Текст книги "Повседневная жизнь старой русской гимназии"

Автор книги: Николай Шубкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Внешкольный надзор за учащимися

8 февраля

Министерстве повеяло кажется новым духом, а до нас в лице попечителя фон Г-мана (ставленника бар. Таубс) только теперь докатилась в полном объеме старая волна кассовского режима. По предписанию попечителя местный комитет начальников средне-учебных заведений организовал чисто панический внешкольный надзор. Учащиеся могут быть на улице до семи часов вечера, а после этого начинается «ловля», предъявление билетов-паспортов, удостоверение личности, стычки с наблюдающими и т.п. Желающие из педагогов могут заниматься этим каждый день, но обязаны к этому классные наставники и классные дамы. Эти лица участвуют и в облавах, которые время от времени устраиваются по распоряжению председателя комитета. В назначенный председателем день от него летят в запечатанных конвертах предписания лицам надзора: быть во столько-то часов между такими-то улицами. И вот несчастные педагоги рассыпаются по всему городу, чтобы «тащить и не пущать», а председатель комитета «легкой тенью» скользит среди них, «проверяя посты». Дожили до времени, нечего сказать! Между учениками и учителями вырастает новая пропасть, отношения портятся, возникает взаимная подозрительность (в IV классе мужской гимназии на другой день после облавы один ученик вдруг спросил меня: «А Вы на каком углу вчера дежурили?» Я возразил, что классным наставником не состою и меня это не касается), растет ложь, обман. Началось переодевание учеников, вместо гулянья по улицам пойдет картежная игра дома.

Скоро ли выкурят, наконец, из нашей злосчастной школы эти кассовские пережитки вместе с его бывшими сотрудниками из истинно русских немцев!

12 марта

Внешкольный надзор привел уже к нескольким скандалам. Особенно усердствуют в поимке «чужих» реалистов мои коллеги по мужской гимназии. Один из них, С-в, довольно снисходительный к своим, поймал как-то на улице трех реалистов и, так как они отказались сообщить ему свои фамилии, донес на них в реальное училище. Там пришлось устраивать очную ставку: С-в стоял у дверей, а перед ним проходили класс за классом, чтобы он их опознавал. Опознать, кажется, так никого и не удалось, но скандал получился хоть куда! Узнав об этом, одно местное общественное учреждение (библиотечная комиссия), где С-в состоял до сих пор членом, исключило его из своего состава. А на последнем заседании комитета даже его председатель должен был поставить на вид надзирающим (имея в виду надзирающих из мужской гимназии), что они ведут себя весьма нетактично, обращаются к ученикам громко, при публике, говорят сразу в повышенном тоне, спрашивают учащихся, зачем они здесь, посылают домой и т.п., тогда как следует только, отозвав в сторону, негромко спросить фамилию, выяснять же причины пребывания ученика на улице уже дело его учебного начальства. На этом же заседании начальница частной гимназии г-жа Б-ч сделала заявление от лица своего педагогического персонала, который отказался обсуждать правила внешкольного поведения, так как находит внешкольный надзор нецелесообразным и ввиду новых веяний в Министерстве просит комитет подождать с его введением. Заявление произвело на присутствующих впечатление большой бестактности, так как комитет именно и создан для внешкольного надзора, а директивы об облавах и т.п. даны самим попечителем и в официальном заседании, где все только и ищут, чтобы подкопаться друг под друга, выразить солидарность с этим заявлением никто не посмел. Среди гробовой тишины председатель комитета заявил: «Самое лучшее, если мы будем считать, что Вашего заявления совсем не было, если же мы примем его и занесем в протокол, то от корпорации Вашей гимназии никого не останется». Тогда и сама начальница, и председатель педсовета стали усиленно заявлять о своем несогласии с протестом педагогов. А по окончании заседания г-жа Б-ч выразила даже соболезнование председателю комитета, «пропечатанному» в газете за меры по внешкольному надзору. К этому соболезнованию присоединилась и начальница нашей прогимназии г. К-на, хотя она за глаза все время возмущалась внешкольным надзором, так как у нее самой есть учащиеся дети.

А внешкольный надзор привел только к одному: учащиеся изощряются в обмане: переодеваются так, что их даже родные не узнают, и ходят везде, куда им хочется, подвергаясь при этом гораздо большим соблазнам, чем в форме. Недавно слышал, например, что гимназистки из интеллигентной семьи переодевались, чтобы пройти по улице, под вид горничных, и в результате к ним на улице даже «парни приставали», чего бы не посмели сделать, видя перед собой барышень-гимназисток.

