Текст книги "Остров живых"

Автор книги: Николай Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Потом ситуация изменилась – рыцари появились. Хрен его железячного чем достанешь, и лошадь его в броне, даже на хвосте стальной нахвостник. Запонадобились бронебойные копья. Вот пика. Наконечник маленький, давление на кончике, когда о него рыцарь на всем скаку ткнется, адское. Прошибает доспех, оказывается рыцарь как на булавке. Но его еще добить надо. Пожалуйста, сделали алебарду.

Омоновец вытягивает из кучи на столе и показывает публике какую-то чудовищного вида железяку на длинной палке. Такое впечатление, что он ждет от всех нас молитвенного экстаза при виде этой бодяги. Не дождавшись, продолжает, глядя на нас, как на убогих:

– В алебарде удачно совместили топор, копье и крюк. Гибрид получился такой замечательный, что даже нынче стоит официально на вооружении.

– А вот сейчас уже точно заливаешь!

Дункан бросает в зал усталый взгляд старого мудрого бога, вынужденного объяснять очевидные вещи малолетним самоуверенным соплякам:

– Голова – два уха! Швейцарская гвардия чем вооружена в Ватикане, а? Официально, между прочим. И штуки эти позабористее ПР будут! Молчи уж, шляпа с перьями!

Ребята рядом со мной фыркают и тихонько посмеиваются.

– Короче! Есть еще глефы, гизармы, совни, рогатины, эспантоны, протазаны. О них говорить можно долго и красиво, но в ваши глупые головы столько сведений не влезет, потому как оперативная память у вас убогая. Говоря проще, первая шеренга будет с рогатинами.

Могучие лапы Дункана показывают странную штуку, меньше всего, на мой взгляд, подходящую под название «рогатина». На древке прикреплен практически меч – длинный нормальный полуметровый клинок.

– Слушай, Дункан, разве рогатина не двузубая?

– Нет! Рогатина именно такая – не от слова «рога», а от слова «рог»! Это короткий меч с длинной рукоятью, вот что такое рогатина. И применялась она по той же схеме, по какой европейские пикинеры рыцарей привечали: конец древка упирается в землю, прижимается ногой в придачу, а острие – медведю (ну или конному рыцарю) в грудашник. И все, абгемахт! [26]26
  По рукам, договорились ( нем.).


[Закрыть]

– А вот с краю, это у тебя «годендаг»?

– Нет, это «моргенштерн». «Годендаг» – это вообще загадка. В свое время это сверхоружие было настолько популярным и массовым, что никто не удосужился его описать. А сейчас оказывается, что этой штукой все пользовались, а копье это, меч или боевой цеп – непонятно…

Теперь переходим к боевым топорам. Вот эта штука называется «бердыш»…

Нога у Виктора вздулась, пришлось перебинтовывать. Кровь не лилась рекой, но пол-литра он точно потерял, замарав и одежду, и кровать. Ирка не смогла закончить все как следует – муженек был сам не свой, потому что вот-вот могли прибыть остальные члены «фирмы», и это его беспокоило до умопомрачения. Прикрикнув даже, погнал ее на улицу. Идея встречать грузовик в деревне ему не понравилась сразу. Надо до деревни успеть, там как раз хорошее поле. Да еще и холмик есть душевный, как раз для пулемета… Эх, если б не нога… В фильмах же с такими ранами герои носятся как угорелые кошки, прыгают и чуть ли не танцуют, а тут прошибает дикой рвущей болью до ослепления и скрипа зубов любое неловкое движение. И рана, как будто туда полено суют и проворачивают в живом мясе, и ногу дергает…

Он уже несколько раз увидел разноцветных живчиков на черном фоне, когда попытался слезть с кровати…

Ирка, выскочив из дома, от удивления открыла рот – их родной УАЗ рваными рывками разворачивался поперек улицы. Не обращая внимания на каких-то грязных зачучканных людей, ожививших малолюдную до того улицу, Ирина подскочила к джипу, рванула дверцу и получила короткий тычок в лицо от патлатой девки за рулем. Отскочила, чтоб не попасть под колеса. УАЗ рванулся, причем хруст переключаемой коряво скорости отозвался горелой горечью где-то за грудиной, и Ирка сообразила – ее родную машину вот так нагло у нее на глазах угоняет какая-то лярва.

