Текст книги "Мы из Кронштадта. Подотдел коммунхоза по очистке от бродячих морфов"

Автор книги: Николай Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Тут он сам себя осадил. Удачно-то удачно, только после слов жены о возможной устойчивости Обжоры к картечи приходилось думать о дальнейших действиях куда как серьезнее. Итак, у них на двоих четыре ствола. Самая мощная штука карабин.

Только вот патронов к нему считай и нет. К укороту патроны есть, но, если карабин отдать Ирке, она просто без толку истратит патроны. Из автомата еще может попасть, а из карабина. Да в волнении… Не смешно думать. Опять же несерьезный сам окурок-укорот, да и патрончики с их тоненькими пульками особо доверия не внушали. Значит, карабин придется пользовать самому. И опять найти и надеть ушанки или что тут подвернется.

Подготовившись изрядно, осторожно выглянули в сени. Тихо. На цыпочках забрались на чердак, где в редких лучиках уже вставшего солнца плясали пылинки. Витя пальцем показал Ирке, чтобы она тихонько осмотрела ту сторону, что от въезда в деревню. Сам, аккуратно пристраиваясь к пробитым вчера дыркам, тщательно осматривал сектора. К его удивлению ничего не обнаружил. Подсознательно ожидал, что все пространство у дома и среди битых машин будет уставлено нелепыми грязно-пыльными статуями, а такого не было. Пусто. Потом заметил шевеление у растащенных машин. Пристроил карабин, взглянул в оптику и сквозь зубы выругался. Разумеется, глупо было рассчитывать, что резвушки будут торчать столбами, как их более глупые товарищи по несчастью. Резвушки как раз кормились этими товарищами. Фиолетового видно не было нигде, но и кроме него было чему радоваться – Витя насчитал девять фигур, жрущих дохлое мясо.

Посмотрел на Ирку, взглядом спросил: «Как?»

Ирина подняла три пальца.

Тоже хорошо, ничего не скажешь.

Потом вспомнил о толстухе с пацаненком, которые остались валяться у входа, перешел к окошку на фронтоне, отогнул держащие раму ржавые гвоздики, тихо вытянул раму и аккуратно высунулся посмотреть, что там внизу творится. Пацаненок куда-то делся, а на толстухе пировало двое – такой же толстый мужик, по-лягушачьи сидящий на корточках, да шугаемый им, но упрямо возвращавшийся к отвратительной жратве шакалистый ребенок, чуть постарше вчерашнего выродка. Сперва Витя испугался, что это вчерашний опять не упокоился, но, присмотревшись повнимательнее, понял: нет, точно другой. Значит, придется того вчерашнего искать, нож терять жаль, хороший нож-то оказался.

Перешел к Ирине. Она отстранилась от смотровой дырки, подвинулась, давая ему место. Посмотрел сам. Трое сидели около водителя-дальнобойщика. Труп тупо, неестественно дергался, мертво шевеля конечностями, когда от него отхватывали куски. Кушают стервятники.

Виктор тщательно проверил оружие, еще раз пересчитал патроны. Убедился, что их за ночь больше не стало, вздохнул.

– Сейчас начну чистить. От входа. Смотри, как твои упыри себя поведут. Если на выстрелы пойдут – хорошо. Тогда я их всех у дверей и сложу. Все, пошел.

Подошел к окошку, выглянул. Все те же все там же. Подышал поглубже, оглянулся на напряженно глядящую в дырку жену, передвинул на брюхо кобуру, приложился к ружью и вбил расквашенную башку толстяка в рваное мясо толстухи. Дальше пошло быстро и неправильно, пацаненок вскинул башку, и с места свечой прыгнул вверх, чуть не схватив мелькнувшими в воздухе ручонками отшатнувшегося испуганно Витьку. Тот даже и выстрелить не успел. По-кошачьи извернувшись, зомбеныш вцепился грязными когтишками в карниз, но старый рубероид пополз лоскутом, и забраться на покатый узкий карниз зомбенку не вышло. Витька, опомнившись от испуга, тут же снова высунулся и чуть не вплотную влепил заряд картечи в мертвое личико. Окончательный трупец свалился вниз, содрав лоскут рубероида и несколько старых дранок, на которых рубероид и лежал.

Стрелок быстро дозарядил ружье, одновременно окликнув жену. Та повернула к нему бледное, встревоженное лицо и почему-то очень тихо сказала:

– Одна побежала в лес, другой жрет, а третий – прыгнул. Так люди не прыгают, как он сиганул.