Не лучшие результаты даст и установленная комитетом цензура кинематографических картин. На днях, например, цензора-педагоги одобрили для учащихся картину с самым отчаянным танго, председатель разослал одобрения по веем учебным заведениям. И потом даже сами ученики и родители возмущались этой картиной.

14 марта

Ну и денек сегодня выдался! О работе уже и не говорю, хотя отсидеть пять уроков дело, конечно, нелегкое. Но одних неприятностей столько свалилось, что, пожалуй, несколько дней не придешь в себя. Начну по порядку. При входе в III класс один ученик И-в вдруг со слезами на глазах просит меня позволить ему стоять весь урок. На мое недоумение И-в показал мне кисти рук с многочисленными ссадинами и сказал: «У меня все тело теперь такое, и я совсем не могу сидеть». О причине же этого он сообщил классному наставнику. Что же оказалось? Это его отец, узнав о полученной учеником двойке по географии, избил его всего ремнем с пряжкой, так что бедный мальчуган не в состоянии даже сидеть. Учителя, узнав об этом, конечно, возмущались поступком отца и даже подымали речь о медицинском освидетельствовании мальчика и только учитель географии Л-й все время злорадно повторял: «Так ему и надо!»

Все же факты этого дня, в своей совокупности, так угнетающе подействовали на меня, что я и дома чувствую себя как очумелый, нервы взвинчены, на душе тяжело, спать, наверно, опять не придется. Хорошо еще хоть то, что завтра неучебный день. А то в таком состоянии извольте-ка заниматься!

10 мая

Почти ровно два месяца не приходилось браться за дневник, хотя за ото время было много такого, что стоило записать, но под конец учебного года скопилась масса работы, мешавшей посвящать время дневнику, а еще больше выпало на мою долю неприятностей, писать о которых легче теперь, когда они уже несколько сгладились. Попытаюсь восстановить в памяти более существенное, но уже не по дням, а по предметам, группируя их по тем трем учебным заведениям, где я занимался.

Но прежде всего несколько слов о нашем окружном начальстве, вернее – о тех порядках, которые там царят, как в исто бюрократическом учреждении. Насколько аккуратно и своевременно получаются оттуда распоряжения, которые мы, подчиненные, должны исполнять! Накануне Пасхи, в страстную субботу, получаю я, например, бумагу из округа с подробнейшими наставлениями насчет отправки в армию… пасхальных подарков. Правила и списки вещей вырабатывались в какой-то особой комиссии при Министерстве, потом одобрялись министром, шли по округам, оттуда по учебным заведениям, и в результате получены были по местам, когда было поздно отправлять пасхальные подарки даже и по телеграфу. А между тем бумага снабжена еще в заключение стереотипной припиской: «О последующем прошу уведомить». Что же может тут «последовать»? И что бы у нас последовало вообще, если бы вся Россия, полагаясь на распорядительность начальства, пассивно ждала его указаний? В частности и здесь, пока чины Министерства в разных инстанциях пописывали и почитывали о подарках в армию, от нашего города уже два раза – и к Рождеству, и к Пасхе – были отправлены груды подарков специально сорганизовавшейся комиссией, причем в работе над подарками самое деятельное участие принимали именно учащиеся, Столь же своевременно посылаются у нас уведомления и по чисто учебным делам. В день окончания экзаменов получили, например, от попечителя распоряжение о том, чтобы прием экзаменов в разных учебных заведениях одного города не совпадал между собой в один день. Эта новелла нового министра была разослана по округам телеграфно, а оттуда отправлена почтой, и пока это, видимо экстренное, распоряжение шло, экзамены уже кончились. Расписание экзаменов, которое должно утверждаться попечителем, получено мной из округа 27 апреля, тогда как по этому утвержденному попечителем расписанию они должны начаться с 20 апреля, а 27-го уже кончаются. Что бы опять, спрашивается, получилось, если бы все учебные заведения вздумали в точности исполнять все действующие нелепые правила, т. е., например, не начинали бы экзаменов до их утверждения? Получилась бы настоящая «итальянская забастовка»! Не в меру усердный законник, забегающий вперед перед начальством председатель женской гимназии, Ш-ко вздумал было поступить по букве закона и насозывал совет для составления расписания экзаменов, пока не получил утверждения предельных сроков (начала и конца их). В результате были пропущены все пасхальные каникулы, ученицы слышали, что на Фоминой начнутся экзамены, но когда и какие, не знали. В понедельник на фоминой они с трепетом явились в гимназию, ожидая русского письменного, но оказалось, что экзамена нет, что педагоги и сами ничего не знают и что даже расписания не составляли. Тогда только пришлось Ш-ко бросить строгое следование законам, созвать без особого разрешения совет, составить расписание и завтра же начать осуществлять его. В других же учебных заведениях, где не жались так за буквой закона, расписание составили еще на страстной, ученицы две недели спокойно готовились к экзаменам, считаясь с их распределением, и в понедельник на Фоминой уже держали письменный русский.

