Текст книги "Лига правосудия"

Автор книги: Николай Леонов

Соавторы: Алексей Макеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Гуров и Крячко вышли из управления и медленно пошли к гостинице. Улица была совершенно пустынна, незагазованный воздух был прохладен и свеж, и Льву действительно стало немного лучше. В гостинице разбуженная дежурная попыталась было взъерепениться, но Стас так на нее цыкнул, что она испуганно замолчала. В номере Гуров сбросил с себя костюм и куртку прямо на пол – вешать такое в шкаф было бы преступлением – и рухнул на кровать. Стас же аккуратно все собрал, развесил по стульям, думая при этом, а есть ли в городе срочная химчистка, и только потом разделся сам и лег. Льву казалось, что, стоит ему коснуться головой подушки, как он провалится в сон, дай бог, чтобы без сновидений, но оказалось, что физическая усталость – одно, а нервное перенапряжение – совсем другое. Перед его глазами вставали такие картины мучений детей, что в голос рыдать хотелось – какой уж тут сон? Гуров считал идущих вереницей один за другим слонов, представлял себя на берегу моря, с его шуршащим звуком набегавших на берег волн, со Стасом на рыбалке, когда в ветвях деревьев поют птички, тихо плещется вода, а на ее поверхности подрагивает поплавок, – все напрасно! Он вертелся с боку на бок, пружины визжали, как перепуганные поросята, мешая спать Крячко, но ничего с собой поделать не мог. Забылся Лев только под утро.

Оставшись одни, Косарев и Фомин дружно вздохнули, и «следак» спросил:

– Что будем делать, Андрюша?

– А что мы с тобой можем сделать, Леша? – безрадостно ответил Косарев. – Только молиться о том, чтобы Гурова и Крячко в Москву не отозвали – концы-то, судя по всему, туда ведут. А то пришлют сюда вместо них таких волкодавов, что от нас и косточек не останется. Гуров, конечно, мужик с гонором, но не сволочь, которая нас прилюдно мордовать будет. И он, и Стас – мужики нормальные, жизнь знают и правильно понимают!

– Ты прав. А еще надо нам их из гостиницы куда-то переселить. Я, конечно, Егорыча уважаю, но своя рубашка ближе к телу! У него свой бизнес и деньги немереные, а у нас с тобой? Снимут с нас погоны за это дело, куда пойдем? К нему в охранники или сторожа? Я предлагаю их у моей матери поселить. Это и отсюда недалеко, и биотуалет с душевой кабиной я ей установил, и водонагреватель там есть, так что будут они жить со всеми удобствами. Объясню ей, что к чему, так она им и сготовит, и постирает! Я прямо сейчас зайду, она утром комнаты и приготовит.

Мать Фомина, когда сын обрисовал ей ситуацию, ни секунды не колебалась.

– Веди! И накормлю, и обстираю! А Егорычу, если чего, в глаза все выскажу! У меня не застрянет! И пусть попробует мне в ответ хоть слово пикнуть! Барин нашелся! – бушевала она.

– Мама, ну, ты не особо лютуй! Может, и обойдется! – успокаивал ее сын.

А вот дежурный, сменившись утром и вернувшись домой, вид имел до того таинственный и загадочный, что его жена Варвара, почуяв сенсацию, вцепилась в него руками, ногами, зубами и ногтями, и ластилась, и уговаривала, и обиженной притворялась, и выпытала-таки все! При этом клялась самыми страшными клятвами, что никогда, никому, даже под самым большим секретом, ни словечка не скажет! А он и притворялся-то, что ничего рассказать не имеет права, только для того, чтобы она его уговаривала, хотя прекрасно знал, что обещания своего любимая женушка не сдержит. Поев, дежурный лег спать, а вот Варвара отправилась к соседке, где под страшным секретом рассказала той, что, оказывается, в Сабуровке педофилы были! Соседка заверила ее, что никому и никогда… Короче, по мере распространения слухов по Фомичевску уже через пару часов все, от мала до велика, знали от совершенно верных людей, что в их родном городе бесчинствует банда педофилов, так что детей лучше совсем из дома не выпускать, а тех, что в школу ходят, встречать и провожать, и еще накрепко втолковать детям, чтобы с незнакомыми дядями и тетями ни за что не разговаривали, а сразу же кричали и звали на помощь. В общем, жизнь в городе превратилась в настоящий дурдом.