– Знаю. Видел уже такое. Куда он прыгнул?

Ирка не успела ответить. Что-то тяжело шмякнулось на крышу сарая рядом с домом. И тут же захрустело ломавшимся под тяжестью шифером прямо над головой Витьки. Пару секунд Виктор судорожно думал – грохнуть наобум сквозь крышу или нет, дальше думать не пришлось, так как тот, кто ломал шифер, не удержался на крутом скате и вместе с ломаным шифером грузно свалился вниз.

Тут же зашелестела трава – прыгатель пошел вдоль стены. Осколки шифера еще шуршали, ссыпаясь вниз, а Виктор уже увидел из окошка этого резвака.

Нормальный человек, свалившись с крыши, сломал бы себе ногу, а мертвая пакость хоть бы хны! Они увидели друг друга одновременно – мертвяк шел, задрав голову. А дальше зомбопрыгатель стал стремительно приседать для прыжка, а Витя тут же сверху влепил ему в башку заряд. Зомби как присел и так и остался сидеть.

– Еще один готов, – оповестил Ирину муж.

– Сколько их еще осталось?

– С десяток.

Грохнуло, потом еще раз.

– Не зря учился по тарелочкам стрелять, шерочка с машерочкой на огонек забежали.

– Снес? – не поворачиваясь, спросила Ирка.

– А то ж! – с оттенком гордости ответил Витя, запихивая в ружье толстенькие и тяжелые цилиндры патронов. Удачное начало немного утешило, не так вроде все страшно и выходило.

Глядя на мужа, и Ирина решила приложить руку к зачистке. С ее стороны виден был только один мертвяк, и сидеть любоваться на то, как эта мразь жрет труп дальнобойщика, было тошно. Проблема сводилась к тому, что для помповушки расстояние до мертвяков было далековато.

Нет, так-то вроде и близко, да без приклада толком не уцелишь, не получится, а Витька небось еще и наорет, что патрон извела зря. И правильно наорет, патронов и впрямь мало.

Видя, что мужу не до нее, Ирка отложила свое ружьишко и взяла в руки автомат. Несколько настороженно осмотрела его. Муж относился к этой, как он ее называл, «ментовской пукалке» с явным пренебрежением. Отчасти это передалось и Ирине, потому что в оружии муж разбирался куда лучше, чем она. Собственно, она точно знала – чем больше патрон и длиннее ствол, тем оружие мощнее. С нарезным было посложнее, но и там правило годилось. То, что укорот, который муж еще величал «маминым членом» и «окурком», был по словам того же мужа «сильно ношенным, но мало стрелянным», тоже уважения не добавляло. Он и впрямь выглядел невзрачно – металлические части снаружи протерты до белизны от длительного таскания прежними хозяевами, а накладки уже потеряли почти весь лак и выглядели как-то очень по-фанерному. Вчера, лупя очередями по Фиолетовому, Ирина отметила – слабенькая отдача у этого агрегата, что опять же не прибавляло уважения. Она была уверена – чем сильнее отдача, тем сильнее пушка. Ну да отогнала Обжору, уже хорошо.

Оглянулась на мужа. Тот азартно вертелся у окна, видно, еще кто-то на шум двигался. Отщелкнула примитивный приклад. Тоже, надо сказать, доверия не внушает, очень уж простецкий. Поприкладывалась. Вроде удобно. Оперла автомат о край дырки, вдохнула-выдохнула и, поймав в прицел башку зомбака, потянула за спуск. Бахнуло громко, но в плечо толкнуло совсем несильно. Зомбак – молодой парень в синем драном пуховике сплющенно распластался рядом с дальнобойщиком.

– Эй! Ты там что? – прикрикнул на нее муж.

– Свалила зомбака с моей стороны, – откликнулась Ирка.

– Точно?

– Точнее не бывает! – с оттенком охотничьей гордости ответила она.

– Одним меньше. Уже лучше.

Виктор немного подумал, потом, что-то решив, поставил оконную раму обратно, завернул гвозди, да еще и подпер ее какой-то палкой. Не хотелось ему после знакомства с прыгучей нежитью оставлять для них такую дырку. Пусть сначала допрыгнут. А потом еще раму повышибают, твари. Подошел к Ирине, забрал укорот.