Но, будучи само столь неаккуратно, окружное начальство в отношении к нам, своим подчиненным, весьма требовательно. По должности председателя мне пришлось воочию убедиться и в том, и в другом. Взять хотя бы вопрос о срочных представлениях в округ. У нас нет никакой официальной табели таких представлений, никаких официальных сборников руководящих правил. Приходится идти ощупью, действовать наугад, справляясь у знакомых, отыскивая указания в неофициальных сборниках (Кузьменко, Елисеева и т.п.), которые притом и найти здесь трудно (в прогимназии их, например, совсем нет, потому что сборник Кузьменко, выписанный еще с осени, до сих пор не получен). При таких условиях весьма недолго попасть впросак и оказаться без вины виноватым. Так обстоит, например, дело с представлением учащих. Видал в табелях, изданных Шпенцером, что для этих представлений указаны три срока: к 1 января, 1 октября и 1 мая. Не представлял я только учительницу К-ну, с назначением которой вышла из-за самого же окружного начальства большая путаница, вызвавшая подачу прошения К-ной о переводе, каковой вскоре и состоялся. И вот, когда ее новый начальник представил ее, из округа прилетела грозная бумага с запросом, почему она не представлена своевременно. Ввиду ссылки этой бумаги на циркуляр 1912 г. стали искать его в архиве женской гимназии, едва там нашли и увидали, что он требует представления не позднее как через семь дней после назначения, угрожая виновным в промедлении административными карами.

Экзамены на звание народного учителя

12 мая

В мужской гимназии кроме своих обычных занятий с учениками приходилось немало возиться с держащими на специальные звания, и больше всего – на звание народного учителя. Эти экзамены, оплачиваемые довольно скудно (по три рубля с человека, тогда как с экстернов берется по десять рублей, хотя те держат вместе с учениками), отнимают у учителей мужской гимназии много времени: тут и несколько письменных экзаменов (русский, арифметика, история, география) и еще больше устных, а потом – конспекты по русскому языку и арифметике и пробные уроки, причем и устные экзамены, и пробные уроки должны вестись в присутствии всего педагогического совета. Помимо того, что эти экзамены на учительское звание являются для педагогического персонала большой обузой, они и с чисто деловой точки зрения являются каким-то недоразумением. В самом деде, как могут проверить подготовленность к делу преподавания в начальной школе учителя мужской гимназии, которые в этом деле обыкновенно сами ничего не смыслят ни теоретически, ни практически? Ведь никто же из них вовсе не обязан знать ни методик начального обучения, ни практической постановки школьного дела! И вот на этой почве возникает  целый ряд курьезов. Так как в гимназии до меня не было ни одного учителя, знакомого с делом начального обучения, то экзаменов по методикам русского языка и арифметике совсем не производилось, хотя они и полагаются. Но зато директор ввел ни с того ни с сего экзамен по методике чистописания. И вот кандидаты на учительское звание детально экзаменовались учителем рисования по методике чистописания, когда же я спрашивал их, знакомы ли с методиками русского языка и арифметики, то оказывалось, что это для них terra incognita. Конспекты на данный им материал они кое-как, часто с чужой помощью писали, потом вызубривали их, говорили начало урока, а так как слушали их такие же профаны, как и они сами, то все благополучно сходило с рук, и они получали свидетельство, делались учителями, но как они там преподавали – бог весть. Ведь у многих из них не было не только знакомства с методиками, но и практических наблюдений за школьными занятиями. Недаром инспектор народных училищ говорил как-то директору гимназии, что он наши свидетельства ни в грош не ставит. Мне, как лицу, уже восемь лет преподающему методики в женской гимназии и руководящему там пробными уроками, эти ненормальности сразу бросились в глаза, и я заявил об этом однажды на педагогическом совете, чем предусматривающие, видимо, не очень были довольны. Решили, однако, применять правило об экзаменах по методикам к делу, но только с будущего года. Я, однако, и ныне стал настаивать, чтобы кандидаты в учителя читали кой-какие методики, хотя официально экзамена по ним и не проводил. Но экзаменующиеся, обнадеженные прежними порядками, не считали нужным заранее готовиться по методикам (кроме методики чистописания), и по большей части мне самому приходилось уже по окончании теоретических экзаменов говорить им, какие методики следует почитать. Ненормально также, что для этих кандидатов на учительское звание не требуется никакого практического стажа в виде посещения школы и некоторой практики там. Я опять, вопреки заведенным в гимназии порядкам, стал осведомляться у них на этот счет и рекомендовал посещать ту или иную школу (интересно, что этого не требуют и министерские правила). Но «шилом моря не вычерпать» – и посещение школы в течение нескольких дней, притом часто под конец учебного года, когда нового уже ничего не проходится, ничего почти не даст и тем, кто слушается моих советов, тем более что наиболее важный для практиканток период – звуковые упражнения и обучение грамоте – обыкновенно является ко времени экзаменов периодом давно прошедшим, а одних методик для ознакомления с этим безусловно недостаточно. Жертвой этой ненормальной постановки экзаменов в мужской гимназии сделался, между прочим, один юноша из крестьянской раскольничьей семьи, державший экзамен перед Пасхой, С большим трудом одолев необходимые науки, он сдал удовлетворительно все теоретические экзамены, но оказалось, что о методиках он никакого понятия не имеет, в школе никогда не бывал, да и сам и школе не учился. Поэтому конспект по русскому языку (на обучение грамоте) он написал скверно и устно обнаружил в области начального обучения полное невежество. Пришлось ему, хотя и с сожалением, поставить два за урок, и свидетельства он не получил. Мне это, конечно, очень тяжело (парень даже заплакал, когда узнал, что провалился). Но что же было делать? Нельзя же давать право на преподавание лицу, совершенно неподготовленному! Ведь учиться ему пришлось бы на живых людях.

