. Кто ж мог предположить, что рыцарь, с которым он ещё тогда, совсем молодым, бился плеч-о-плеч при Грюнвальде, со временем станет коронным гетманом, и в результате этого он, Шомоши, попадёт не куда-нибудь, а прямо в королевское окружение?

Однако если честно, то причина такого резкого изменения настроений была в другом. Во время торжеств, которые начались на арене после его блестящей победы, важнейшим для Шомоши явилось только одно – тогда, принимая из рук рыцаря венок, восхищённая пани Беата тихо, чтоб слышал лишь он один, прошептала:

– У меня никогда не было своего рыцаря… – и подарила Ференцу такой взгляд…

Любое напоминание о дивной женщине удивительным образом вызывало в груди у Шомоши сладкий холодок. К тому же эти моменты каждый раз порождали желание оставить все приключения опасной жизни приграничья и поселиться в собственно усадьбе. Вообще-то деньги для этого у Шомоши имелись, однако, когда к таким мечтам присоединялись мысли о Беате, Ференц понимал, как много ему ещё надо…

Ход этих приятных мыслей внезапно оборвался, так как на Шомоши налетел, вывернувшись из общей толпы, какой-то молодец. Такое здесь случалось частенько, и потому, не придав столкновению никакого значения, Ференц отступил на шаг, однако вид молодца заставил Шомоши с головы до ног оглядеть нахала.

Одетый в польский кунтуш и меховую шапочку, невежа резко отличался от тех, что толклись рядом. К тому он был подпоясан золототканым поясом и имел на боку саблю. Внимательный взгляд Шомоши сразу оценил её стоимость, а также углядел и дорогой перстень с необычным камнем, который украшал палец на левой руке шляхтича.

Поскольку нахал, загородив дорогу, тоже придирчиво смотрел на Шомоши, Ференц спросил:

– У вас что, ко мне дело?

– Так! – молодой шляхтич дерзко задрал голову. – Я требую от пана подтверждения, что пани Беата из Сосновця – красивейшая женщина королевства!

Чего-чего, а такого Шомоши никак не ожидал и в первый момент даже подрастерялся. Однако, удивившись такому стечению обстоятельств, с едва заметной усмешкой ответил:

– Никак не могу этого отрицать, поскольку пани Беата из Сосновця – моя дама сердца!

– Так, значит, я не ошибся и именно вы славный рыцарь Шомоши?

Эти слова сразу поворачивали всё совсем в другую сторону, и Ференц понял, что таким способом догадливый хлопец проверял самого себя. Впрочем, обижаться на молодца Шомоши не имел ни малейшего желания и, догадываясь, что какое-то дело к нему всё-таки есть, без всякой злобы спросил:

– Ну, тогда я считаю, что мы поняли друг друга, и спрашиваю во второй раз, в чём, собственно, дело?

– Я шляхтич Вильк из Заставця. Я прошу прощения у славного рыцаря за свою выходку, – теперь в словах юноши не было ни капли недавней дерзости. – Но с вами хочет поговорить один человек.

– Где?.. Тут? – Шомоши удивлённо оглядел толпу.

– Нет, он там… – Вильк показал на длинное строение склада и пояснил: – Я извиняюсь, но дело касается выкупа…

Поскольку комтур по непонятной причине тянул с расчётом, Ференц уже давно ожидал нечто подобное и согласно кивнул:

– Ну хорошо… Пошли.

Они протиснулись через толпу к складу, и там Вильк показал на неприметные двери:

– Я извиняюсь, но это здесь…

Шомоши без колебаний зашёл и оказался в маленькой комнате, где возле окна стоял какой-то человек. Помедлив, незнакомец повернулся и спросил:

– Если я не ошибаюсь, передо мной победитель комтура Отто фон Кирхгейма, славный рыцарь Шомоши, так?

– Так, – подтвердил Ференц и, не ожидая приглашения, сел на лавку, укрытую волчьей шкурой.