Стас же, проснувшись утром, умудрился бесшумно подняться со скрипучей кровати, наскоро оделся, кое-как умылся и побрился в туалете – не баре, без душа обойдемся! – и пошел к дежурной, чтобы узнать, есть ли в городе срочная химчистка: ходить в том, во что превратились костюм и куртка Гурова, было невозможно. Выяснив все в подробностях, он поел в буфете, захватив кое-что Льву, отнес все это в номер, где сначала написал ему обстоятельную записку, а потом собрал его вещи и отправился в химчистку. По дороге встретил Фомина, который рассказал ему о грядущих приятных переменах в их жизни, и в химчистку, а потом и в управление они пошли вместе.

Косарев уже был у себя и претворял в жизнь намеченный вчера Гуровым план, то есть матюкал всех по телефону беспощадно, дабы взбодрить и подвигнуть на трудовые свершения. Первым делом Крячко с телефона Косарева позвонил Орлову, отчитался перед ним самым подробным образом, на что Петр отреагировал совершенно адекватно, как и положено нормальному русскому мужику, узнавшему о творившихся в Сабуровке делах, то есть минут пять ругался без передыха, а затем поинтересовался, что они сами собираются делать и какая требуется помощь от него лично. Узнав, что конкретно ему надо сделать, Орлов пообещал тут же подключить все возможные службы, а потом сказал:

– Стас! Тут из посольства Таджикистана странная бумага пришла.

– Что значит «странная»? – насторожился Крячко. – Она плохая или хорошая?

– Она странная, – повторил Петр. – Что-то я уже ничего не понимаю!

– Вот и давай не будем себе этим голову забивать, – предложил Стас. – Потом разберемся, не до нее сейчас! Ты лучше проследи, чтобы эти фотографии якобы потерпевших и драгоценностей в Москве у каждого пэпээсника были, про районы я уже и не говорю! Ноги-то у этой истории из столицы растут!

Пока Крячко, Фомин и Косарев обсуждали дела насущные, Гуров проснулся, причем уже в одиннадцатом часу, что было вполне объяснимо, если учесть, во сколько он заснул. Не увидев в номере Стаса, он сначала обиделся, что тот его не разбудил, а потом нашел записку и обалдел. Нет, конечно, завтрак почти что в постель – это очень приятно, но вот то, что из гостиницы выйти не в чем – гораздо хуже. Спортивные брюки и футболка у него были, так что проблема туалета и душа остро не стояла, но в управление же в этом не пойдешь! Поев и приведя себя в порядок, он позвонил Стасу и в категоричной форме потребовал вернуть ему одежду, но голос Крячко был едва слышен из-за раздававшихся вокруг него криков, и единственное, что Лев разобрал, было «после обеда». Решив, что грех не воспользоваться возможностью немного отдохнуть, потому что самое главное он вчера уже сделал, а уж воплощать в жизнь его замыслы Стас умел, как никто другой, Лев решил прилечь и снова уснул.

А объяснение крикам было самое простое – дурдом из города переместился в кабинет Косарева. Все началось с того, что дежурный, сменивший вчерашнего, позвонил ему и сказал, что возле него жутко скандалит Марыся и рвется лицезреть начальство, он ее пока сдерживает, но надолго его не хватит, так что требуется подкрепление. Бабка Матрена, которую кто-то в незапамятные времена назвал Марысей, и прозвище это приклеилось к ней намертво, была женщиной хорошо за шестьдесят, вес имела если не десятипудовый, то очень близкий к нему, а уж своим буйным характером была известна на весь город.

– Пропусти, пока она все управление не разнесла, – устало разрешил Косарев и объяснил Крячко: – Проще сдаться.

Бабка Матрена ворвалась в его кабинет, как ураган Катрина в беззащитный Новый Орлеан, и с порога начала скандалить:

– Скажи мне, Федорыч, ты какого лешего в это кресло сидеть поставлен? Почему я, старая, одинокая, беззащитная женщина, не могу на помощь родной милиции рассчитывать? Вчера Васька Рябой опять дружков собрал, опять они до поздней ночи свои уголовные песни горланили! Я чуть с ума не сошла! У меня же давление! Стенокардия! Гипертония! Этот… Поясничный радикулит! И… – Она на секунду замолчала, а потом махнула рукой: – Впрочем, неважно! Я на телефоне чуть не повесилась, а у вас тут все занято и занято! Может, этот придурошный у тебя тут сексом по телефону занимается за счет… э-э-э… налогоплательщиков!