Занятия с учениками в мужской гимназии благополучно закончились еще 14 апреля. Неудовлетворительных годовых баллов у меня вышло вовсе не так много (даже в многолюдном III классе двоек семь за письменный русский, а за устный еще меньше). В IV классе тоже вышло двоек пять за письменный, а в V только три или четыре. Но и эти двойки, за небольшими исключениями, приводят только к осенним переэкзаменовкам, которые при нынешних четырех месячных каникулах вполне можно сделать удовлетворительно. При выставлении годовых баллов мне пришлось познакомиться еще с одной несимпатичной чертой нашего директора Ш-ко – с его лицеприятием по отношению к некоторым ученикам.

Обычная практика здешних средне-учебных заведений была такова, что с одной и двумя годовыми двойками давали осеннюю переэкзаменовку. а с тремя – оставляли на повторный курс. И вот как раз у сына почетного попечителя мужской гимназии П-ва дело стало склоняться к трем двойкам, так как ученик – детина крайне тупой и неразвитый. Посидеть лишний год для него было полезнее, чем для кого-либо другого, но ведь его отец – почетный попечитель! И этого было достаточно, чтобы наш директор стал всеми правдами и неправдами вытягивать его. Так как, к моему несчастью, две двойки (устная и письменная) выходили как раз по моему предмету, то директор и налег на меня – нельзя ли ему хотя бы по устному поставить тройку. Я спрашивал в эту четверть П-ва и так уже два раза (громадное большинство других учеников только по разу), но он за первый ответ получил два, а за второй, когда я его хотел исправить, даже единицу. Директор тем не менее настаивал, чтобы я его еще спросил. Я исполнил его просьбу и, отнимая у класса время, спросил его в третий раз. Чтобы балл был чужд элемента случайности, я спрашивал его довольно долго и из разных отделов курса, но П-в во всем – как в истории литературы, так и в теории словесности – проявил полное невежество, были кой-какие случайные отрывки знаний, но ничего основательного, продуманного, существенного. Пришлось поставить ему опять два, а так как за вторую четверть было тоже два, а за первую три с минусом, то и за год П-в получил тоже двойку, как ни неприятно это было директору, который не стесняясь говорил учителям, что неудобно оставлять на второй год сына почетного попечителя. И лазейка все-таки нашлась. На заседании педагогического совета, когда обсуждались вопросы о переводе и оставлении, директор доложил прошение почетного попечителя, чтобы его сыну ввиду краткости учебного года и продолжительности каникул, разрешили держать осенью три переэкзаменовки. Директор при этом сделал справку, что в правилах нет категорического запрещения относительно допущения к переэкзаменовкам имеющих три двойки, и вопрос был решен в благоприятном для П-ва смысле. Может быть, это и законно, и справедливо, но для всех было ясно, что дело тут не в законности и справедливости, а только в том, что П-в сын почетного попечителя, простой же смертный никогда не мог бы на это рассчитывать. Да и на этом же совете без колебаний, хотя и вопреки моим возражениям, оставили на второй год некоего Р., у которого по русскому языку было колебание между двойкой и тройкой; и я поставил два только тогда, когда увидал, что это будет только вторая двойка, что не влечет за собой оставление. Но на совете директор и К⁰ убедили латиниста переделать годовую тройку на двойку, и когда таким образом, хотя и с натяжками, вышло три годовых двойки, участь Р. была решена. Вообще, как я замечаю, про директора далеко нельзя сказать, что он «не зрит на лица человеков»: общественное положение просителя, личное отношение к нему, да и женская