Она вопросительно посмотрела на мужа.

– Дистанция детская, я с другой стороны приберу тех, кто еще жрать не прекратил, раз эта фигня нормально работает на такой дальности.

Осмотрел прицел, хмыкнул, сел поудобнее и начал бахать в дырку, откуда хорошо виден был въезд в деревню.

– Всякое лыко в строку. Не думал, что эта ерунда пригодится, а ничего, в умелых руках и веник – пылесос! – не без гордости пояснил Ирке Виктор, возвращая автомат.

– Что, расчистил? – уже зная ответ, осведомилась Ирина.

– Двое удрали. Да с твоей стороны – одна. Ну и Обжору забывать не след, тут он где-то, чую я его. Все, сейчас пойдем. Ты пока магазин-то заряди, чтоб полным был.

– Так нет же патронов-то?

– Из второго магазина вынь и в этот вставь. Один полный лучше, чем два неполных.

– А и то!

Впрочем, глядя, как неловко Ирка выковыривает патроны из запасного магазина, Витя не удержался и сделал все сам – быстро и четко. Проверили, все ли взяли, и двинулись. На этот раз никто не кидался, не вцеплялся мертвой хваткой. От валявшихся у входа в траве с одуванчиками пахло немного ацетоном, не сильно мертвечиной, а как отошли от них чуть подальше – так и совсем хорошо стало. Утро было замечательным, ясным, теплым, и если бы не то, что рядом болталось сколько-то резваков да еще и Фиолетовый, жизнь показалась бы Ирке прекрасной. Теперь, сторожко держа автомат, Ирина неловко двигалась бочком, а то и задом наперед, потому что понимала – Фиолетовый показал себя не дураком, потому спиной открытой подставляться не хотелось. От близкого выстрела подпрыгнула, испуганно оглянулась. Оказалось, что Виктор нашел-таки свой нож, а заодно с ножом и мальчишку ногогрыза – просто того оттянул в канаву другой зомбак, бывший при жизни некрасивой, рыхлой полуседой бабой. Баба так упоенно жрала, что даже не заметила подошедших по дорожке Витька с женой.

– Поглядывай по сторонам, – велел Витек, спускаясь в неглубокую канаву. Как он там выдирал свой тесак, Ирка не смотрела, не хотелось, да и важнее было смотреть по сторонам – и машины, и дома позволяли подобраться близко и атаковать накоротке.

К большому удивлению, никто не помешал подойти к «чайнику». Вроде бы мелькнул кто-то на опушке, но не Фиолетовый точно, серый скорее. Наверное, кто-то из недобитых резваков.

Ирка видела, что муж страшно нервничает, сама она тоже волновалась изрядно. Давненько так не волновалась – ладони мокрые, колотившееся сердце словно кто-то в кулаке зажал, дыхание было как у собаки на жаре, а вот по спине пробегал холодок. Совершенно не к месту забурчало в животе, что никак не порадовало.

– Смотри по сторонам! – резко приказал Витька и ринулся в нагретую уже духоту салона джипа. Ирка вертела головой, слушая, как матерится муж, грохоча чем-то в салоне. Из дверцы косо выскользнула та двустволка с пердючим именем, сверху на нее грохнулась беспардонно грязная зеленая канистра, и наконец взмокший муженек выскочил с пулеметом, издав торжествующий вопль.

– Вот теперь хрена кто нас обидит! Подходи, трупнина, на ноль помножу! – воодушевленно вопил Виктор.

Ирка дождалась, когда муж перестанет фонтанировать адреналином, и, не отрывая глаз от окружающей действительности – деревенских брошенных домов, брошенных машин и валявшихся рядом мертвецов, спросила вполголоса:

– А дальше-то что? Я бы, например, позавтракала и водички попила.

– Все б тебе жрать! Так, я на крышу, а ты заводи эту жестянку!

Грохотнув берцами, Виктор забрался на верхотуру и стал интенсивно вертеть головой. Пейзаж по-прежнему оставался пустынным и недвижимым. Нельзя сказать, что это успокоило, но все-таки стало немного полегче. А у Ирки что-то никак не ладилось. Стартер исправно выл, но толку от него не было никакого. Не схватывало. Очевидно, «чайник» свое отъездил. То есть не то что совсем отъездил, но, во всяком случае, без осмотра и ремонта не обойтись. А заниматься здесь и сейчас осмотром и ремонтом не хотелось страшно.