– А я Теодор Мозель, и мне поручено уладить это дело, – человек отошёл от окна и остановился рядом с Шомоши. – Как пан рыцарь смотрит на то, что выкуп будет не оружием, а деньгами?

Предложение настолько отвечало мыслям Ференца, которые так недавно крутились у него в голове, что Шомоши даже подозрительно глянул на Мозеля, прикидывая, а не догадался ли хитрый немец о тайных желаниях рыцаря. Однако, судя по тому, где происходила встреча, этот Мозель, наверное, привык к таким расчётам, и, немного поколебавшись, Ференц со значением ответил:

– А это уже будет зависеть от того, что мне предложат…

Шомоши показалось, что немец имеет какой-то свой интерес, поскольку тот, как-то двусмысленно усмехнувшись, вместо того чтобы просто назвать сумму, начал издалека:

– Я знаю, что молва о победе славного рыцаря разнеслась по всему Кракову и особо много говорят о необыкновенной красоте дамы вашего сердца, несравненной пани Беате.

– Так что из того? – Шомоши пожал плечами. – Какое это имеет отношение к выкупу?

– Самое прямое, ясновельможный пан рыцарь, самое прямое… – Мозель на момент отвернулся, и вдруг в его руках появилось ожерелье, драгоценные камни которого в свете от подслеповатого окна слабо искрились. – Пану рыцарю нравится это украшение?

Шомоши задумался. Теперь намёк на пани Беату оказался весьма уместным, к тому же Ференц сразу смекнул, что ему предложен хоть и не обычный, однако достойный выкуп, и он решительно протянул руку.

– Покажи…

Мозель, с готовностью отдавая ожерелье, придержал в пальцах один камешек и, показывая на него, объявил:

– Хочу заверить славного пана рыцаря, это настоящее королевское украшение. Прошу обратить внимание на надпись…

Шомоши послушно присмотрелся и вдруг увидел вырезанное на камне чёткими буквами слово «Rex»…

* * *

Пани Беата из Сосновця никогда и не думала, что такое может произойти.

Даже и раньше, в девичьих мечтах, она не отваживалась подниматься так высоко. Да и на что могла рассчитывать дочка небогатого шляхтича, выросшая в бедноватой родительской усадьбе? И неизвестно ещё, что было бы дальше, если б далёкий уважаемый родич, пан коронный гетман, живший одиноко, не взял её к себе, чтобы поддерживать лад в своём доме.

А тут, придя на турнир простой зрительницей, она очутилась в центре всеобщего внимания, и именно поэтому получила приглашение не куда-нибудь, а прямо в королевский дворец. Там большой бал, где соберутся влиятельнейшие люди королевства, завершал череду торжеств, начавшихся с рыцарского турнира. Это пышное празднество, как водится, длилось вторую неделю, и теперь уже женщины, собравшись вместе в роскошно убранном зале, получили возможность померяться между собой богатством нарядов и собственной красотой. Мужчины ж, наконец-то на время расставшись с оружием, все как один превратились из турнирных противников в галантных кавалеров и пылких ухажёров.

Бал открыл король Владислав и, добавляя торжественности празднику, сам в паре с королевой Софьей пошёл во главе танцоров. Пани Беата, одетая в тёмно-вишнёвую котту[91]91
  Котта – европейская средневековая туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.


[Закрыть], украшенную кремовыми буфами, танцевала вместе с дядей, положив левую ладонь на согнутую в локте правую руку партнёра, который выступал следом за королём. Благодаря такому значимому месту все взгляды конечно же останавливались на партнёрше коронного гетмана, а сама пани Беата, с радостью чувствуя общее внимание, слегка краснела и становилась ещё привлекательнее.

Музыканты играли «Павану»[92]92
  Медленный торжественный танец.