Это было так неожиданно, что несколько секунд Ирина потеряла, а потом решительно вскинула помповушку, целя угонщице в башку, тут же вспомнила, что запасные стекла к УАЗу лежат в третьем тайничке в самом низу, да еще и салон мыть придется, и перевела прицел вниз на колесо. Бахнуло дважды – выстрел и лопнувшее колесо. УАЗ самым грустным образом с гулким бубумом ударился рылом и боком в угол дома. Ирка, совершенно взбесившись – до помутнения ума, так, что даже не заметила, куда делось из рук ружье, двумя прыжками подскочила к покалеченной машине и выдернула угонщицу за немытые патлы из кабины. Как морковку с грядки.

Кто их разнимал, визжащих, орущих, как дурные кошки, Ирка не поняла, но ощутила себя оторванной от противницы. Переводя дух, с трясущимися руками и не вполне владея собой, прыгающими, не своими губами не то прошипела, не то прохрипела:

– Убью, сука, убью!..

И как-то осеклась, когда патлатая врагиня с визгом стала практически на четвереньках убегать через улицу и огород – к лесу. Вот сейчас, если бы у Ирки в руках оказалось ружье, она бы точно влепила в задницу убегающей весь заряд. Но ружье куда-то делось…

Пошарив взглядом, она нашла помповушку, торчком стоящую в сугробе. Оглянулась – несколько человек смотрели на нее во все глаза. Достала ружье и не нашла ничего лучшего, чем, передернув цевье, бахнуть в воздух. В первую очередь, чтобы успокоить саму себя.

Виктор весь извелся, когда услышал за окном выстрел, характерный звук аварии и потом визг, брань… И еще выстрел. Вбежавшая растрепанная Ирка была неприятно удивлена направленным на нее пулеметом.

– Что там? – встревоженно спросил он.

– Да сука одна из рабынь угнать УАЗ пыталась, – прояснила Ирина ситуацию.

– А ты ключи оставила, дура! – огорчился Витя.

– Ой, ну да, Витенька, милый, прости. Я ей колесо прострелила, она в лес удрала, – зачастила виновато жена.

– Вот клево! Теперь она этих предупредит! – подскочил в постели раненый и тут же заскрипел зубами от боли.

– Нет, она их боится как огня, она от них удирала! – поспешила успокоить его жена.

– Один черт! УАЗ-то не на ходу! Что разбилось? – не захотел успокаиваться муж.

– Не знаю. Дорогой, я не посмотрела, – призналась Ириха.

– Дура и дура! Теперь все, теперь без вариантов: я лежачий, так что давай собирай орду и вперед – в засаду. С пулеметом справишься? – с надеждой посмотрел Витя.

Ирка осторожно поглядела на мужа и опасливо сказала:

– Не получится орды. Кроме меня еще одна бабенка годится – и все.

– А остальные? Тут же мужики еще были? – не просек ситуацию лежачий.

– Мужиков двое. Один алкаш, а другой трусливый до обморока. Он так из сарая и не вылез, боится, что приедут и накажут. Так что две бабенки – вся наличная мощь, – грустно привела расклад сил его половина.

Виктор длинно и страдальчески вздохнул.

– Ладно, Витя, делать нечего. Что про засаду скажешь? – вернула его к основной проблеме Ирка.

Витя собрался с мыслями, сосредоточился.

– Значит, берешь коврики, пару простыней, пулемет и диски. Заляжете на холмике. Тут с километр поле будет, неподалеку от деревни, там и холмик. А дальше – шей, начиная с водителя, патроны береги: всего два диска у тебя. И постарайся технику особо не ломать, пригодится еще. Не подпускай этих уродов близко и постарайся, чтоб и не ушел никто. Бей, когда они будут метрах в трехстах – двухстах. И спроси у местных, еще такие карабины у тех были? Если нет, то тебе никто не сможет повредить…

За окном опять пошел какой-то мутный беспорядок: визг в несколько голосов и суета. Ирина живым духом опять скатилась по лестнице, осторожно выглянула.

– Вот прошмандовка неугомонная, – вырвалось у Иринки совершенно непроизвольно, когда совсем близко она увидела колченого и косолапо ковыляющую вдоль улицы бабу-мотоциклистку. Явилась, значит, не запылилась.