– Марыся! – начал было Косарев, но тут же поправился: – Тьфу! Матрена! Так ведь ты же можешь и Ваську, и всех его дружков одной левой за Урал закинуть! Уж я-то тебя знаю!

– Могу! Но не обязана! А вот ты меня защищать обязан! И детей моих! И весь город наш! – стояла она на своем.

– Матрена! Давай начнем с того, что у тебя детей нет, – попытался как-то образумить ее Андрей Федорович.

– Ну и что, что у меня нет? – Она уперла руки в бока, и зрелище оказалось очень впечатляющим. – А у других-то есть! А ты до чего город довел? Люди детей боятся из дома выпускать! В городе банда этих… Пеки… пети… в общем, филов каких-то бесчинствует! А ты куда смотришь?

Косарев и Фомин переглянулись и синхронно вздохнули. Не обращая больше внимания на вопли Матрены, Андрей Федорович по громкой связи связался с дежурным и сказал:

– Немедленно привезите сюда Новикова.

– Так он же только сменился, – удивился тот.

– Вот вытащите его из постели и привезите сюда! Немедленно! – Косарев повернулся к Матрене и спросил: – Ну и кто же тебе про педофилов сказал?

Та тут же поджала губы и заявила:

– Обещала не говорить, и не скажу!

Косарев опять связался по громкой связи с дежурным и приказал:

– Давай ко мне всех, кто в управлении! Будем Марысю в «обезьянник» сажать! Авось все вместе справимся.

– Товарищ майор! Она же его вдребезги разнесет! – испуганно ответил дежурный.

– А вот тогда мы ее в тюрьму посадим! Не только за распространение злостных, не соответствующих действительности слухов, но и за нападение на сотрудников при исполнении, и за нанесение ущерба нашему управлению. В общем, лет на пятнадцать потянет! Кстати, ты за Новиковым машину отправил?

– Отправил, – пролепетал тот.

– Ну вот! Сейчас все соберутся, и отконвоируем мы все вместе гражданку Матрену в «обезьянник». Пусть она там посидит, подумает о жизни, а бушевать начнет, так мы психбригаду вызовем. Вколят ей что-нибудь успокоительное, а там и увезут в психушку, где в смирительной рубашке она не больно-то побуянит!

– Прав не имеете, – без прежней уверенности в голосе проговорила Марыся.

Тут подключился Крячко и официально сказал:

– Я – полковник полиции из Москвы, вот мое удостоверение. – Он развернул его и поднес к ее лицу. – Так вот, я вам разъясняю, что такое право они имеют!

– Да за что же это? – растерялась она. – Я же не для себя! Я же для других стараюсь! Детишек больно жалко!

– Я вам ответственно заявляю, что никаких педофилов в Фомичевске нет, не было и не будет! – четко и раздельно произнес Крячко. – Зная ваш характер и стремление всегда добиваться справедливости, кто-то злонамеренно ввел вас в заблуждение, чтобы спровоцировать на такой решительный, но необдуманный поступок, который мог быть чреват для вас очень тяжелыми последствиями!

Бабка Матрена слушала его очень внимательно, вряд ли поняв из его слов хоть половину, суть она все-таки уловила:

– Так, значит, Дашка с Песчаной мне соврала?

– Да, – твердо заявил Стас. – Я не знаю, почему она на вас так зла, но она вас подставила.

– Подлянку, значит, мне кинула, – по-своему расшифровала его слова Марыся. – Ну-ну! – добавила не предвещавшим ничего хорошего тоном и заторопилась: – Ты, Федорыч, извини, если что не так, а сейчас мне некогда. Пойду я!

Она развернулась, как броненосец в бассейне, и направилась к двери. В этот момент она открылась, и в дверном проеме показались человек пять полицейских.

– Ну, что? Будем сажать Марысю? – без особого энтузиазма в голосе поинтересовался тот, что стоял впереди.