Утром мы чуть не проспали. Забыл вчера за весельем будильник завести, хорошо собакинская порода по своим биочасам сориентировалась и тявканьем нас подняла. Я даже успел кофе сварить. Но прибежали последними, войдя в комнату сразу же за майором. Тот ничего не сказал, но посмотрел выразительно. Я счел лучшим подумать – это следы пива на моем лице его заинтриговали. Все, зарекся, к слову, пиво квасить, если потом что эротическое наклевывается. Помешало пиво, причем сильно помешало.

Инструктаж был немного неожиданным: мы сейчас доставляемся к Летней пристани, там уже катер ждет. Ну и водой десантируемся на территорию демократизированного завода, где вплотную займемся Блондинкой. Вопросов никаких нет и не будет, пока на место не высадимся. Все, встали, пошли. Мне дается странное поручение – отвести Фрейю домой, сегодня ей с нами не работать.

Ничего не понимаю. В ответ на удивленный взгляд Надежды пожимаю плечами. Вроде бы морфиня – зверюшка не из простых, приспособ мы никаких не взяли, а примитивные способы ловли этой морфини привели как минимум к двум «двухсотым». Так и собакина оставить дома надо. С другой стороны, майор не прост. Ладно, двинулись, там видно будет. Как-то Андрей на меня странно поглядывает. То ли покупать собирается, то ли продавать?

У Летней пристани приходится подождать. Катеришко опаздывает. Потому успеваю не торопясь. Это, собственно, самая восточная оконечность Котлина, считалось, что в случае боев тут будет ближний островной тыл – и госпиталь неподалеку, и наша больница, и всякие тыловые учреждения. А вот на западной стороне – и форт Риф, и форт Шанец, и всякое прочее боевое. У площади – и пляж, и стадион. Мы усаживаемся на пристани, которая далеко выдается в залив, посматриваем на яхт-клуб – его территория на мыске параллельно нашей пристани. Достаточно убогий тут яхт-клуб, не чета питерскому, где такие навороченные яхты и катера – закачаешься. Я-то на них налюбовался, когда мы там отстреливали теплую компанию из четырех хорошо спевшихся морфов. Грамотно они работали, стаей, да и нам попотеть пришлось, пока всех четверых упокоили. Пока я любуюсь маленьким сарайчиком с могучей бронедверью, явно снятой с какого-то списанного боевого корабля, подходят майор и Андрей.

– Вы сейчас будете общаться с нашим старым знакомым, можете не целоваться-обниматься, но, во всяком случае, общаться придется. Лишний раз напоминаю то, что говорил и я, и Николаич раньше – гуманизм хорош в лечебных дозах.

– Если почуешь, что все идет неправильно, – добавляет Андрей – ложись. Или падай. Или хотя бы пригнись. Это для нас с Ильясом будет сигналом.

– Хотите сказать, что охота нынче будет непростая?

– Зачем говорить, если вам и так ясно. В общем – учтите.

И майор отходит к нашим ребятам, начинает им что-то толковать. А я встречаюсь взглядом с Надей. И вижу, что она тоже все поняла.

Катер прибывает сразу же за мотопатрулем, прикатившим из города. Пришвартовывается посудина с торца пристани, а усиленный решетками джип встает у ворот в город с противоположного конца. Пулеметчик посматривает на нас, как можно судить, с расстояния в тридцать метров, да и рыло его машинки хоть и глядит поверх наших голов, но развернуто в нашу сторону.

Именно поэтому я нисколько не удивляюсь, когда, согласно кивку майора, пробираюсь в кубрик этого плавсредства. Ну да, запах ацетона и мертвечины я унюхал очень быстро, так что сюрприза не будет.

В маленькой не то каютке, не то кубрике сидят за микроскопическим столиком мичман Алик и мой старый знакомец – массивная фигура, жуткая зубастая рожа, чуток облагороженная каской.

Мутабор. Давно не видались.

– Привет, коллега! – говорю ему.

Молчит, смотрит. Воняет им в каютке сильно. Так и молчит дальше, хотя слышал и вроде понял. Поприветствовал я и мичмана. Тот тоже кивнул, но опять же молча. Ну ладно, слышу, что отвалили от пристани, почапали.

