Текст книги "Немногое о многом (СИ)"

Автор книги: Николай Шаповал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

пожарные очумели,

ослабли, потеряли силы...

"Наверное, отравились газом,

а может дымом или гудроном?"

Героям надо знать,

где соломки подослать!

«Рентгены! Радиация!» -

ударил в сердце, как ножом,

кто-то страшным словом.

На крыше пожар ещё гудит

и некому огонь тушить,

пожарных рентгены одолели,

но пожар с трудом тушили.

Кому-то надо одолеть пожар!" -

прохрипел шатаясь Правик

и потянул шланг напрямик...

в огонь, гудрон и жар.

Игнатенко командира поддержал

и струю воды направил

в огненный, бушующий пожар,

клубами подняв горячий пар.

Большим, немереным трудом

пожар потушен к четырём.

Каждый пожарный ночь не спал,

но свою судьбу так и не осознал.

А на омертвевшем небе станции

в отблеске радиации

необычно вставало солнце с ореолом,

озоном пахло всё кругом.

От ожогов, копоти, рентгенов

пожарных не узнать.

А сколько стоило трудов

с высоты пожарного достать?

Пожарные тут-же на скорой

попали в реанимацию,

впитав больше тысячи рентген,

страдали от лучевой.

У дежурного врача в больнице,

который пожарных осмотрел,

живот через халат загорел,

как будто в Африке на солнце.

От больных впитавшие рентгены

шло сильное излучение.

Люди стали радиоактивны и опасны

для всего окружения.

Во всех переоблучённых рвота

и нервное перевозбуждение.

Наступило ядерное бешенство -

врачи кололи успокаивающие

и таких больных большинство.

НА ЛЕЧЕНИЕ В МОСКВУ.

В Москву для лечения

отобрали больных

по радиационному загару,

двадцать восемь человек

наиболее пострадавших,

из числа дежурной смены

и числа пожарных.

Лечили от лучевой больных

в лучшей клинике страны,

с применением новейших

средств и технологий.

Впечатление, люди вернулись

из ядерной войны.

Даже американский учёный

Роберт Гейл из Нью-Йорка

приехал спасать пожарных

и других с лучевой больных.

Больные с лучевой болезнью

по отдельным палатам

в одиночку все лежали,

мучились от нуклидов

и с надеждой, болью,

не ведая о соседе,

в муках умирали.

В телах пожарных

изотопов столько накопилось,

что тела ночью,

как призраки "светились".

Пожарные с энтузиазмом

гасили на крыше видимое пламя,

тушили без опасения

и достойно одолели его,

но пожарных сжигало

и многих до смерти сожгло

невидимое пламя,

пламя нейтронного,

пламя гамма-излучения.

Пожарные боролись не только

с гарью, дымом и огнём,

пожарные боролись сами с собой -

нечеловеческим трудом,

силой воли и боли

вдохновляли себя на победу,

теряя в смертельной радиации

последние силы.

На Митинском кладбище в Москве

власти для каждого пожарного,

мини "Саркофаг" соорудили

и каждого пожарного,

как маленький Чернобыль,

с честью похоронили,

погрузив страну в тоску и боль.

Рок судьбы избрал двоих,

сделал сиротами

жён, детей и их родных,

выбор делал, не спешил

и как удав своим гипнозом,

пожарных тоже прихватил.

Если бы пожарные знали

о наличии радиации

наверняка смертей бы избежали.

СТАЖЁРЫ ДОЛОЖИЛИ ТОЧНО.

Акимов знал,

стержни управления и защиты

застряли на полпути.

Их надо!.. срочно!

из центрального зала

вручную опустить.

Но как туда зайти?

Рядом у тренажёра

толкались два стажёра.

Акимов: "Бегом!..

в центральный зал вдвоём!

Надо!.. покрутить рукоятки

и стержни вручную опустить.

Любой ценой!..

надо реактор заглушить!"

Кудрявцев и Проскуров,

как Александр Матросов,

в последнем решающем бою,

бросились наверх

в центральный зал к реактору,

с каждым шагом

приближая смерть свою.

До 36-й отметки бежали

по лестничным маршам,

прыгая через куски бетона,

задыхаясь от дыма, гари

и чихая от запаха озона.

У реакторного зала всё в руинах.

Кругом валялись битые конструкции,

во все стороны торчала арматура,

а над головой светилось...

ночное небо

в оранжевом отблеске пожара.

Плита герметизации реактора

"Елена" лежала на боку,

во все стороны торчала арматура,

а там... далеко внизу,

завывая как в дымовой трубе,

из кратера разрушенного реактора

шёл голубой огонь,

подымалась сажа и озон.