– Инцидент исчерпан, гражданка Матрена идет по своим делам, – объяснил им Косарев – ответом ему был вздох величайшего облегчения.

Когда они остались втроем, Фомин, посмеиваясь, спросил:

– Стас, ты хоть понимаешь, что к вечеру половина баб этого города будет ходить с расцарапанными лицами и выдранными волосами?

– Чем меньше волос, тем больше доступа кислорода к мозгу, авось поумнеют, – хмыкнул Крячко.

– Леша, а ведь Песчаная – это другой конец города, – заметил Косарев.

– Так скорость-то сверхзвуковая! – развел руками тот.

– Я так понимаю, что дежурный вчера под дверью кабинета подслушивал? – спросил Стас, хотя и так был уверен в ответе.

– Вот именно! Ладно бы только сам подслушивал, он же потом все своей жене пересказывает, а уж Варька мастерица трепать языком во все стороны. Он нас уже не раз так подставлял, – вздохнул Фомин.

– А пинка под зад не пробовали? – поинтересовался Крячко.

– Он Егорычу дальняя родня, – мрачно объяснил Косарев, – потому и терпим.

Они стали обсуждать дальше свои дела, когда позвонил дежурный:

– Товарищ майор! Тут Илья Егорович приехал.

– Так, пропускай! – обреченно сказал Косарев. – Если Женька прочухал, что его не на пряники зовут, то вполне мог Егорычу позвонить и защиты попросить. Ну, и как его теперь пинком под зад? – это сказал он уже Крячко.

Вошедший Егорыч был не в костюме, а в джинсах, что в столь почтенном возрасте могло бы показаться странным на другом человеке, а вот на нем смотрелось совершенно естественно, и толстом пушистом пуловере явно домашней вязки. Стас видел его только сидящим, а теперь оказалось, что ростом он оказался даже повыше Гурова. Поздоровавшись со всеми, Егорыч сел и, не чинясь, спросил:

– Федорыч, какая тебе помощь нужна?

– Илья Егорович, о чем вы? – удивился тот.

– Брось! – поморщился старик. – Меня ваши тайны следствия не волнуют, но тут Настя с базара прибежала, перепуганная насмерть, говорит, что в Фомичевске банда педофилов орудует и детей нужно как можно скорее из города увозить. Надюша в рев, а ей нервничать нельзя – она же у нас опять беременная. Сына дома нет – по делам уехал, вот я к вам и пришел, чтобы узнать, что это за напасть такая новая в нашем городе объявилась.

Косарев закрыл лицо руками, и его плечи затряслись, а Фомин просто отвернулся. Тогда Егорыч повернулся к Стасу и потребовал:

– Полковник! Ну, хоть ты мне объясни, что случилось!

– А это ты, Егорыч, у своего родственника поинтересуйся, его как раз скоро привезти должны, – скромно ответил Стас.

– Опять! – раненым медведем взревел старик. – Ну, не твою ли мать! Послал Бог родственничка! – И уже Крячко стал рассказывать: – Ядовитые змеи с удавами у нас по городу уже ползали – это когда из живого уголка в школе уж исчез! Собаки-людоеды у нас тут тоже уже были – это когда мальчишки в чужой сад за яблоками полезли и одного из них собака за задницу цапнула! А теперь, значит, педофилы! – Он хлопнул себя по коленям. – И ведь понимаю я, откуда ноги растут! Сам-то он парень недалекий, но безобидный, а вот жена его! Он как мне сказал, что на Варьке жениться собирается, я его прямо спросил: «Ты что, не видишь, что она дура набитая? Или глаза у тебя на другом месте выросли?» А он мне: «Я ее люблю». Я ему втолковываю: «Да залюбитесь вы хоть до смерти, но жить-то тебе не с мохнаткой, а с человеком!» А он мне опять: «Я ее люблю». Плюнул я и сказал, чтобы поступал как хочет, но ко мне жаловаться не ходил. Сюда его пристроил, думал, что тут от него вреда никакого никому не будет, сидит человек на телефоне и на звонки отвечает, так нет же! Ну, узнал ты что-то на работе, так зачем все тут же своей жене разболтал?