[Закрыть], и танцоры, подчиняясь её мягкому ритму, то с лёгким подскоком двигались вперёд, то, наоборот, отходили на несколько шагов назад. После одного из таких отходов коронный гетман вместе с другими мужчинами опустился на колено, а пани Беата замедленным шагом пошла вокруг партнёра, держа левую ладонь на его поднятой высоко вверх руке и одновременно пристально всматриваясь во всех, кто был рядом. Этот интерес не укрылся от глаз дяди, и, когда гетман, поднявшись с колена, в свою очередь пошёл вокруг пани Беаты, стоявшей на одном месте, он наклонился поближе к племяннице и с едва заметной улыбкой, чуть слышно заметил:

– Беата, не крути головой зря, его ещё нет…

Понимая, что дядечка обо всём догадывается, Беата осмелилась спросить:

– А он… будет?

– Конечно, обязательно будет, – тихонько ответил дядя, и загадочная усмешка спряталась в поседевших усах гетмана, заставляя женское сердце сладко трепетать.

Танец кончился, Беата сделала книксен, гетман с лёгким поклоном приложил ладонь к груди, и вдруг музыканты, было умолкшие, заиграли что-то необычно-зажигательное. Сосредоточенно прислушиваясь к незнакомой мелодии, танцоры начали расходиться по своим местам, и тут на середину зала, которая только что освободилась, вышел неизвестно откуда взявшийся Шомоши.

Одет он был своеобразно. Вместо общепринятых долгополых нарядов на нём были тёмные облегающие штаны, чёрные блестящие сапоги, белая сорочка с широкими отворотами и напускными рукавами, а поверх неё была надета короткая, незастёгнутая спереди безрукавка. На голове Ференца красовалась венгерская шапочка, украшенная павлиньими перьями, а пояс просто бросался в глаза. Широкая ярко-красная лента шёлка туго обтягивала стан Ференца, отчего его фигура делалась ещё стройнее. Сам Шомоши казался напряжённым, как тетива, притягивая к себе всеобщее внимание. Выждав какое-то время, он взмахнул руками, сорвался с места и, делая мгновенные обороты и каждый раз пристукивая каблуками, начал по большому кругу обходить зал.

Коронный гетман, который так и остался стоять возле Беаты, придвинулся ещё ближе и прошептал ей в самое ухо:

– Смотри внимательно, этот угорский танец для тебя…

Но Беате не требовалось напоминать. Она и так не сводила глаз с Ференца, который, несмотря на посеребрившиеся виски, в этом своеобразном наряде выглядел совсем молодо.

А тем временем на глазах всего зала седоусый Ференц, словно юноша, исполнял танец признания в любви. Мало кто из мужчин, которые с завистью следили за Шомоши, был способен выделывать такие залихватские кренделя. И такое явное, несмотря на солидный возраст, молодечество оценили все. Даже сам король одобрительно покивал головой, а королева ласково улыбнулась Шомоши. Что касается гетмана, то он, оставив насмешки, совершенно серьёзно сказал, обращаясь к Беате:

– Так, похоже, у него серьёзные намерения…

Музыканты звонким аккордом закончили игру, и Ференц отвесил общий поклон. В зале загомонили, обсуждая выступление Шомоши, а сам он скромно отошёл в сторону, давая возможность всем желающим выстроиться для следующего танца. Музыканты снова заиграли, пары танцоров пришли в движение, и бал продолжался, восприняв пляску Шомоши как дополнительное украшение праздника…

Позднее, когда сменилось уже несколько танцев, Шомоши отважился подойти к Беате и остановиться рядом. Она кинула на Ференца выразительный взгляд и неторопливо, словно приглашая его идти следом, пошла, обходя группы приглашённых, толпившихся по всему залу. Чуть задержавшись, Шомоши глянул по сторонам и направился следом.

Женщина незаметно покинула зал, а когда потом, уже на галерее, Шомоши догнал её, Беата укоризненно посмотрела на Ференца:

– Скажите честно, вы сами догадались устроить это, или вас кто-то надоумил?