Выскочила за дверь, направилась было к зомбачке, потом притормозила, ругнулась, полезла в карман и набила пару патронов. Потом, вызывающе вихляя бедрами, развязнейшей походкой подошла к мертвячихе, оглядела ее внимательно. Витька хорошо продырявил покойницу, но дело стоило закончить.

– Гоу ту хелл [27]27
  Иди в ад! ( англ.)


[Закрыть], сука! – сказала Ирина чеканную киношную фразу, вскинула ружье, к которому уже успела приноровиться, и с удовольствием долбанула в лицо недавней знакомой. Ту мотануло, но, вытянув лапы в сторону Ирки, она дернулась под выстрелом и поспешила навстречу, мерзко и тонко застенав.

Ирка, совсем не героически пискнув, шарахнулась в сторону и, перезарядив, повторно грохнула в морду, уже страшную, искромсанную, со свернутой в сторону половинкой нижней челюсти. На этот раз проняло: зомби свалилась как бревнышко, на всю длину и отчетливо треснулась затылком о наледь на дороге.

Ирка подняла гильзы и присвистнула – каким-то непонятным образом в картечную кучу взятых с собой патронов затесалось что-то для мелкопташечной охоты, вот мелкие дробинки и не одолели зомби, только рожу растворожили.

Перевернула труп, постаралась аккуратно стянуть висевшее за спиной у покойницы ружье, измазала все же ремень в кровище, потому отстегнула карабинчики и брезгливо ремешок отбросила. Двустволка-вертикалка была не новой, но целой, пулеметные очереди ее не покалечили. Тяжесть ствола в руке навела на мысль, и, горестно глянув на сиротливо уткнувшийся в стенку дома джип, Ирина вприпрыжку побежала к выезду из деревни.

К ее радости, застрявший в снегу и кустах мотоцикл тут же завелся, и она триумфально докатила до каменного особняка, отметив, что пули счастливо миновали важные узлы, разбив зато фару, пробив руль, вспоров в двух местах седло и закончив сбитым, видно, для симметрии стоп-сигналом.

Напарница уже поджидала в прихожей. Всучив ей двустволку, Ирка потащила спутницу наверх на инструктаж.

Выслушав еще раз то, о чем уже слышала Ирина, и забрав пулемет с диском, парочка воительниц спустились к мотоциклу, захватили принадлежности и, виляя по заснеженной улице, покатили на битву. Ехать без фары было уже темновато, зато маскировка.

Мне не удается дослушать лекцию до конца, надо и в медпункт заглянуть.

Маслом по сердцу, что дела идут спокойно и в рабочем режиме. Сложных случаев всего два, советы у меня спросили скорее из вежливости. То ли такой начальник, как я, тут и на фиг не нужен, то ли я так все организовал, что любо-дорого. Приняв за рабочую гипотезу именно второе объяснение, добираюсь до нашей казармы-салона.

И, собрав на завтра сумку, валюсь дрыхать…

Ребята возятся еще, звякают, переговариваются, но мне это уже не мешает.

А вот заявившийся Дункан мешает. Он возбужден, шумлив и совершенно не обращает внимания на то, что тут вообще-то некоторые труженики тыла героически пытаются поспать. Он восторжен до неприличия, словно ребенок на елке с Дедом Морозом.

Я думал, что наши не будут участвовать в рубке, отслужив службу стрелков. Ан нет, лихорадка охватила и Серегу, и Вовку. Ильяса с нами нет, оказывается, ему жена запретила в доспехах на топорах драться. Сейчас он ей вкручивает, что, разумеется, как всегда, будет сугубо стрелком с самой дальней дистанции.

Уснуть при таком тарараме, который устроил тут чертов омоновец, невозможно, и я, приподнявшись на локте, удивляюсь:

– А как же это получается, что властелин и показатель, кто в доме хозяин, так перед женой трепещет? Он же тут, было дело, рассказывал, как у него в доме все по струнке ходят?

– Так все правильно! Все по струнке и ходят. Вот и он сам тоже по струнке. И вообще, кто спорит с женщиной, укорачивает себе жизнь. Старая восточная мудрость, между прочим, – вразумительно отвечает Вовка. Он крутит в руках какую-то железяку с ремешками, регулирует что-то, и я готов о заклад побиться, что это скорее всего деталь брони. А этой брони у нас навалено много – шлемы, кирасы, наплечники, кольчуги.