– Так он не узнал, он специально подслушал, – возразил Стас и рассказал, как дело было.

– Господи! Да как же вы его терпите? Гнать его надо в три шеи! – возмутился Егорыч.

– Мы терпим?! – взвились Косарев и Фомин.

– Понял, из-за меня его держали, – вздохнул старик. – Ну, так больше не держите, пусть на все четыре стороны катится! Увольняйте по любой статье, по какой захотите. Это же надо было опять так город взбаламутить!

– Ничего, – мстительно заметил Косарев. – Когда бабы до первоисточника все-таки доберутся, кое-кому очень сильно не поздоровится! Матрена очень грозно настроена.

– Да видел я, когда сюда ехал, как она на всех парах куда-то мчалась. Если бы у моей машины на пути оказалась, сшибла бы нас и не заметила, – хмыкнул Егорыч и вернулся к делу: – Значит, как я понял, что-то такое все-таки было.

– Да, но не у нас, а десять лет назад и в Сабуровке, – ответил Фомин. – Почти полтора года над детишками измывались. Завтра приедут специалисты и будут обследовать территорию вокруг дома в поисках захоронений – вряд ли они детей лечили.

Егорыч побледнел и схватился за сердце, Фомин тут же бросился за водой, а старик свободной рукой достал из кармана тюбик с нитроглицерином и протянул его Стасу, потому что тот стоял ближе всех, прошептав:

– Парочку.

Крячко высыпал себе на ладонь две таблетки и сам вложил их в рот старика. Егорыч отдышался, попил воды и слабым голосом проговорил:

– Позвоните и скажите, куда людей прислать, я таджиков дам. Нечего вашим ломами да лопатами махать – другая у них работа. Если деньги нужны будут на экспертизы какие-нибудь, я тоже дам. Родители-то столько лет живут и не знают, что с их детишками приключилось, а хуже неизвестности ничего на свете нет. А так хоть могилка будет, куда можно прийти и поплакать. Ну, и молебен за упокой души невинно убиенных я закажу. Батюшка у нас хороший, душевно отслужит.

– Илья Егорович, может быть, врача вызвать? Или «Скорую»? – спросил Фомин.

– Нет, я сейчас Женьку дождусь и домой поеду – Наталья мои болячки лучше любого врача знает, – отказался старик. – Да и отпустило уже. А поганца этого я сейчас уму-разуму поучу!

– Лучше бы он Варьку свою уму-разуму поучил, – сжал пальцы в увесистый кулак капитан.

– Не то ты, Леша, сказал! Не то! – покачал головой Егорыч. – Да разве же можно женщину бить? Она и так Богом наказана – ей же рожать приходится. Нам-то, мужикам, одно удовольствие, а им? Вот Мишку моего врачиха как-то уговорила при родах присутствовать – мол, сейчас так принято, Надюше от этого легче будет. Ну, и кого нашатырем откачивали? Ее? Не-е-ет! Его! Это Надюшка наша еще легко рожает, а другие бабы по суткам мучаются. А вот Мишка после этого неделю как пришибленный ходил, а потом поклялся, что больше не допустит, чтобы его жена так страдала. Хорошо, она сама его на третьего уговорила, а потом уже и остальные пошли. А ты говоришь – бить. Не можешь ты с женой жить, так уйди! Потому что бить ее, по большому счету, и не за что – сам же дурак, что не разглядел вовремя, на ком женился. – Он тяжко вздохнул, посмотрел на часы и возмутился: – Да скоро, что ли, Женьку привезут?

Косарев позвонил дежурному, и тут на весь кабинет раздался его взволнованный голос:

– Товарищ майор! У входа толпа собралась. Люди кричат о каких-то педофилах и вас требуют.

Косарев стал подниматься, но Егорыч остановил его:

– Сиди! Сам к народу выйду! – и направился к дверям, приговаривая на ходу: – Господи! Это же надо было такое натворить! Вот дурак-то! Ну, ничего, сейчас он у меня за все свои художества сполна получит!

Андрей Федорович, Фомин и Стас пошли за ним следом, и Крячко шепотом спросил у Косарева:

– Думаешь, он сумеет народ утихомирить?

– Раньше получалось, – ответил тот.