От её интонации Шомоши несколько растерялся, но почти сразу начал оправдываться:

– Между прочим, это ваш дядя посоветовал сделать так. И вроде, как мне кажется, получилось совсем неплохо…

– Так… – Беата немного помолчала, а потом со странным намёком добавила: – Я видела, вам сама королева улыбнулась…

– Ну и что? – загорячился Шомоши. – Заверяю вас, отныне моя единственная королева – вы!

– Прошу вас, не шутите так… – Беата почему-то оборвала себя на полуслове и быстро пошла по галерее.

Шомоши торопливо догнал женщину и решительно остановил:

– Поверьте, я не шучу!

– А если так, – Беата внимательно посмотрела на Шомоши и, заметно колеблясь, сказала: – Мой дядя намекнул мне, что у вас по отношению ко мне серьёзные намерения… Это правда?

– Так, пани Беата! – решительно подтвердил Шомоши.

– Ну если это действительно правда, то я хочу сообщить вам, что из этого ничего не получится…

– Почему, пани Беата? – растерялся Шомоши.

– А потому, пане Ференц, – женщина низко наклонила голову, – что я бедна и у меня нет ничего…

Шомоши довольно долго молчал, а потом заговорил с подкупающей убеждённостью:

– Пани Беата, я гранычар и не имею особых богатств, но я обещаю вам… У нас будет всё! А для того, чтобы вы поверили мне окончательно, в знак своей верности и любви я дарю вам это королевское ожерелье….

Беата неожиданно увидела в руках у Шомоши женское украшение, так и игравшее искристыми отблесками драгоценных камней, счастливо всхлипнула, сама того не замечая взялась рукой за локоть Ференца и прижалась лицом к плечу рыцаря…

* * *

Штурмбаннфюрер СС Вернер Минхель в полном восторге бегал по комнате. В руках он держал целую пачку документов и время от времени тряс ими в воздухе, обращаясь к Гашке и беспрестанно повторяя:

– Ты смотри, что получилось!.. Ты ж посмотри…

Гашке надоело, что ему почти в нос тычут какие-то бумаги, и он возмутился:

– Говори толком, что такое интересное ты узнал?

– А ты не забыл, что я тебе говорил о родовой памяти? – Вернер наконец-то прекратил беготню и плюхнулся в удобное кожаное кресло.

Стоит заметить, что последнее время, занимаясь одним делом, старые друзья виделись почти ежедневно, причём каждый раз Теодор шёл к Вернеру, а не наоборот. И происходило это так не потому, что у Минхеля была вполне приличная квартира в центре, а от того, что такая встреча давала возможность Гашке в очередной раз прогуляться городом, чтобы лишний раз убедиться в своей значимости.

Вот и сегодня, едва зайдя в комнату и увидев Вернера в таком возбуждённом состоянии. Гашке сначала решил, что произошло что-то неприятное, но, разглядев пожелтевшие бумаги, которые держал Вернер, он понял: дело в другом. Предчувствие не подвело, и как только Гашке уселся в кресло напротив хозяина и вопросительно глянул на Вернера, тот заговорил намного спокойнее:

– Смотри, Теодор! В твоём документе упоминался какой-то Ганс Минхель. Я тоже Минхель, только Вернер. И вот почему-то мне показалось, что тут есть родственная связь. По крайней мере, такое ощущение у меня сразу возникло…

– Ну, могло быть и то, что ты просто себя в этом убедил, – усмехнулся Гашке. – Разве других Минхелей нет?

– Нет, всё равно я уверен, – со странным упрямством отозвался Вернер. – Я это и впрямь ощущаю! И ты, Теодор, не смейся. Вот есть такой учёный, Карл Вилигут. Он утверждает, что у людей есть так называемая родовая память. Она означает, что мы при определённых обстоятельствах можем вспомнить не только происходившее с нами лично, а и то, что случалось с кем-то из наших предков…

– Не знаю, не знаю… – Гашке замолчал и, немного подумав, нашёл ответ, так сказать, в историческом смысле. – Если уверен, то проверяй… Ищи документы, может, что и сохранилось…

– А ты не забыл, где твой Минхель жил?