– Он, видишь, даже свой доспех сюда не приволок – у Павла Алисаныча оставил.

– Похоже. Павел инфаркт чудом не схватил. В основном-то оружие и доспех взяли из экспозиции средневекового оружия, а нашему батыру зачесалось, чтоб обязательно у него восточное было. Надыбали ему какой-то сбродный персидско-китайский наряд. Просил по-дружески, чтоб мы при чужих над ним не смеялись. Стесняется, похоже, слышь, Вовик!

– Ага, командирскую честь блюдет.

– Парни, вы что, всерьез все это натеяли? Ну ладно Дункан – ему фатум такой, но вы же стрелки!

Дункан даже как-то обижается:

– А что я? Ваша же богадельня, сам же знаешь: чтобы оборудование оставить целым, стрелять нельзя. Для вас же стараюсь, живорезы.

– Ну ладно, ладно. Не хотел обидеть, просто удивило, с чего это вам резню захотелось устроить…

– Кто б про резню говорил, а кто б и помолчал, видывали, знаем, как оно руки к жопе пришивают…

Мне не очень нравится эта тема, вот просто не нравится, и я стараюсь с нее съехать:

– Ну а чего вы все западноевропейское взяли? Почему не японское?

Дункан подпрыгивает:

– У джапов только реклама отличная, а оружие паршивое. Отлегендировано знатно – не отнимешь, но их дурацкие катаны ни в чем не лучше немецкого или испанского клинка, про наше не говорю – тоже лучше. И доспех у них дерьмо на веревочках, тряпочки с камышом лакированным, кожей обтянутое. Как познакомились с европейскими доспехами, так тут же на вооружение и кирасы взяли, и шлемы.

Ребята заинтересованно отрываются от своих дел и глядят на вскипевшего омоновца.

– Вона как ляпнул! А ты катану в руках держал? Это оружие мастера по пять лет делали! – Володя вроде говорит серьезно, но мне кажется, подначивает простодушного дылду. С Вовки станется, любит разыгрывать, особенно раньше Сереге доставалось.

– Вовик! Катаны я в руках держал, потому за свои слова отвечаю, – ласково улыбаясь, отвечает Мак-Лауд. – Так вот, катаны всякие были. Большая часть – фигня с ручкой, кавказские шашки и наши сабли и немецкое с испанским лучше. А насчет пяти лет на клинок, это вранье. От кузнеца Масамунэ из Сагами сохранилось пятьдесят клинков. Это ж сколько он жил, а? Кузнец Цуда Сукэхиро за двадцать пять лет работы сделал тысячу шестьсот двадцать клинков! Так что не надо киношную чушь выдавать за правду. А еще у катаны идиотские ножны и дурацкий эфес, очень, знаешь ли, недолговечное все. Да и слово само, умные люди говорят, от португальского названия абордажной сабли. Другое дело, японцы все свое превозносят и почитают, и окружающих заставляют в это поверить, потому как сами верят.

– То есть японское оружие – говно?

– Этого я не говорил, не передергивай. Я сказал просто, это не вундервафля, а обычные клинки весьма разных кондиций – до откровенно эрзаца, такого тоже полно. Вот разрекламировано оно не в меру, потому как в массе европейское и наше оружие лучше. А реклама, это особ статья, и все японское, кстати, тоже не в меру разрекламировано. Японские ножи, сюрикены, ниндзя, гейши, харакири, саке с суши… Тут джапы на втором месте после амеров. Что, доктор, ухмыляешься, не так, что ли?

– Ну так. Просто вспомнил: у нас тут был в гостях японский профессор, но из таких, знаешь, второсортных, не шибко что с него было можно поиметь. Вот меня ему в провожатые и выделили, для проформы. Он посмотрел-посмотрел на кучу наших «суши-баров» и сильно удивился. Выразил это деликатно, по-японски: «Мнение, что достаточно взять в повара какого-нибудь азиата, дать ему размороженную рыбу и назвать все это «японской кухней», – ошибочно. Японская кухня, это очень свежая рыба, повар японец, обученный не по книжке, а вживую опытным учителем, и еще пара десятков не менее важных условий». И категорически отказался зайти хоть в один. «Я, – говорит, – вижу, что тут повар – бурят. Вот пусть он и готовил бы бурятскую еду»

Я запинаюсь, вспоминая свой конфуз, когда японец искренне удивился преподнесенному ему теплому сакэ и даже предложил мне денег. Оказалось, что, как все нормальные люди, японцы пьют охлажденный сакэ. А вот теплый – или когда очень холодно и надо быстро согреться, или по бедности, когда денег мало и надо меньшей дозой добиться большего.