Старик вышел на высокое крыльцо, встал на краю верхней ступеньки и молчал, а ждавшие его на улице охранники тут же оказались рядом с ним, бдительно посматривая по сторонам. Толпа состояла в основном из женщин, причем лица некоторых из них были уже действительно расцарапаны, а волосы пребывали в отнюдь не художественном беспорядке, но попадались и старики. Из нее раздавались разные выкрики, порой и угрожающие, но при виде Сидоркина все стали потихоньку успокаиваться, а потом и совсем смолкли. Выглядел сейчас Егорыч как могучий, старый, мудрый дуб над мелкой, неразумной порослью. Дождавшись абсолютной тишины, он начал говорить:

– Люди добрые! Вы меня хорошо знаете. И о том, как я душой за детишек болею, тоже. На детский дом деньги даю? – Ответом ему был нестройный хор голосов. – На церковь жертвую, чтобы воскресная школа там работала? – В ответ все одобрительно загудели. – Вот и сейчас я, слухи эти поганые узнав, сюда пришел. Разговаривал и с Косаревым, и с полковником московским. Так вот! Истинный вам святой крест, – он размашисто перекрестился, – нет у нас в городе никаких педофилов!

– Люди зря говорить не будут! – выкрикнула из толпы какая-то женщина.

– Смотря какие люди, – возразил Сидоркин. – Бывают и такие, что услышат звон, да не знают, где он. Или мне вам про ядовитых змей с собаками-людоедами напомнить? Вон герой стоит! – показал он на Новикова. – Мало того что разговор начальства подслушал, так еще и Варьке все растрепал, а у той ума меньше, чем у курицы, вот и пошла языком чесать!

– Значит, разговор-то был, – не унималась все та же женщина.

– Был! – честно ответил старик. – Только говорили о делах давних и не у нас произошедших! Дайте-ка мне сюда Женьку! – Разглядев в толпе старика с клюкой, он обратился к нему: – Митрич! Дай-ка мне свой подожок на время!

Перепуганного Новикова толпа пинками и толчками прямо-таки вынесла к ногам Сидоркина:

– Дядя Илья! – заскулил тот.

Егорыч, нагнувшись, уцепил его за ухо и заставил подняться, а потом, опять же за ухо нагнув его вниз, начал охаживать палкой по спине, приговаривая:

– Это тебе, чтобы пост свой не бросал! Это, чтобы под дверью не подслушивал! Это тебе, чтобы языком направо-налево не трепал! А это за то, что меня вовремя не послушался и на дуре женился! – Выдохшись, он отпустил ухо парня и устало проговорил: – А теперь пошел прочь! И пусть все знают, что не родня ты мне больше! Из полиции тебя, считай, уже выгнали, а я тебя к себе на работу не возьму – мне дураки не нужны! – Парень рванул сквозь толпу, получая по дороге новые пинки и оплеухи. – Ну, все! Расходитесь по домам! А то у баб небось еще и обед не сварен, и полы не метены! И живите спокойно – никаких педофилов в городе нет!

Бурно обсуждая произошедшее, толпа начала расходиться. Наблюдавшие за происходившим из дверей Стас, Косарев и Фомин вышли на крыльцо.

– Ну, Егорыч, ты и сила! – восхитился Крячко.

– Дай вам Бог здоровья, Илья Егорович, – благодарно сказал Андрей Федорович. – Меня бы они и слушать не стали.

– Угробите вы меня раньше времени, – покачал головой старик. – Кому от этого лучше будет? Ладно, поеду я домой – своих-то мне надо успокоить.

– Подожок-то мой отдай, – подсунулся к нему Митрич. – Рано тебе еще с ним ходить, хоть ты и старше меня. Эк ты им размахивал! Как Илья Муромец дубинкой! Хорошо, что не сломал!

Сидоркин уехал, площадь перед управлением опустела, и Косарев подозвал к себе стоявшего в стороне пэпээсника:

– Где вас черти носили?

– Так подъехать – подъехали, а через толпу пробиться не смогли, – объяснил тот. – Ну, не дубинкой же мне было людей разгонять? Вот и стояли, ждали, чем дело кончится.

Тут Крячко, глянув на часы, спохватился:

– Мне же в химчистку надо, а то у меня Гуров из номера выйти не может. Он же меня с башмаками слопает!