В эпицентре взрыва,

в самом пекле радиации

стояли обречённые стажёры,

впитывая тысячи рентген.

Чернели на глазах от радиации -

стали чёрные, как негры.

С удивлением, сгоряча,

посмотрели друг на друга,

в щитовую убежали молча.

НАВЕРНОЕ, БАК С ВОДОЙ ВЗОРВАЛСЯ.

Вернувшись вниз,

Кудрявцев и Проскуров

начальнику доложили внятно,

обоих бегло выслушав,

стажёрам не поверил Дятлов.

"Мужики! Вы не сумели

разобраться толком.

Реактор цел. Снесло

крышу взрывом,

а что-то на полу горело.

Надо срочно спасать

перегревшийся реактор.

В активную зону для охлаждения

надо воду подавать

и до конца – заглушить реактор".

Как обычно, как всегда,

где тяжёлая беда,

родилась легенда.

Реактор блока цел,

бак с водой взорвался.

Чиновник не разобравшись,

свою вину отодвинул,

на время оправдался.

Такая версия инженера Дятлова

дошла до чиновников Киева,

такую версию приняла Москва.

ВОТ ТАК... НИ ЗА ЧТО?

И УМИРАЮТ ЛЮДИ.

Вверх – вниз, бегом,

не чувствуя под собою ног,

от отметки к отметке

бегали по очереди в темноте

с фонариками Топтунов – Акимов,

глотая радиацию и смог.

Воздух был плотным,

пульсировал радиоактивным

ионизирующим газом,

насыщенный всем спектром

долгоживущих радионуклидов,

которые извергал из своих недр

разрушенный реактор.

"Что с реактором?

Как сказывается подача воды?

Сколько проложено рукавов?" -

с минуты на минуту постоянно

требовал доклада

помутневший Дятлов.

Акимова и Топтунова

от жары и радиации

тошнило и рвало,

во рту железом ржавым пахло,

тело шатало и трясло.

Акимов и Топтунов обречены

на верную смерть,

но не уходили со станции,

чувствуя свою ответственность

за исход ситуации.

До конца смены в эпицентре взрыва

мучились, страдали оба,

почернели сильнее всех

от радиации, йода и пр. нуклида.

Дежурная смена блока в темноте

не разобравшись в ситуации,

напрасно подавала воду,

приближала новую беду,

отравляя подземелье станции.

В итоге у 134 сотрудников ЧАЭС

развилась лучевая болезнь.

Многие из них умерли

вместе с пожарными,

первый – на десятый,

последний – на сотый день.

Умер начальник смены Акимов,

умер оператор Топтунов.

Умерли два стажёра -

Кудрявцев и Проскуров.

Рано утром по приказу Фомина

зам главного инженера

по эксплуатации Ситников

облазил весь аварийный блок,

убедился в разрушении реактора,

доложил Брюханову и Фомину

о разрушении реактора,

но реальный доклад

у тех вызвал раздражение

и не принят был к сведению.

Ситников получил

более 1000 рентген и как все,

умер от лучевой болезни

вместе с пожарными в Москве.

Умерли от лучевой болезни

в Москве две женщины,

Клавдия Лузгунова

и Екатерина Иваненко,

работницы военизированной охраны,

дежурившие всю ночь

у аварийного блока.

В Митино на кладбище в Москве -

вместе с героями пожарными

рядышком лежат, все -

красиво, величаво, в ряд,

как и пожарные -

только, без наград.

ГЕРОЕМ СТАТЬ НЕ СУЖДЕНО.

После взрыва тревожно прогремевшим

Дятлов помрачнел,

морально опустился низко,

масштабы катастрофы

принял сердцем близко,

шумел и суетился.

Товарищ Дятлов!

Сходи! Сбегай наверх!

Посмотри в окно

на свою работу.

Оцени ситуацию!

Убедись ты лично!

Но, нет!

Пойти наверх посмотреть -

сколько наломал он дров

не решился Дятлов.

Только в четыре утра

Дятлов обошёл вокруг реактора,

осмотрел развалины, молча удивился,

получил свою дозу рентген,

одиноко, тихо удалился,

ПРАВДА ВЫЛЕЗЛА НАРУЖУ.

Директор станции о радиации

не спешил с докладом,

переживал душой и сердцем,

говорил с трудом.

"Произошёл на ЧАЭС

пароводяной выброс", -

в Москву доложил скромно

Пузанов рано утром.

И только поздним вечером

на заседании госкомиссии

Фомин донёс рапортом:

"Реактор разрушен!

Нашли вокруг ректора

куски гранита,

сборки со стержнями

и куски графита".