Сам удивляюсь, но особого страха или волнения не ощущаю. Не могу сказать, что рад встрече, но и огорчения нет. О чем разговаривать – тоже не могу понять. На всякий случай перестраиваюсь мысленно. Этот морф, сохранивший остатки разума, понимает только существительные, да еще и дикция у него ужасающая. Омертвелый язык не позволяет говорить четко, получается такая каша, как у детей с волчьей пастью и прочими дефектами развития. Понятно, что меня опять в качестве переводчика пользуют, как тогда, когда мы с ним и познакомились. Мрачный был денек, даже на фоне происходившей катастрофы мрачный. Слыхал, что в некролаборатории есть человек, который морфа понимает, старикан – отставной лоцман, но у того тоже проблемы с дикцией, так что начальница лаборатории Кабанова предпочитает общаться с феноменом напрямую. Хотя, как слышал, не оправдались надежды. Одно время, узнав, что многократная реанимация умирающего каким-то образом позволяет сохранить остатки личности и часть человеческого интеллекта после смерти и обращения, понадеялись на то, что теперь такими простыми средствами добьются светлого будущего – помирает хороший человек, его обработали по такой схеме, и он хоть и зомби, но наш зомби, хороший то есть. Не заладилось. Надо бы узнать, что там да как, но все недосуг было. Хотя мне, в общем, до этого дела нет. Отмечаю про себя, что пришитые создателем морфа не пойми зачем к груди Мутабора детские ручки прижились. Вспоминаю, что надо бы нанести визит к тому, кто, собственно, и создал из так и оставшегося мне неизвестным коллеги-врача этакую жуть. Но для этого надо получать разрешение в комендатуре на посещение некролаборатории в форте Чумной…

Наверное, все же соберусь, больно уж охота отсикорачить уже непокойного Вивисектора. Но как-то за беготней забывается. Вот увидел Мутабора, опять вспомнил.

Прибыли, вылезли. Апокалиптичное зрелище демократизированного здоровенного завода нагоняет тоску. Где-то тут прячется Блондинка. Но мне как бы и поровну, потому как в паре шагов стоит морф еще и пострашнее видом. Что мне посторонняя жуть, если своя жуть еще жутче?

– Нужен врач в сопровождение? – спрашивает майор морфа.

Морф минуту думает, потом кивает башкой. И отправляемся мы двумя группами – в первой Серега, буквально носом уткнувшийся в землю, следом морф да мы с мичманом. Остальная наша публика двигается следом, но в отдалении. Когда стали выдвигаться, я еще успел услышать странную команду майора:

– Стрелять только при непосредственной угрозе жизни!

Ничего не понимаю и чувствую себя нелепо. Ну как-то я не понимаю своего маневра в этой ситуации.

Мы долго кружим по изрядно замусоренной, заброшенной территории, заваленной всяким хламом. Серега неутомим, морф невозмутим, только мы с мичманом потеем и волнуемся. Разговаривать Серега не велел, потому только смотрим и слушаем. Следопыт наш работает как бушмен какой-то – читает следы, хотя я ни черта не вижу в этой большой помойке. Мне все это не нравится, очень жарко и душно, да и не вполне понимаю – морф-то нам зачем. Правда, я видел, как он работает в качестве боевой машины. Страшно выглядит. Но там были люди, его можно сказать корм, да еще из артели, которую морф остатками своей памяти люто ненавидел. Собственно, он создан волей этой людоедской банды. Но тут-то блондинистая морфуша – и лично Мутабору морфиня эта никакого вреда не причинила, а я прекрасно помню, что морф делает только то, чего хочет сам.

Тогда чего он хочет?

Мы уже второй раз обходим этот здоровенный заброшенный корпус. Наконец Серега разгибается и уверенно говорит:

– Она внутри. И, похоже, сытая и сонная.

Перевожу как умею это Мутабору. Вроде бы он заинтересовался. Дверь в цех полуоткрыта. Да вроде и ворота, в которые вделана эта дверь, тоже не заперты.

Мутабор отодвигает створку и уверенно заходит внутрь. Смотрю на Серегу, на мичмана. Следопыт отрицательно качает головой, и мы пятимся от ворот в сторону. Минут десять ждем. Наши ребята заняли позиции с другой стороны, хотя Серый уверен – морфиня входила и выходила именно через дверь. Время тянется медленно и нудно. Тут даже мухи не летают, совсем мертвое царство. Промышленный постапокалипсис. Только он наступил здесь еще до зомбеца.