красота способны оказывать на него значительное давление. Взять хотя бы вопрос о приемных экзаменах. Из 70 державших были написавшие диктант совершенно безграмотно и получившие колы. Но когда в числе этих мальчиков оказался сын известного здесь адвоката, жена которого энергично насела на директора, тот поддался ее воздействию, настоял, чтобы все были допущены к устному экзамену (хотя, по-моему, допускать к устному с колами – значит принимать заведомо безграмотных), а адвокатскому сыну Н-ву натянул, сверх того, до двойки, хотя обычно он баллы понижает. В результате, как и следовало ожидать, Н-в прикрыл письменную двойку устным баллом и зачислен кандидатом в первый класс. Очень хотелось Ш-ко вытянуть также некоего купеческого сынка Ф-ва, за которого хлопотала его репетиторша, хорошенькая К. П-ва, но здесь, к великому огорчению директора, дело не выгорело. Естественно, что эта тенденция директора прекрасно учтена и в женской гимназии, где такие особы, как, например, классная дама С-я, уже давно славятся своим нескрываемым заискиванием перед дочками влиятельных и богатых лиц. Ныне держала там в I классе внучка председателя попечительского совета В-на, от которого С-я не раз получала «великие и богатые милости». Как же тут «не удружить родному человеку!» Девочка написала диктант, как говорят, очень плохо, но учительница первого класса Ч-ва, человек довольно слабый перед начальством, поставила ей при соответствующем вынуждении 3. Другая учительница не захотела кривить совестью и поставила двойку. Тогда С-я, сразу же подскочившая к ней узнавать балл В-й, узнав, что та поставила двойку, выразила свое неудовольствие и потом бросила ей вслед: «Ну, тогда следующий ассистент окажет давление!» И следующий ассистент – г-жа начальница, конечно, оправдала ее надежды.

Последний совет в гимназии ознаменовался скандалом, эффектно завершившим те распри, которые царили в этом году в руководимой Ш-ко женской гимназии. Когда совет подходил уже к кощу (на нем, между прочим, был председатель недавно утвержденного родительского комитета), учительница французского языка К-я сделала директору запрос, почему она уволена от должности и почему бумага об увольнении, пришедшая сюда 13 апреля, сообщена ей только 21-го. Для всех нас это заявление, как и самый факт увольнения К-и, был полной неожиданностью. Директор стал говорить, что К-я уволена как неполноправная в отношении ценза учительница: по та не согласилась с ним и заявила, что увольнение ее – результат его доносов, что он доносчик. Ш-ко стал оправдываться и давать честное слово, что доносов он не писал. Потом, несколько оправившись, он заявил, что это педагогического совета не касается, пригрозил закрытием заседания и перевел речь на другие вопросы. Но какова бы ни была официальная мотивировка увольнения, для всякого ясно, что дело тут не в цензе, т<ак> к<ак> с этим же цензом К-я служила уже три года. Все дело в том, что именно К-я, после объяснения с Ш-ко в женской гимназии насчет классного наставничества, не стала подавать ему руки и не подавала до конца года. Очень возможно, что Ш-ко, как он уверял, и не писал на нее доносов. И зачем было писать, когда он достаточно побеседовал об этом с окружным инспектором, бывшим здесь на ревизии? Результаты этого теперь и сказались. Сказалось также и «благородство» Ш-ко. В самом деле, что может быть благороднее: использовать труд педагога в течение всего учебного года и даже в течение недели после его увольнения, о котором предусмотрительно молчали до окончания экзаменов, а потом вдруг преподнести такой сюрприз и лишить, таким образом, даже вполне заслуженного летнего жалования!