Государственная комиссия

в тот же миг

приняла решение

на эвакуацию населения.

ПОЛ ЕВРОПЫ РАДИАЦИЯ НАКРЫЛА.

Между тем, реактор бушевал,

горел графит, кипел уран,

тысячами рентген

сиянием северным светился,

пугая всех землян.

До бела разогревался

и как рассерженный верблюд,

радиацией плевался,

омертвляя всё вокруг.

Радионуклиды, радиация,

как опиум, как дурман,

ползли по огородам и дворам.

Покорили – Новозыбков, Речицы,

Репки и Клинцы.

Одолели – Овруч, Гомель, Могилёв,

подымались выше облаков.

Разносились ветром,

с дождём на землю приземлились,

загрязняя всё кругом.

Окропили нуклидами -

Николаевку, Семёновку и Климов,

обошли стороною -

Шостку, Нежин и Чернигов.

А облако, радиоактивной пыли,

по ветру пол-Европы обошло

и радиацией, и нуклидами

всё живое обожгло.

МОКРОЕ ДЕЛО.

Кстати, странно как-то,

окунувшись в радиацию Чернобыля,

сработала система,

загнав в тупик страну, народ,

могучее, былое племя.

Поигрались взрослые с реактором,

как дети в детскую игру.

То ли неучи самоучки -

Дятлов, Топтунов, Акимов,

то ли диспетчер Киевэнерго -

тайный агент ЦРУ.

Разобраться бы КГБ в причине?

Сверху запретили.

Нельзя Запад осквернять?

Наше головотяпство -

так в верхах решили.

Диспетчер Киевэнерго -

городской простой мужик,

простой эксперимент, страну

завёл в тупик.

Так мирный атом

в мирных чернобыльских руках

превратился в боевой уран,

вызвав у простых землян

недоверие и непомерный страх.

ПРОСТИ МЕНЯ.

На могиле мужа в Москве,

жена Люда плакала, рыдала,

вся в слезах, в раздоре,

не видя света,

душою-сердцем проклинала

тот миг, ту ночь, то горе.

Почему, мой родной,

такой несправедливый мир?

Почему судьба именно тебя

мою кровинку

у меня забрала?

Почему свою любовь-иконку

уберечь я не смогла?

Ты так хотел!

Ты так хотел её увидеть.

Назвать свою дочурку

Наташенькой – Наташа.

Встань, мой родной, и посмотри.

Родилась Наташа.

Какая прелесть?

Какая крошка наша?

Со слезами на глазах

я хочу тебе сказать,

а ты должен меня понять?

Нет больше у нас с тобой

дочурки нашей.

Умерла дочь Наташа -

крохатулька наша.

Прости! Слезами обливаюсь.

Прости, родной! Прости!

Сейчас твоя дочурка очень странно,

как враг народа безымянно,

с тобою вечно,

будет рядышком лежать,

а я всю жизнь одиноко

плакать и рыдать.

Моя любовь, мой дорогой, к тебе -

нежная и верная

свела с дочуркою тебя в земле.

Вспомни, мой родной,

с чего всё начиналось,

Казалось, ты и я -

навеки вечная семья.

Сколько было поздравлений,

цветов, улыбок?

А подарков?..

Подарок главный – это ты!

Вася-Василёк -

любимый мой цветок

и твои цветы.

И вмиг пропало всё,

завяли на клумбе мои розы,

исчезла моя надежда

на счастье, на любовь.

Остались мои сухие слёзы,

мои одинокие мечты

и там, далеко в земле

родная дочь и ты.

И ещё осталась память -

московские гвоздики,

твои увядшие цветы.

Прости, родной! Прости.

Ты и я. Любовь с любовью -

в счастье жили, по-простому.

По велению мага

вернуться бы назад,

наверняка,

всё было б по-другому.

И снова, и снова... та...

роковая ночь перед глазами,

растоптавшая нашу жизнь

безжалостно ногами.

Окунула нас в ледяную воду,

не спросила, не предупредила,

нам принесла беду.

"Люся! Второй час ночи.

Ложись, родная, спать.

На станции пожар!

Я скоро буду".

Эти слова, его голос -

жива буду не забуду,

постоянно слышу я

бессонными ночами,

прозвучавшие в темноте,

как чернобыльский набат,

поднявшие на войну с рентгенами

тысячи простых людей,

тысячи учёных,

тысячи офицеров и солдат.

В тревоге не спала -

в слезах томилась,

с тяжёлым чувством в сердце

тебя родной ждала.

В открытое окно,

наше с тобою окно,

дышет свежестью весна,

кругом тихо и темно.

В кустах у проходной

щёлкнул лихо соловей

и снова тишина.