Походило на то, что Вернера таки здорово зацепило это предположение, потому Гашке ответил без задержки:

– Между прочим, не где-нибудь, а в Нюрнберге…

– Ты смотри… В Нюрнберге… – вслед за Гашке задумчиво повторил Минхель. – Это-то меня и поразило. Сейчас ты мне в который раз говоришь: ищи документы. Вот я и искал. Только в отличие от тех сведений и бумагах, за которыми мы сейчас охотимся вместе, я начал свой собственный поиск. И вот, смотри!..

Вернер привстал, выложил на небольшой столик, стоявший у кресла Гашке, бывшую у него в руках пачку документов и с видом победителя откинулся на мягкую спинку. Теодор без особого интереса начал перебирать бумаги. Но, когда он уже пересмотрел почти всё и дошёл до последних листков, то, отложив общую пачку в сторону, начал тщательно раскладывать на столе оставшиеся документы.

– Что именно тебя там заинтересовало? – спросил Вернер, заметив повышенное внимание Гашке к этим бумагам.

– Пока что то, как ты всё это раздобыл… – углублённый в чтение ответил Гашке, но Вернер был горд своим успехом и похвалился:

– Тебе же известно, какое значение у нас придают чистоте расы! Потому и на такие запросы отвечают быстро. Что же касается меня, то я очень доволен. По крайней мере, я теперь имею возможность поимённо назвать всех своих родичей за целых пятьсот лет!

– Ну да… Но и для нас тут есть кое-что весьма важное… – Гашке наконец оторвался от бумаг.

– Что именно? – заинтересовался Вернер.

– Вот смотри… – Гашке отложил бумаги, уселся поудобнее и рассудительно заговорил: – Тут в разных местах в той или иной степени упоминаются все ремесленники, чьи фамилии фигурируют в нашем «Свидетельстве» про «Королевский камень». К тому же все они, и это подтверждают записи, принадлежат к цеху мастеров не каких-то там, а именно золотых дел. Из этого я делаю вывод: речь идёт не просто о «Королевском камне», а об изделии с этим камнем. Возможно, сделанном ими по заказу какого-то владетеля тех времён. Логично?

– Вполне, – согласился Вернер.

– Теперь идём дальше, – Гашке увлечённо взмахнул рукой. – В тех документах, которые я изучал раньше, говорится об исчезновении чрезвычайно дорогой вещи. Могу я предположить, что это то самое изделие?

– Конечно можешь. – Теперь Вернер с повышенным интересом следил за ходом мыслей товарища.

– А теперь главное… – поднял палец Гашке. – Там же, в связи с этими событиями, постоянно упоминается некий, видимо хорошо известный на то время, чешский рыцарь Вацлав из Кралева.

– И что? – разочарованно пожал плечами Вернер. – Его уже ни о чём не спросишь…

– Конечно, – согласился Гашке и, хитро усмехаясь, добавил: – Но у него тоже могут быть родичи, и если они живут в наше время, у них обязательно что-то должно сохраниться или в виде каких-то записей, или просто в семейных преданиях…

– Ну, допустим, – поджал губы Вернер. – А как нам их отыскать?

– А как ты нашёл своего Минхеля?

– Я же шёл по записям, – Вернер не совсем понял, о чём речь.

– И мы тоже пойдём, – рассмеялся Гашке. – Только уже в обратном направлении…

– Постой… Сейчас в пражские архивы у нас свободный доступ, а то, что Вацлав был чешский рыцарь, мы знаем точно… Наверное, если его потомки есть там, в Богемии, то вполне возможно, что они ещё сидят в своём родовом гнезде и ждут нас! – воскликнул Вернер и от избытка чувств хлопнул товарища по плечу.