Отказавшись от машины, Стас быстро пошел в химчистку, но, поскольку в первый раз он шел туда с Фоминым и за увлекательным разговором о грядущих бытовых удобствах и перспективах домашнего питания как-то не очень запомнил дорогу, теперь ему пришлось внимательно смотреть по сторонам. Он уже прошел мимо какого-то учреждения, когда до него дошел смысл висевшей возле дверей вывески. Крячко резко развернулся и вошел внутрь – это было районо. Предъявив удостоверение и попутно обаяв всех женщин, независимо от возраста – а уж это Стас умел, он уже через пятнадцать минут сидел и смотрел личное дело бывшего директора детдома Зотова Олега Павловича. Выписав оттуда все, что ему было надо, и мило распрощавшись с женщинами, Крячко уже с улицы позвонил Орлову и попросил:

– Петр! А подними-ка ты свои армейские связи и выясни, где служил капитан Зотов Олег Павлович, уж очень он меня интересует! И информацию передай лично мне, потому что Лева сейчас основной версией занят, так что нечего его отвлекать – вдруг моя пустышкой окажется? – и продиктовал тому все необходимое.

Дело в том, что Крячко вспомнил рассказ кастелянши о побеге из детдома восьми мальчишек, не выдержавших установленной там Зотовым военной дисциплины. Они сбежали в конце сентября, а, проболтавшись неизвестно где побольше месяца, вернулись в ноябре, больные и несчастные. Вот у Стаса и возникла мысль, а не были ли они в том доме? То, что директор детдома обязательно подавал заявление в милицию – несомненно, но раз они все вернулись, то разыскное дело закрыли. Значит, нужно немедленно поднять его из архива и попытаться найти их, подумал он, но по здравом размышлении решил, что делать это ни в коем случае нельзя, потому что одно дело – Зотов и совсем другое – дети. Размышляя на эту тему, Стас в автоматическом режиме дошел до химчистки, забрал оттуда вещи Гурова и понес их в гостиницу. Лев встретил его отнюдь не с распростертыми объятиями.

– Ну ты бы хоть меня предупреждал о том, что делать собираешься, – ворчал он, одеваясь.

– А ты думаешь, я не знаю, что ты только под утро заснул? – огрызнулся Крячко. – Вот и делай после этого людям добро! Сам же виноват окажешься! В следующий раз пальцем о палец не ударю, будешь ходить, как чушка, изгвазданный!

– Значит, ты тоже не спал, – виновато вздохнул Гуров.

– А это, Лева, как в том анекдоте, когда на исповеди поп у бабы спрашивает: «С чужими мужиками спала?» А она ему мечтательно так отвечает: «Эх, батюшка! Да разве же с ними уснешь?» Ну, ничего, зато, начиная с этой ночи, будем спать в разных комнатах – мы к матери Фомина переезжаем. Там и все удобства есть, и кормить она нас будет.

– С чего это вдруг он так осмелел? – язвительно поинтересовался Лев.

– Брось! – поморщился Крячко. – В каждой избушке свои игрушки! Ну, правит здесь бал Егорыч, и что? Нечего было с его сыном собачиться! Причем на пустом месте! Они нормальные мужики! Надеюсь, что ты из-за своей всегдашней фанаберии не собираешься отказываться от переезда? Не взбрыкивай ты, хотя бы из жалости ко мне!

– Согласен, но единственно из сострадания к тебе, – ответил Гуров. – Что нового произошло, пока я спал?

Крячко добросовестно перечислил ему все, что уже успел сделать, о реакции Орлова на местные дела, о странном письме из посольства Таджикистана, на что Лев просто отмахнулся – не до него сейчас, и в красках описал выход Егорыча к народу.

– А что такого интересного ты узнал, когда пройтись пошел? – спросил Гуров. – У тебя, когда ты вернулся, такой вид загадочный был.

– Да просто в церковь я забрел, потолкался там среди стариков и узнал, что Егорыч, оказывается, местный церковный староста. А на день своего ангела, то есть мученика Ильи Персидского, что 10 апреля отмечают, деньги на новую ограду для церкви пожертвовал!

– А-а-а! Ну, это к делу не относится, – сказал Лев. – Знаешь, Стас, я тут вспомнил, как ты говорил о побеге из детдома восьми мальчишек. Найти бы их надо.