Ждем. Ждем. Ждем.

Наверное, уже полдень, солнце висит в зените. Преем в своей одежде.

Совершенно неожиданно – только вскинуть автомат – из ворот вываливается что-то розовое, отчаянно работающее всеми четырьмя конечностями. Настолько отчаянно, что при повороте это существо заносит, словно дрифтующую машину очередного идиота-стритрейсера. Из дрифта Блондинка выйти не успевает. Вымахнувший по пятам Мутабор открытой ладонью, даже не кулаком, хлопает суетящуюся Блондинку по… как это сказать? По крупу, по заду, по ж…? Ну в общем, по крестцу, отчего морфиню распластывает на растрескавшемся старом асфальте. Тут же морф жестко садится на свою жертву, придавливает ее всей своей массой к земле и не то шипит, не то хрипит. Очень злобно и угрожающе это выходит. Та в ответ молча пытается зацепить его лапами, но, тут же привстав, Мутабор грубо трясет ее за шкирку и снова впечатывает в асфальт мордой. Драку эту видеть страшно, но увлекательно, куда там бою быков. Морфиню взять – не корову резать, тут бы испанцы облажались наверняка. Серега что-то быстро бубнит в рацию. Вижу, что наши появляются справа и слева, но держатся в отдалении. Соображаю, что так не перекрываются сектора стрельбы, на всякий случай – полезно и грамотно. Морф продолжает давить сопротивление, и мне сначала кажется, а чуток позже я уже вижу, что морфиня спеклась. Сопротивление, бывшее вначале активным и злобным, превращается в трусливое трепыхание. Но удрать ей не удается, и сидящий на морфобабе грубиян продолжает то трясти ее за шею, то снова шмякать об асфальт. Живой человек давно бы сдох, но морфиня выдерживает такое жутковатое обращение. А еще морф по-прежнему однообразно шипит и хрипит. Еще раз шмякнул. Пошипел. Еще шмякнул. Да он же ей все кости переломает! Она и так еле шевелится. Все. Перестала шевелиться. Сдохла окончательно? Или выдохлась только?

Откуда взялись две страховидные фигуры, я так и не понял – слишком загляделся на потасовку. Немножко стыдно, ишь, раззявился, как в театре. Но вижу, что и мичман, хоть и тертый калач, а тоже чуток сконфужен, тоже отвлекся. Серега – он-то как раз фишку все это время рубил, улыбается и поясняет:

– Ильяс с Вовчиком вязать добычу полезли. Они это лучше других умеют.

– А во что они вырядились-то?

– Пожарные костюмы. Там ткань такая зашибенческая, что хрен прокусишь.

– Так мы что, теперь морфов будем брать живьем? Ну то есть мертвьем, что ли?

– Не знаю. Но мне вообще-то понравилось. Погуляли, посмотрели. А всю работу дядя сделал. Похоже, майор поощряет такой подход, а? – спрашивает мичмана улыбающийся Серега.

– Эт вряд ли дальше выйдет, – очень по-суховски отвечает мичман, который наконец перестал таращиться на потасовку и демонстративно оглядывает бдительным оком окрестности.

– А что так?

– Да на Мута где сядешь, там и слезешь. Это на ваше счастье ему захотелось иметь кошку.

– Кошку? – в один голос удивляемся мы с Серегой.

– Что так удивились? Ну домашнюю живность. С крысами не заладилось, он их жрет. Как конфеты. Пользы, видно, мало, но ему нравится. Кошки от него удирают в ужасе. Одна, правда, не смогла, привязали ее серьезно, так сдохла – от страха, наверное. Потом он ее сожрал. Вот и решили, что зооморф вполне может сойти за котейку. Ему самому идея понравилась, а мы заодно узнаем, можно ли дрессировать дикоморфов. Опять же изучение интеллекта. Да Валюшка это сама объяснит. Сегодня в больнице какой-то сбор большой, так что увидитесь. У нее и по Лялечке вопросы есть, и вообще…

Ильяс и Вовка пеленают плененную Блондинку. Подходим к ним поближе. Как раз прилаживают какой-то не то колпак, не то намордник, а может, просто помятое ведро на башку Блондинке. Морф встает.

– Успех. Поздравления, – говорю ему.

Он в ответ молчит.

Ну и ладно, мы не гордые.

Спеленатую словно египетская мумия морфиню тянем к катеру. Морф не прощаясь исчезает в каютке.