А японскую саблю я видал у старушки, которая меня английскому языку учила. Из трофеев американской армии. Она переводчицей была в посольстве в США, там подарили. Боевая такая саблюка, вся в зазубринах, ага. Но в руке не сидит, это есть такое. Неудобная.

– Вот! Потому я лично предпочту нюрнбергский или толедский клинок! Алебарду я себе подобрал – загляденье. Всегда мечтал попробовать себя в такой средневековой зарубе, чтоб глаза в глаза и с хрустом – у кого хребет крепче…

– И, похоже, ничего в тебе не екнет! – грустно как-то замечает лелеющий маслом и тряпочками новоприобретенный пулемет Серега.

Дункан аж подпрыгивает повторно, словно его оса ужалила:

– А что во мне должно екать? Враг есть враг, его надо уничтожать – и без соплей. Развели антимонии на ровном месте. Сопли-вопли. Ты еще про тварь дрожащую вспомни и пристыди меня.

– Это ты о чем?

– Если человек всерьез считает, что он тварь дрожащая, если не убил себе подобного, то это уже и не человек вовсе.

– А кто?

– Дык тварь! Он же себя сам так посчитал. И всей разницы – дрожащая он тварь, или если убьет кого – так уже недрожащая. Но по-любому не человек.

– Странно от тебя слышать.

– Убийца, типа, рассуждать не должен?

– Нет, просто кто сейчас Достоевского читает… А что касается убийцы, так ты ж себя до того тварью дрожащей не считал? Не считал, так что говорить…

– Классику читать надо. Она не зря классика. До нас люди жили в бытовом смысле по-другому, а вот проблемы-то те же были. И мне стрелять приходилось не по старушкам, а по отморозкам – с автоматами и гранатометами. Те еще твари были. Именно твари. И не дрожащие, такое они «право имели» – закачаешься. И завтра враг будет что надо, загляденье, без всяких соплей и компромиссов. Либо мы их вынесем. Либо они нас. И никак иначе.

– Ты просто раб системы. Клеврет! – уже откровенно глумясь и лыбясь во весь рот, заявляет Вовка.

– Рабы системы, борцы с системой… Бла-бла-бла! Или точнее – бля – бля-бля! Никогда, бараньи головы, никогда человеческое общество не будет внесистемно! Такая или другая, но система управления будет! Будут у власти анархисты или еще кто, все равно они выстроят свою систему управления. И не факт, что она будет лучше. Но что будет – стопудово! Чего ухмыляешься? – злобно смотрит омоновец на ехидного Вовку.

– Зря кипятишься. Мне вообще-то, когда всякие такие вопли о рабах системы слышу, думается, что это точно сказано. Все мы рабы системы. Канализационной системы, например, водопроводной системы, отопительной и так далее. Вот сейчас все эти системы гавкаются, и мы будем рабами других систем – вместо отопительной системы будет печная, вместо канализационной – люфтклозетная и так далее… Но рабами придется оставаться, потому как полностью свободный человек замерзнет, если до этого в своем дерьме не утонет…

Я вижу, что тут сейчас начнется балаган. Хочется влезть почесать язык, заметив, что заодно человек является рабом еще кучи систем – мочеполовой, дыхательной, кровеносной, пищеварительной, но понимаю, что не стоит умничать излишне. Вспоминаю одну непонятную для меня вещь и тихо спрашиваю Сашу:

– Слушай, а что это за ругательства были? Испанские? Ну эти – раха пелуда и прочие саммордюк?

– Ага, испанские. Раха пелуда – это волосатая жопа, педасо де идиота – кусок идиота, полудурок.

– Ну а третье? Про онаниста что-то?

Саша смущается. Потом говорит:

– Не, Энано Нарис – это по-испански Карлик Нос. Сказка была такая, мы ее по-испански и читали. Просто вспомнил к месту.