А небо над АЭС озарялось

багрово-жёлтым пламенем,

дым столбом.

И там мой Вася,

мой родной, Вася-Василёк,

любимый мой цветок,

там все друзья-пожарные

ведут войну с огнём,

а город спит обычным сном.

Кому какое дело?

Тишина кругом.

А мне, то как?

Душа моя горит и плачет -

чувствует беду.

Кошмар тревожной ночи -

помнить буду – не забуду.

Что там с моим -

родным и дорогим?..

Что с моим

любимым мужем?

До утра, туда-сюда,

от окна к другому,

казалось, вечность

провела я с горем.

Уже засеребрились облака,

начало светать.

Пора ему домой вернуться.

Давно пора!

Терпенья моего нет!

Сколько можно ждать?

Уже солнышко взошло,

в лицо ударил яркий свет,

а его всё нет и нет.

Уже шесть часов утра!..

пора ехать нам в село!

После трудовой недели святое дело,

на природе отдохнуть,

родителям помочь картошку посадить,

на речке порыбачить,

на прогулку в лес сходить.

Сколько можно ждать?

От бессонницы ночной

нервы все устали,

тело покидают силы.

В больнице твой Василий -

в семь часов люди передали.

Бегом туда, а там людей -

не проехать, не пройти.

Где же мой, Вася-Василёк?..

любимый мой цветок.

Как его найти?

Вокруг санчасти машины -

пожарные, санитарные.

На каждом шагу милиция

с жезлами в руках,

медики в беленьких халатах.

"Граждане, отойдите!

Зашкаливают машины!" -

не жалея мощности и сил

кричали постовые в рупоры.

В небе чёрный ворон кружил,

людей кусали комары.

Все шумят, кричат,

кто-то тянет медика за халат.

Много женщин одиноких

со слезами на глазах.

Шум и плач у прохожих

вызывал непомерный страх.

Попасть в больницу Припяти -

народа очень много

и не узнать, и не подойти -

милиция очень строга.

Мне повезло, знакомая медсестра

из больницы города Остра.

Прошу её: "Только посмотреть!..

А вдруг настигла его смерть?"

"Пропустить не могу! -

сказала в халате строго, -

Там больных очень много.

Со всеми с ними плохо.

И с твоим очень плохо".

«Пожалуйста, только на минутку!»

"Ладно. Побежали!"

"Люда! Людочка! Узнай!" -

вдогонку знакомые кричали.

В палате мужа увидала,

под капельницей лежал.

С испугу не узнала.

Чёрный-чёрный -

я думала он в саже.

Отёкший, опухший -

мне поплахело даже.

Жалко и обидно -

весь поседевший,

почерневший -

глаз почти не видно.

"Люди отравились газом!-

медсестра Петрова

повторила снова,-

Больные отравились газом!

Нет выхода иного -

больным надо срочно молока!

Много молока -

желательно парного".

Кстати, о радиации никто -

не сказал и слова.

Я с Таней Кибенок,

её муж в одной палате,

на машине её отца

мы быстренько в село.

От парного молока

пожарных тошнило и рвало,

как в лихорадке

знобило и трясло.

В десять часов по Припяти,

как утренний ветерок

пронёсся слух с юга на восток,

от радиации и травм

умер оператор Владимир Шишенок.

В ядерном реакторе от мук

скончался Валера Ходемчук,

один остался под завалами -

навечно с нуклидами и рентгенами.

Люди, узнав о радиации,

заволновались тревожно-скорбно.

Пошли слухи об эвакуации -

необходимой, срочной.

Из уст в уста шла молва,

возникали споры.

Везде... и здесь и там...

одни и те же разговоры.

"На атомной станции авария!

Всю землю накрыли

рентгены, радиация!"

"В округе всей -

будут тысячи смертей".

От народа страхи, слухи -

утопили все науки.

Я на шестом месяце

беременности была.

Своим здоровьем свою кровинку,

как зеницу ока

берегла жизнь нашему ребёнку.

Мой Вася-Василёк

любимый мой цветок,

жертвуя собой,

за нас двоих переживал,

мне совет давал

с болью и тревогой.

"Люся! Моя роднулька!

Уезжай к родителям в Кривушу.

Спасай себя и нашего ребёнка.

Спасай, кровинку нашу".

"Как же так? Нет родной!

Без тебя я не могу.

Тяжело быть одной -

без тебя, мой хороший, я умру".

"Подумай хорошенько -

не спеши!"

"Хорошо. Принесу молока -

потом решим".

Плохи дела, людей в санчасть

не пустили вечером,

милиция раз и навсегда -

дороги перекрыла все кругом.