– А что это нам даст? Прошло десять лет, дети давно уже покинули детдом, кто-то из них, может, и остался в городе, но вот захочет ли он с тобой разговаривать? Ты представляешь, что им там пришлось пережить? А теперь приходит незнакомый человек, сверкает корочками и начинает копаться в его прошлом, о котором он изо всех сил старается забыть. Ты бы в такой ситуации стал перед кем-нибудь душу наизнанку выворачивать? – задумчиво произнес Стас, потому что именно эта мысль остановила его, когда он сам подумал о том, что нужно найти тех восьмерых мальчишек. – Да и что ты хочешь конкретно узнать? Как их туда заманили? Что там с ними делали?

– Я хочу выяснить, кто и как их освободил, – объяснил Гуров.

– Зачем?

– Эти люди были в том доме, убили охранника, допрашивали якобы Самойловых, а потом казнили их… – начал было Лев, но Стас, вскочив, заорал на него, что позволял себе за все годы только несколько раз:

– С меня хватит! Люди, которым впору при жизни памятник ставить за то, что детишек из сексуального рабства вырвали, для тебя преступники? Которые совершенно заслуженно и справедливо покарали этих сволочей, для тебя преступники? А теперь представь себе, что было бы, если бы детей освободила милиция! Их, и так замордованных, чужие люди стали бы расспрашивать, а что это с ними такое делали чужие дяди? – язвительно произнес он. – Показания бы с них снимали! На экспертизы водили! Просили словесный портрет насильника составить! Заставляли бы детей снова и снова переживать то, что с ними случилось! От такого ведь и свихнуться можно! А город маленький, как чего ни скрывай, все равно слухи поползут – я в этом сегодня наглядно убедился! Родители, которые и так до времени поседели от переживаний, не знали бы, куда от стыда глаза девать! И продолжалось бы это не месяц, не два и не три! Пока бы еще всех насильников нашли! Если бы нашли! – подчеркнул он. – А потом суд! И каким бы он ни был закрытым, а слухи все равно просочились бы! И людям, которые понимали, что их детям в родном городе нормальной жизни уже никогда не будет, пришлось бы с насиженного места сниматься и перебираться куда-нибудь подальше, где их никто не знает, и заново жизнь начинать. А вдруг кого-то из насильников уже после суда бы нашли? И что тогда? Все заново переживать? Мы не знаем, сколько детишек тогда пострадало, но у всех у них жизнь сейчас более-менее наладилась, старые раны зарубцевались, а теперь ты со своими сапожищами к ним в душу полезешь? А за те десять лет, что прошли, эти сволочи, что над ними измывались, скорее всего, уже на свободу бы вышли – у нас же по отношению к преступникам самый гуманный суд в мире! А есть вещи, которые прощать нельзя! Знаешь, Лева! Я вот сейчас на тебя смотрю, и мне страшно становится! Ты, поборник закона, Новоленск вспомни! Значит, за то, что тебе и сибирякам позволено, другим нужно в тюрьму идти? Ну и как? Удобно тебе по двойным стандартам жить? Совесть нигде не жмет? Только кто ты после всего этого? А просто сволочь законченная!

Стас выскочил из номера, так шарахнув дверью, что штукатурка посыпалась. Гуров сидел, уставившись в пол. Он знал, что людям с ним трудно, да ему порой с самим собой было не легче, но он ничего с этим поделать не мог – что выросло, то выросло! Но Стас! Его верный друг Стас сейчас даже не захотел его дослушать до конца, поэтому понял все совершенно неправильно. Высказал все, что накипело у него на душе за многие годы, и ушел. Значит, действительно наступил предел его терпению, на что он, в общем-то, уже намекал. И винить за это Льву было некого, кроме себя самого. А ведь он, начиная разговор, имел в виду совсем другое, потому что про Новоленск никогда не забывал, но никакого раскаянья и угрызений совести при этом не испытывал. И Лев страшно обиделся на Стаса, причем не за то, что тот ему наговорил, а за то, что домыслил то, чего у него и на уме-то не было. Горестно вздохнув, Лев разложил по карманам вещи и документы, надел куртку и пошел в управление.