А что, неплохо прозвучало…

Холмик амазонки искали долго. Только через четверть часа до сметливой Ирки доперло, что холмик – это убогое возвышение над ровным, как стол, полем, по которому наискосок проходила дорога. Треща сухим бурьяном, Ирка и ее напарница расстелили коврики, установили пулемет. Ирка легла, примерилась, как оно получается, получилось неудобно, приклад как-то не вставал как надо и пулемет на сошках ерзал. Потом она пресекла попытку напарницы расстелить вытащенные из рюкзачка простыни на коврики и показала, что их надо накинуть на себя, типа, маскировка. Посуетившись, залегли и стали ждать.

– А тебя как зовут? – спохватилась Ирка.

– Вера. А тебя?

– Ирина.

– Очень приятно, – церемонно сказала новая знакомая.

– Ага. Стрелять доводилось? – вернулась к важным материям Ирка.

– Да, было такое, – как-то не очень уверенно выговорила Вера.

– Тогда ладно, – успокоилась Ириха, не сообразив толком уточнить, из чего, как и когда стреляла ее напарница.

Замолчали. Верка все ерзала, видно, мерзла. И еще шумел-шуршал бурьян. И это было неприятно, словно кто-то тихо подкрадывается сзади. Решили, что Верка с ружьем будет посматривать назад, а Ирка – вперед. Как ни старалась себя держать в руках Ирка, но мелкая дрожь пробирала, какая-то внутренняя, словно тело меленько вибрировало всеми клеточками. Напарница тоже была не в своей тарелке, но сидела тихо. Ружье вроде держала цепко, но черт ее знает.

По словам рекомендованной Виктором бабки, девчонка была из новеньких, строптивая, обломать ее не успели, а вот разозлить – разозлили…

И Ирку, к слову, тоже.

Верка шмыгала все время носом, и это раздражало Ирку, как зубная боль. Пулемет тоже никак не позволял к нему приноровиться, был тяжел, громоздок и неудобен, да еще и темнело быстро. Черта лысого тут прицелишься толком. Ирка злилась, хотя и старалась сдерживаться, но не выходило.

– Сколько там фирмачей-то получается? – спросила шмыгающую носом напарницу Ирина.

– Всего было восемь парней и три бабы. Осталось, значит, пять мужиков и две бабы. Ехать будут на двух машинах, вчера напоролись, по рассказам покойничков, на очередную группу – сегодня остатки добирают.

– А «сотрудников корпорации», значит, сколько было?

– Четырнадцать рабов да местных шесть человек.

– Ты, что ли, бухгалтер?

– Да. А ты как догадалась? – удивилась Верка.

– Ты все цифрами сыплешь, догадаться просто.

Помолчали.

Сквозь шуршание бурьяна донеслось далекое пока урчание моторов.

Едут.

Верка задышала, зашмыгала чаще.

Ирка с трудом удержалась от того, чтобы не рявкнуть на напарницу. Вместо этого велела взять из футляра маленький китайский биноклик и смотреть, кто куда кинется из машин.

Дышать стало как-то тяжело, сердце колотилось как очумелое, и непонятно было, что за ком подступил к горлу.

А потом яркий свет мазанул по дороге, по кустам, и из леса выкатились две пары фар, на которые Ирка зря посмотрела – подслепило ее галогенками, да к тому же ездуны перли явно с дальним светом, по-хозяйски, никого не опасаясь.

Хорошо, что ехали они не быстро, и пулеметчица успела опомниться, отвести глаза от фар, проморгаться и уже по-деловому ухватиться за свое оружие.

Освещенный снег дал Ирке отличную возможность увидеть и мушку, и прицел, совместить одно с другим и, примерно взяв чуток за фарами передней машины – вроде как джипа, она даванула на спуск. И ничего не произошло. Шибануло холодком вдоль по позвоночнику, сейчас проскочат – и все!

Джип уже подставил бочину, в свете фар шедшего за ним фургона был отлично виден, просто загляденье, а не цель.

Тут же пальцы нащупали еще какую-то выпуклую пимпу – и Ирка вспомнила, что кроме спуска надо давить одновременно еще и на чертов предохранитель. И надавила.

Пулемет саданул ее довольно чувствительно в плечо и заколотил так, что у нее мелькнуло в голове совершенно неуместное: «Боже, как у меня щеки трясутся!»