Не ходили в Припять

автобусы и поезда.

Город Припять заполонили

военные автомобили.

Прошёл слух...

Йодистые препараты -

защита от радиации.

Вмиг йод

в аптеках города

раскупил народ.

Только военные ходили

в респираторах,

в хим защите и плащах.

А горожане не спеша,

как обычно и всегда,

продукты из магазина

несли открыто,

каждый, кто как хотел,

всё в авоськах,

всё в кульках.

В Припяти хим подразделения

начали дезактивацию.

Смывать, сметать -

собирать и хоронить радиацию.

Солдаты поливали из АРСов

улицы раствором,

мыли дороги и тротуары

белым порошком.

Все улицы в белой пене,

чистота и блеск кругом.

Вечером сообщили населению -

город Припять весь

на трое суток временно

эвакуируют в лес.

Всем взять с собой

только самое необходимое,

что у каждого в квартире есть,

но обязательно документы

и в дорогу, что-нибудь поесть.

Многие даже обрадовались -

ходили, улыбались.

На природе отдохнём -

потанцуем и споём.

Прекратились раздоры, споры -

люди взяли

заготовки на шашлыки,

магнитофоны и гитары.

Плакали только те

горькими слезам с болью,

чьи мужья на смене

пострадали ночью.

Родственники больных к вечеру

санчасть в блокаду взяли,

в окна, в дверь

барабанили, стучали.

Вскоре открылась дверь,

где стоял милиционер.

Все увидели врача -

чернее чёрного грача:

"Товарищи! Сегодня

всех тяжелобольных

самолётами отправляем

на лечение в Москву.

Двадцать восемь человек

наиболее пострадавших,

из числа дежурной смены

и числа пожарных".

Люди, услышав новость,

заволновались в шуме, разговоре.

Вскоре, все... словно онемели

и затихли в горе.

Чихнул кто-то на ступеньке

у двери. "Будьте здоровы!"

"Спасибо! На Титанике

тоже были все здоровы".

"Не до шуток, нынче!..

Радиация с нуклидом

нас в дорогу клыче".

"Лечение больных в Москве

для нас большая честь, надежда.

Не ударим лицом в грязь -

меня поддержат в большинстве.

В дороге каждому больному

нужна чистая одежда!

Решим возникшую проблему!"

Людей, как ветром сдуло,

все разбежались по домам.

Пешком, на велосипеде одна мадам

помчалася в село.

Я от нервозности по приходу

запуталась с вещами.

Собрала, принесла одежду,

а самолёт улетел с больными.

Долго тапочки искала

на минуту опоздала.

В моём сердце что-то оборвалось -

вмиг закипела бурно кровь.

Душа окаменела, потеряв надежду -

на былое счастье и любовь.

Я вздрогнула -

мой нерв, душа заговорила.

"Моего Васю!

Моего мужа тоже увезли? Без меня!

Кто позволил? Кто посмел?..

мою кровинку, у меня забрать?

Кто позволил мою судьбу

испытывать, ломать?"

Обливаясь горькими слезами,

я плакала, рыдала.

Отправили в Москву!..

в столицу!

Наверное, великой чести

мой родной, любимый

своим геройством заслужил...

сама себя я выслушала,

набравшись мужества и сил,

молча, улыбнулась,

плакать перестала.

К вечеру у меня

началась тошнота, рвота.

Ночь я не спала,

родного, ненаглядного,

своего любимого

я к себе звала.

27 апреля всё население Припяти

эвакуировали,

а вскоре, и моё село,

радиацией с нуклидами и там

всю землю замело,

напрасно картошку посадили.

Сколько можно ждать?..

Нет больше моей мочи!

Надоели мне – дни печальные

и со слезами ночи!

"Надо! – сказала я себе. -

Надо ехать к мужу

и не остановлюсь я

ни в жару, ни в стужу".

И после Первомая

к родному, ненаглядному

поехала, помчалась

на крыльях понеслась.

Неизвестность, новизну

я боялась с детства.

Увидела бездонную Москву -

одиноко растерялась,

как перед принцем дева.

«Найду ли я свою кровинку?» -

мысль меня терзала.

"Может домой уехать?" -

тревога пронизала.

На привокзальной площади

у Киевского вокзала

у первого милиционера

со страхом я спросила.

Тот улыбнулся.

"Это на Щукинской

радиобиологическая больница".

Дабы не забыла -

постовой не только рассказал,

что нужно было мне -

всё на бумажке написал.

А говорили в Припяти -

секретно! секретно!

Даже схему, как доехать -

нарисовал подробно.

В больнице на Щукинской -

со слезами, с боем

выписали пропуск -

пропустили с горем.