– Воду открытую не любит, – извиняется за него мичман и уходит следом.

Смотрю на майора. Брысь пожимает плечами, и я остаюсь на палубе.

– Значится, для всех присутствующих докладаю, – говорит он чуть позже, – про сегодняшнюю операцию не трепаться зря. Званцев, тебе особенно напоминаю – чтоб ни арий, ни легенд, ни былин.

– Товарищ майор, – обиженно начинает Рукокрыл, но Брысь обрезает его:

– Разговорчики в строю! Так вот – искали долго, потом нашли и обезвредили. Тушку передали по принадлежности в некролабораторию. Все. И без красочных деталей. Рутина, занудство, обычная тяжелая работа. Ни нам, ни лаборатории не нужно, чтоб конкурирующая команда за своего полезла мстить. Да и мореманам знать не надо, тоже чтоб не вписывались за своего «двухсотого». Все, отработали – и забыли. И хвастовство разводить не надо, не стоит дразнить гусей. Ясно? Вопросы есть?

Вопросов нет.

Остается странное чувство – вроде как можно праздновать победу. Но почему-то не тянет. Всякий раз, как постоишь рядом с Мутабором, чувствуешь себя паршиво. И я даже себе не могу объяснить почему. Странная смесь ощущений – и задавленный животный страх, и ощущение чего-то чудовищно неправильного, абсолютно противоестественного, и жалость сродни той, которую всякий нормальный человек испытывает к безнадежному калеке. И все это как-то смешано неверно, как в неумелом коктейле дурака-бармена. И несочетаемо, и на вкус отвратительно, но идет все одним комплектом.

Ребята готовятся еще порыскать по территории. По имеющимся данным, морфов вроде бы нет тут больше, выбили, но пара-тройка шустеров – тоже маленькая радость, тем более что город рядом, за забором. То, что шустер легко может вырасти в морфа, нашим объяснять не надо. Тут такое даже дети знают.

Командир отпускает меня. Сегодня весьма знаменательный день – выпуск ускоренных курсов медработников, сдача последнего экзамена, что-то вроде приемки госкомиссией. Ну а учитывая малое количество уцелевших врачей, к их подготовке привлекали практически всех, даже мне попреподавать пришлось. Часть была из выживших недоучек – студентов-медиков, а в основном из санинструкторов, благо их в учебке выжило много. Вот их всех и дрессировали усиленно. Кадровый голод жуткий, слишком много медиков погибло не за понюх табаку в первые два дня катастрофы.

Я слыхал, что специалистов остро не хватает во всех областях. Ровно та же проблема и у тех, кто занимается канализацией (да и водопроводом, электричеством и прочим тем, что делает цивилизацию цивилизацией), но тут мне судить сложнее. Как все нормальные люди, с той же канализацией сталкивался только у себя в туалете, и в общем знакомство ограничивалось сугубо унитазом. А вот что там дальше и куда все это девается, волновало мало. Пока девается – и вопросов не возникало. Надо заметить, что где-то в мае была легкая паника, которую запустили все те же журналисты, опубликовав опасения прорыва массы зомби по канализации. Знающие люди на этот раз отозвались быстро и публику в общем успокоили. Хотя обычно насчет информирования у нас было убого. Те, кто знает, что и как, обычно занимаются своей работой, и их деятельность СМИ не интересует. Тут же отработали оперативно, внятно растолковав публике, что, во-первых, канализация у нас сравнительно новая и потому нет под Питером подземных тоннелей, по которым на катере ездить можно. Есть трубы, но они меньше диаметром – максимум метра три, не то что парижские или пражские катакомбы. Во-вторых, зомби в канализацию попасть проблемно, да и незачем, тем более толпой. В-третьих, опять же отрезки коммуникаций выводятся на насосные станции, где через насос зомби никак не проберется целым. Да и не работают насосы сейчас. В итоге истерика не состоялась, в канализации теперь зомбаки не мерещатся. Вот то, что часть сбросов опять по старинке скидывается в воду, это грустно. Вроде бы собирались оживить нормальную работу очистных станций, но пока в той же Петропавловской крепости выносной сортир имени Генриха с Германом работает напрямую в Неву… Слишком уж много что нужно сделать, не вытанцовывается с теми силами и средствами, что у нас есть. Но опять же слыхал, что уцелевшие сотрудники Водоканала обещали ситуацию поправить в ближайшем будущем. Во всяком случае, чистую водопроводную воду они обеспечивают.