Немного оглохшая и чуть ослепшая от грохота и всполохов пламени, Ирка отдернула палец – «дегтярь» послушно замолчал.

«Черт, это я ж полдиска выпулила!» – ужаснулась про себя.

Джип светил фарами, стоял совершенно неподвижно посреди дороги, а вот фургон шустро пытался развернуться, резко сдав задом и прикрыв от огня кабину кузовом. Спохватившись, Ирина долбанула несколькими короткими очередями по грузовику, надеясь, что пули достанут через кузов до водителя.

– Из джипа с нашей стороны кто-то вывалился! – звонко крикнула Верка.

Ирка только чертыхнулась в ответ, продолжая стрелять по кубическому черному силуэту.

Грузовик как-то перекосило.

– За джипом кто-то мелькнул! Из грузовика водитель выскочил! Они как тараканы разбегаются! Да стреляй же ты, стреляй!

Диск щелкнул и пулемет замолк.

Обламывая от спешки ногти, Ирка выцарапала из рюкзачка сменный диск, каким-то чудом ухитрилась вставить его на место, лязгнула затвором.

Две машины тихо стояли на дороге.

Светили фарами, джип еще и габаритами подсвечивал.

И слышно было только, как кто-то тонким голосом воет – вроде бы в салоне джипа.

Не удержавшись, Ирка дала пару коротких очередей в лес, куда утекли беглецы.

Потом опомнилась.

– А дальше что? – спросила Верка.

– Дальше яйца не пускают, – грубо отрезала на правах старшей Ирина и подумала: «А и действительно, дальше-то что?»

– Ждать будем?

– Да. Ждать.

Верка пошмыгала носом, поерзала. Не удержалась и снова спросила:

– А чего ждать-то? Я уже до костей продрогла!

Ирка промолчала. Ее тоже колотило чуть-чуть, то ли от холода, то ли от волнения. В разных книгах после такого – пальбы по живым людям – полагалось задаваться высокими материями, переживать, страдать и самоедствовать. Но Ирина думала совсем о другом – те, по кому она стреляла, – частью удрали. И это было печально, потому что вылезать к машинам, значило подставляться уже под выстрелы удравших, а воспоминания о раненом муже как-то не воодушевляли. Очень не хотелось валяться простреленной на этом дурацком поле. Сидеть на холмике – пока безопасно, но замерзнешь. Тихонько смотаться – значит отдать обе машины удравшим, и не факт, что это потом не рыгнется.

– Чего молчишь-то? Ждешь, чтобы они удрали подальше?

– А думаешь удрали? – с некоторой надеждой в голосе спросила Ирина.

– Некуда им. Без машин-то. Думаю, выжидают, что дальше будет. Могут, конечно, по лесу – в деревню сразу выбираться, тоже вариант. За час-другой доберутся. Если не ранены, конечно.

– Надо их как следует напугать! – решительно сказала Ирка.

– И как ты предлагаешь это сделать? – с некоторым сарказмом уточнила напарница.

Тут ответить было сложно.

Оттарабанить несколькими очередями в лес последний диск? Так видно будет, что пулеметчик лепит в белый свет как в копеечку. Да и жалко впустую патроны жечь, еще пригодятся.

Посуетиться, пошуметь? Ну да, женские голоса, они, конечно, напугают. Держи карман шире.

Можно вообще-то тихо-тихо красться по лесу, выйти во фланг уцелевшим и героически перестрелять их в упор. Но Ирка прекрасно понимала, что она не литературный герой, не Бешеная и не Лара Крофт, и потому, скорее всего, это ее подловят. Валяться простреленной в лесу тоже не хотелось.

Тягучий вой из джипа, давивший на нервы, сменился отчаянным визгом, таким, которым визжат последний раз в жизни. Резануло по ушам и нервам – затихло.

– Вот, дождались. Ты кого-то хорошо продырявила в джипе. И этот кто-то превратился в упыря и заел недобитую бабенку. Вроде по визгу это Мэри-Сью.

– Ты о чем? – повернула голову Ирка.

– Да одна из ихних девок была такая вся на понтах, гонористая дура, кликуха у нее была Мэри-Сью. Дружки е-енные так ее обзывали. Она бесилась, на нас потом вымещала, стерва крашеная.

Верка перестала озираться на шуршащий под ветром бурьян, опять взялась за бинокль.