Зав отделением

Гуськова Ангелина Константиновна

поставила условия.

"Даю полчаса на свидание.

До мужа не дотрагиваться.

Нельзя обниматься, целоваться.

Нельзя принимать от мужа вещи,

рядышком сидеть, стоять,

но что нужно мужу

можно передать.

Сейчас у вашего мужа

центральная нервная система,

костный мозг, все гены -

полностью поражены.

Твой муж родной, любимый,

что чернобыльский реактор

пропитан радиацией,

получишь от мужа радиацию

никогда не будешь

ты рожать детей.

Ты это твёрдо должна знать

и твёрдо выполнять".

Слушаю Ангелину и думаю:

"Ничего страшного и опасного.

Я человек терпеливый и простой,

пусть муж будет немножко нервный,

был бы только рядышком со мной".

Я скрыла свою беременность,

если скажу всю правду,

тогда уж точно -

к милому, ненаглядному

никогда не попаду.

Если болеть, страдать

и даже умирать,

то только все втроём -

вместе легче проживём.

Я прекрасно знала -

если к родному попаду,

от своего родного -

я больше не уйду.

Если уйду от ненаглядного,

то только вместе с ним,

со своим родным и дорогим.

Захожу в палаты -

больные играют в карты.

Опухоль с лиц во всех сошла,

все шутят, все смеются.

И Вася-Василёк,

любимый мой цветок,

рядышком на стульчике сидит,

меня увидел,

вскочил, мне улыбнулся

и от радости молчит.

Я увидала свою кровинку,

поставила у ног корзинку.

"Здравствуйте!" -

всем больным сказала,

от счастья зарыдала.

"К больным не подходить -

от них радиацией фонит!"

Дежурный врач не разрешил -

с мужем обняться, поцеловаться,

даже рядышком постоять.

"Больным продукты, вещи

можно передать,

но никаких вещей -

у больных не брать".

Вскоре ушёл дежурный врач -

я дала чувствам волю,

обняла, поцеловала мужа -

наговорилась вволю.

"Наверное, на Украине дождик,

что взяла с собою зонтик?"

"Надежды нету на погодку

прихватила парасольку", -

ответила мужу я с улыбкой,

приподняв корзинку.

Удивился парасольке Титенок,

доедая пирожок:

"На Украине прожив я сколька,

но не слыхав слова парасолька".

"Эх, Саня, Саня!..

плачет по тебе баня.

Ты лучше людям объясни,

шо такое лазня?"

"Лазня, я гадаю так – цэ нора,

або нызька, вузька пещера,

дэ можна зустриты нэзабаром

дыкого с когтями зверя".

И все: «Ха-Ха-Ха!»

После капельниц в санчасти Припяти

больным на время полегчало.

Чернобыльцы стали ходить

друг к другу в палаты в гости,

рассказывать анекдоты.

"Интересно, отчего и почему?..

в печати множество статей,

но не пишут про Чернобыль,

про Украину никаких вестей".

"Пишут! Пишут про нэньку столько,

что во рту от оскомы горько.

Надо уметь читать,

как колобок,

прыг-скок...

в колонках между строк.

В Киеве на Подоле появилась

европейская реклама,

як баба Яга на метли,

без людыны, надурняк, сама.

На мэбэльном магазине

свитовэ табло по ночам

першою буквою моргае,

як дэшэвая мадам".

И снова все: «Ха-Ха-Ха!»

"Эх, Сашок-Сашок!

Лучше выпей на посашок,

чтобы дома люди не болели

и меньше пили".

Тихо открылась дверь. Народ замер,

как будто зашёл в палату зверь.

К пожарным вошли инженер Акимов,

и оператор Топтунов.

Акимов всегда был скромен -

нынче явно возбуждён.

Повторял Акимов всем многократно,

как будто просил извинения:

"Делали мы всё правильно

и на тебе... взрыв!

Весь реактор разворотило,

даже Норвегию радиацией накрыло".

Это было последнее

посещение палаты Акимовым

и оператором Топтуновым.

Больше всех Акимов почернел,

больше всех получил рентген.

Слёг и умер у брата на руках...

на пятнадцатый день,

раньше всех... в тяжёлых муках.

Если бы оператор Топтунов

плюнул бы на все указания Дятлова,

заглушил реактор

по приказу инженера Акимова

не было бы взрыва.

Первые три дня

я прожила в Москве

у своих знакомых,

одной сменой дежурили мы -

в первую ту ночь

жёны всех пожарных.

Я, Людмила Игнатенко,

Ващук и Титенок,

Тищура, Правик

и Таня Кибенок.

Варили мужьям бульон,

носили им в палаты,

врачи запретили молочное, мясное

и всякие салаты.