За что им и рахмат, и респект. Летом ожидали, что будет у нас вспышка инфекционных болезней, ан нет, удалось обойтись без сомнительного развлечения, называющегося эпидемией желудочно-кишечных инфекций. Пришлось, правда, все равно оживлять в памяти всякие неаппетитные подробности и нюансы. Тут ведь дело такое – немедики могут гордо заявлять, что они в сортах говна не разбираются. Ну и вроде публика в массе своей как раз не обязана разбираться в этом. Мне, как лекарю, да еще и с педиатрией в основе, разбираться в нем положено, потому что вид и запах говна пациента дает очень серьезное подспорье в постановке диагноза и назначении лечения.

И потому практически каждый медик помнит о самом манифестном.

Обесцвеченный, беловатый кал – как грязный стеарин – явный признак серьезной проблемы печени. Вероятнее всего – гепатит.

Черный, дегтеподобный – серьезное желудочное кровотечение.

С примесью крови – кишечное кровотечение.

Если кровь свежая, алая только в последней порции, «на хвосте» – геморрой или трещина заднего прохода.

Если порция маленькая, а сверху слизистый плевочек, особенно с прожилками крови – дизентерия.

Жидкий, белесый, похож на рисовый отвар – холера.

Жидкий, зловонный, водянистый, пенистый – энтерит, скорее всего инфекционный. А если в придачу зеленоватый, «болотная тина» – то точно сальмонеллез.

И еще есть большая куча признаков. То есть говно говну рознь.

Когда нас учили, то стойко вдалбливали – множество болезней попадает через рот. Как говорила одна очень толковая и деликатная преподавательница (она человек была воспитанный), пациент скушал микробутерброд с чужим калом, и потому мы пациента видим в нашем отделении. То есть человек кушает еду, куда попал малюсенький кусочек инфицированного чужого дерьма – и вуаля. Неважно, как выглядит кушанье, неважно, сколько оно стоит. Если в нем наличествует маленький, микроскопический кусочек чужого зараженного говна, где словно десантники в чреве корабля в полной боевой готовности сидят возбудители болезни, – все, заражение неминуемо.

В голову неожиданно приходит подходящая аналогия. Собственно, ровно это самое описано еще Гомером, когда в Трою затащили совершенно безвредного деревянного коня. А потом из этого «подарочка» ночью выбрались свирепые ахейцы, и Троя накрылась таким медным тазом, что если б ее не раскопал Шлиман [31]31
  Шлиман, Генрих – немецкий археолог-любитель, предположительно раскопавший гомеровскую Трою (1871–1873) и Микены (1876). Поскольку Шлиман был дилетантом, своими варварскими раскопками он нанес науке больше вреда, чем принес пользы: Шлиман интересовался только эффектными находками, уничтожая в процессе поиска массу мелких важнейших предметов и артефактов. Тем не менее, поверив сказаниям Гомера, археолог-любитель дал мощный толчок к научным археологическим исследованиям гомеровской эпохи.


[Закрыть], то так бы легендой это и дальше считали. Так что компьютерный вирус, названный именно в честь павшей Трои и троянского коня Трояном, точно так же заражает компьютеры, как инфицированное дерьмо – кишечники. Ну да подобный вид заражения не только в компьютерах или кишечниках бывает. Вон перед самой Бедой сколько раз приходилось видеть чистейшую и незамутненную пропаганду еще производства доктора Геббельса. Ее точно так же примаскировывали наши истореги и подавали к столу. Так либералы разошлись, что практически все попользовали, что доктор Геббельс прописал – и про великих немецких героев, и про «трупами русские завалили», и про то, что в космос первым даже не Белка со Стрелкой летали, а не известный никому, кроме исторегов, немецкий штандартенфюрер… Да и не перечислить все в общем. Лично для меня геббельсовская пропаганда – это инфицированное говно. И кусочки этого говна, заботливо маскируемые разными исторегами в своих поносах, иногда даже прилично выглядящих с первого взгляда, как ресторанный салат с гепатитным говнецом внутре, – мне не нравятся, потому что, несмотря на вкусный вид кушанья, оно опасно. Причем сильно, и не стоит эту каку тянуть в пасть. Так за размышлениями скоротав время, добираюсь до цели своего похода.