– Точно, превращаются! Тот, кто из дверцы вывалился, там так и лежал кулем, а сейчас встал и стоит. По куртке – ихний дизайнер.

– Ага. Трое, значит, в минусах. Уже легче.

– Знаешь, мне кажется, их целых только двое осталось. На списание, мне думается, пятеро пошло. Что делать будем? Надумала, как их отпугнуть?

Ирка не могла признаться, что в голову ничего не приходит. Потому ответила вопросом на вопрос:

– А ты?

– Есть идея! Смотри!

И замерзшая напарница вытянула из кармана тощего рюкзачка три длинных цилиндрика – наполовину из тонкой жести, наполовину картонные.

– Это что?

– Это сигнальные ракеты. Вот тут снизу колпачок отвинчиваешь – вываливается веревочка. Дергаешь, и ракета вылетает.

– А нам-то это что даст?

– Так эти, которые в лесу, увидят, что тут какие-то злые люди из пулемета стреляют, ракеты пускают, и сдрейфят. Они не герои – молодцы против овцы.

– Ракеты откуда? – подозрительно осведомилась Ирка.

– У самогонщика местного нашла. Когда они самогон варили, поленья таскала, в дровах и увидела. А как пользовать, на них написано.

– Тогда так. Ты сейчас, пригнувшись, убегаешь метров за двести туда, назад. Пускаешь ракету. Я отсюда – другую. А ты еще отбеги и давай третью.

– Зачем бегать-то?

– Ну не отсюда же все пулять. А так вроде бы народ тут в трех местах сидит. Может, все с пулеметами.

– А что, вполне. Достаточно идиотское представление, чтоб сработало.

Шмыгнув еще раз носом, Верка тихонько свалила в темноту. Посматривая по сторонам, Ирка как могла ознакомилась с девайсом. Вроде бы все достаточно просто.

Ждать пришлось долго, Ирка уже забеспокоилась, вертясь на коврике, когда наконец далеко сзади бахнуло и красная ракета, рассыпая шлейф искр, достаточно косо взлетела в небо. Ирка завозилась, потом вовремя вспомнила, что ракету надо направлять вверх, мысленно перекрестилась и дернула со всей силы за веревку так, что чуть не вырвала цилиндр у себя из ладони, но удержала. Грохнуло, красный свет озарил поле, кромку леса, заметались тени, потом угомонились, поплыли, как положено. Немного погодя третья ракета взметнулась неожиданно далеко – ближе к деревне, на дороге, наверное.

Смотрелось это как-то внушительно, и Ирка повеселела.

Шмыганье носом послышалось раньше, чем шаги.

– Чего не окликаешь-то? – удивилась напарница, сильно запыхавшаяся, видно, бежала бегом.

– Ты фырчишь так, что тебя за версту слыхать.

– Честно?

– Стопудово!

– Надо же… Ну что, пошли?

– Сейчас. Слушай, а ты вообще стреляла когда-нибудь? С ружьем справишься?

– Наверное. Знаю, что за эти крючки надо дернуть.

– Ты на меня-то не направляй, стволы убери в сторону. Целиться умеешь?

– Ирэн, все равно ты меня сейчас не обучишь. Пошли, а?

– Погоди, торопыга. Мы ж от леса видны будем хорошо: фары, подфарники – и мы как на витрине.

– А можно фары побить на фиг. Вжарить из этого ружья и все.

Бухгалтерша с некоторым уважением показала на стоящий в охотничьей стойке пулемет.

Минутку Ирка думала на эту тему, и вообще-то ей показалось соблазнительным такое предложение. Но жаба одолела: еще продырявишь джип наповал, грустно будет. Нет, придется рискнуть.

– Слушай, Верк, ты машину водить умеешь?

– Неа.

Тоже хорошо. Значит, и стрельчиха одна, и водительница тоже одна. «Я и пела, и плясала, и билеты продавала!» – невесело подумала про себя Ирина.

– Ладно, пошли. Только все же насчет ружья слушай, что скажу, и запомни.

Минут пять ушло на лекцию. Впрочем, уверенности в том, что напарница, сильно уже окоченевшая, хоть что-то запомнила, у Ирки не возникло. Горе луковое, а не напарница. Хорошо хоть слушается и не выпендривается каждую минуту. И то хлеб.