На следующий день

больным стало хуже.

Больным запретили

ходить по коридорам,

общаться и вставать,

каждого уложили в ложе

с лампой обогревом,

а обычную кровать

убрали.

Жён к мужьям, строго настрого

не пустили больше,

напрасно, Гуськову

мы просили долго.

Каждый больной болезнью лучевой,

как цепью был прикован к ложе,

в палате одиноко мучился от болей,

крепился и стонал,

и как Иисус Христос

на кресте распятый Идолом,

в муках умирал.

Мне лично не понятно:

"Почему врачи людей не понимают?

Почему жену родную

к родному мужу не пускают?

Кто позволил?

Кто посмел?"

Ночью я тайком -

сестрёнка пропустила,

я к Васе быстренько мельком

целую ночь я с мужем

время проводила.

То простынь заменю,

то подушечку поправлю,

часами у ног его сидела...

поверну его и так и сяк,

судно выносила.

Желудки больных

больше не воспринимали пищу,

а так хотелось

родного, дорогого накормить,

хоть немножечко

боль родному облегчить.

Как любила я

муженька родного, ненаглядного?

А мой родной так меня жалел,

наверное, на свою погибель.

Больным с каждым днём

становилось хуже, хуже.

Надежды никакой!..

только я, как человек,

который мужу нужен.

При муже на глазах

я крепилась и держалась.

Отойду от милого, родного

и снова вся в слезах.

Вскоре, радиация, ожоги мужа

стали выходить наружу.

Во рту, щёках появились

сначала маленькие язвочки,

вид принимали странный,

быстро разрастались,

превращаясь в раны.

Пластами отходила слизистая,

цвет тела становился синий,

потом ярко-красный

и, в конце концов,

буро-чёрный, чёрный.

Муж менялся на глазах,

каждый день я встречала

другого человека,

посмотрю тайком на мужа

и вся душа в слезах.

К больным в палаты

стало заходить опасно,

всё радиацией "светилось" -

всё в изотопах...

и мебель, и полы, и штукатурка

на стенах и потолках.

Мне иногда становилось

даже страшно.

Первоначально, надписи

украшали стены.

В туалете написано пером:

"В палате были тараканы,

понюхали рентгена,

убежали мигом".

Нынче, не до шуток стало.

Медсёстры, врачи

от переоблучённых больных

получили допустимую дозу

радиоактивного облучения.

Заходили теперь в палаты,

обслуживали обречённых

только медики-солдаты.

На соседних этажах

выселили всех больных.

Убрали людей нормальных

от людей радиоактивных.

Убрали от радиации подальше.

Жён к больным, кроме меня

не пустили больше.

Я знала, находиться рядом

с обречённым мужем

смертельно и опасно,

но я рвалась к нему

и остановить меня,

мою любовь к родному,

казалось, невозможно.

Меня предупреждали, мне запрещали,

ругали сгоряча,

но к мужу родному, дорогому

пропускали молча.

Жить мне предложили

в общежитии для медработников

на территории при больнице

и дежурная выдала мне ключи

от номера в гостинице.

В номере уютно и светло,

санузел с душем,

телефон, радио и цветы.

Проблема появилась.

Не было в гостинице -

ни кухни, ни плиты.

Вдобавок, забрали всю мою одежду,

пропитанную радиацией

и подаренные мужем туфельки,

купленные в универмаге "Украина"

в давке и нарасхват,

выдали комнатные тапочки

и больничный, свеженький халат.

Как мне дальше жить?

В чём в магазин сходить?

Как мужу и себе и на чём

бульончику сварить?

Было бы желание,

стремление и мечта,

были люди добрые -

помогла любовь, беда.

Как я его любила -

своего родного, ненаглядного?

Как любила?

Словами душу не понять.

Целыми ночами с мужем

время проводила.

Меняла мужу простыни,

подушку поправляла.

Постоянно, держала его ладонь

горячую, как огонь.

Медсёстры отделения

сотни раз

ругали, предупреждали.

Убеждали в коридоре:

"Близко не подходить!"

Самоубийцей называли.

Просили: «Рядом не сиди!»

Потом махнули рукой:

"Хочешь умереть. Иди!"

Гуськова Ангелина

узнала, что я беременная,

вызвала к себе, вскоре

я стояла как школьница

у Ангелины на ковре.

"Что за стыд и что за срам!

Как ты могла?

Ты ребёнка погубила! -

строго отчитала,

потом вежливо сказала. -

Рожать приедешь к нам!"

Муж, моя роднулька, постоянно -

хотел меня чем-то удивить

и даже рассмешить,

мог уйти, как-будто по делам,

собрать букет цветов

и подарить мне лично.

Накануне, ещё в Припяти,

выйдя из дома со мной на улицу,

муж сказал с улыбкой:

"9-го повезу тебя в Москву

покажу столицу".

Показал Москву столицу -

вспоминаю с грустью.

Не всё как обещал,

но выполнил всё с честью.

Сегодня 9-е мая -

день Победы.

Кругом улыбки -

радость и цветы.

Живи и радуйся,

если б не было беды.

Муж попросил меня:

"Открой окно".

Он так хотел

мне показать Москву,

о салюте

он мечтал давно.

Пройдя в одночасье – огонь,

радиацию и воду,

но свою последнюю мечту

воплотил он в жизнь.

Я на постель посадила мужа

у окна 8-го этажа,

а на постели осталась

со спины кусками кожа.

Улыбнулась я родному,

ненаглядному, как младенцу,

муж показал столицу.

Навернулись слёзы...

мне больно и тоскливо,

за судьбу обидно,

салют в двадцать один 00

прогремел красиво.

Любил мой, родной,

на торжества, на праздники

мне дарить цветы

и в тяжкую для него годину

не прошло всё мимо,

достал три гвоздики,

поцеловал мне руку

и подарил цветы.

"Поздравляю!

С днём Победы и весны!

Медсестре дал деньги,

медсестра купила

твои любимые цветы".

«Спасибо, мой родной!» -

обняла, поцеловала.

Больным с лучевой болезнью

делали пересадку костного мозга.

Из дома вызывали

родственников больных,

брали пробы костного мозга -

больным вводили.

К Василию приезжала

сестра из Ленинграда,

два часа на операционном столе

с братом рядышком лежала.

Прости нас боже,

я на всё согласна, может ему,

моему родному, ненаглядному -

в конце концов,

что нибудь поможет.

Мужу становилось хуже-хуже -

особенно после операции Гейла.

Надежды никакой -

напрасно бога я просила.

Теперь Василий и все с лучевой

лежали в барокамерах

из прозрачной плёнки,

там такие приспособления,

чтобы не заходить,

можно было вводить уколы,

катэтор ставить

и передавать таблетки.

Несмотря на приём таблеток

роста и обновления клеток,

Василию вскоре стало так плохо,

что я не могла от него,

своего родного -

не только куда-нибудь уйти,

но даже отойти.

Муж постоянно звал:

"Люся! Люсенька! Где ты?"

"Я здесь, родной!

Я здесь, мой дорогой!"

Обслуживала его сама,

других больных

обслуживали солдаты.

Каждый день слышу: «Умер! Умер!»

Умер Тищура, умер Кибенок.

Сегодня – Правик умер.

Как молотком по темечку,

слова грустные, скупые

нагоняли – печаль, тоску.

У Василия на ногах

начала трескаться кожа,

а потом и на руках,

всё тело покрылось волдырями,

потемнело, почернело,

как будто в синяках.

Ворочал головой -

на подушке клок волос.

"Что делать?" -

врачу задала вопрос.

Постригли всех,

постригла и я, родного,

слезами обливаясь,

как будто совершала грех.

Больных угостили

мандаринами, апельсинами.

Муж: "Возьми", -

тихонько между нами.

"Нельзя! – медсестра

остановила строго, -

Полежал возле больного -

его не то, что есть опасно,

к нему прикасаться страшно".

Больным кололи наркотики -

дабы больные больше спали,

легче переносили

свои страдания-муки.

Меня постоянно -

не первый и не последний раз,

с палаты гнали -

просили, унижали.

Но я снова и снова

шла к нему...

своему любимому,

своему ненаглядному.

Настойчивость мою

все осознали с болью

и к мужу снова и снова

пропускали ночью.

Гуськова вторично

вызвала меня за сутки

прочитать нотацию для убеждения

и поддержки:

"Вы должны не забывать -

перед вами уже не муж,

а радиоактивный объект

с высокой плотностью заражения.

Вы же не самоубийца -

возьмите себя в руки".

Вопреки упрёкам и запретам

я снова и снова

сидела у постели мужа

на двоих разделяя муки.

Поднимаю родного, а на мои руки

прилипла его клоками кожа.

К мужу, моей кровинке,

боялись прикасаться все.

Медсёстры прекрасно знали,

я рядом, я в бытовке,

если надо – меня быстро звали.

Больные с болезнью лучевой

находились под наблюдением учёных.

Учёные проводили групповой

осмотр, фотографировали обречённых.

Говорили любопытным изредка:

"Знаний требует наука".

После аварии на АЭС

двенадцать дней прошло,

а родному, ненаглядному