Текст книги "ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ПОДВОДНИКОВ"

Автор книги: Николай Черкашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)

«БРАВО ЗУЛУ»!

«Скипетр Нептуна», оставленный на хранение в морской столице России, символ не менее почетный, если не более, чем пресловутый «Оскар». Ведь речь идет о всемирном признании заслуг страны в таком наукоемком и архисложном в технологическом, производственном, психологическом плане деле, как подводное плавание, как воинское мастерство в гидрокосмической сфере.

Выбирать в России место проведения Конгресса не приходилось. Конечно же, Санкт-Петербург – научно-техническая колыбель подводного флота России. Именно здесь век назад была построена первая боевая подводная лодка нашего флота – «Дельфин». Именно здесь были разработаны проекты самой быстроходной подводной лодки в мире К-162 и самой глубоководной К-278; их рекорды не превзойдены и по сию пору. Именно здесь покоится прах и первых создателей «Дельфина» – Беклемишева и Бубнова, и легендарного командира С-13 Александра Маринеско. Именно здесь здравствуют, слава Богу, и герой «карибской корриды» командир Б-4 Рюрик Кетов, и командир С-360, чей перископ напугал когда-то самого Эйзенхауэра, Валентин Козлов, и «флотский Маресьев» капитан 3 ранга Сергей Лохов – не перечтешь всех героев, ветеранов и создателей подводного флота, живущих ныне в Питере. Незримыми участниками Конгресса были и экипажи тех 38 советских подводных лодок, которые так и не вернулись с прошлой войны к кронштадтским причалам. О них говорили, о них помнили, за них пили.

Град Петра по полному праву принял регалию властителя подводного царства. И несмотря на нынешнюю нищету, не ударил перед гостями в грязь лицом. Напротив, просиял во всем блеске своих куполов, флотских мундиров и надраенной корабельной меди. Гостям конгресса Клуб моряков-подводников подарил Эрмитаж и фонтаны Петергофа, сцену Мариинки и форты Кронштадта, щедрые застолья в старейшем из морских училищ и в роскошном банкетном зале гостиницы «Прибалтийская». А самое главное подарил радушие моряцких сердец, помноженное на русское хлебосольство, сохранил традиционный дух подобных встреч, когда за общими столами нет ни морских сверхдержав, ни флотов третьего мира, нет ни адмиралов, ни старшин, есть подводное братство. Надо было видеть «чопорных» британцев, которые сняв пиджаки и засучив брюки до колен, исполнили на прощальном вечере старинный матросский танец… Такое они позволяют себе только на самых свойских вечеринках.

Вот тут-то и кроется разгадка того, почему чилийские, равно как и французские, германские, российские, американские танкисты, пехотинцы, артиллеристы не устраивают подобных встреч. Дело в том, что подводники с особой остротой ощущают не только свою личную, человеческую бренность, но и смертность всего мира, поскольку ходят по морям-океанам с наимощнейшим термоядерным оружием. Под прицелами подводных крейсеров ныне не корабли, а континенты. Тут особая ответственность. О ней очень хорошо поведал бывший командир подводной лодки Б-130 Николай Шумков. В дни карибского кризиса 1962 года, на его субмарину, вооруженную ядерными торпедами, стали падать американские гранаты. Шумкову, кстати сказать, единственному в той дьявольской корриде моряку, имевшего реальный опыт стрельбы торпедами с атомным зарядом (на новоземельском полигоне) пришлось мучительно решать – отвечать ударом на удар или нет.

– Сегодня с горы своих лет ясно вижу по краю какой бездны мы ходили. Конечно, я мог уничтожить своей ядерной торпедой американский авианосец. Но что бы потом стало с Россией? С Америкой? Со всем миром?

Вот почему подводники всех стран, воевавших когда-либо меж собой или все еще конфликтующих, положили сами себе – встречаться и общаться, знать друг друга в лицо, а не только по силуэтам подводных лодок. Это движение возникло на неправительственном уровне, а само по себе, стихийно, и превратилось в мощное средство народной дипломатии. И то, что российские подводники тоже включились в международное общение, – большая личная заслуга председателя санкт-петербургского клуба моряков-подводников бывшего командира атомного ракетного подводного крейсера стратегического назначения капитана 1 ранга Игоря Курдина. Он только что получил телеграмму из Америки:

«Дорогие друзья из Клуба подводников! В ВМС США есть сигнал «БРАВО ЗУЛУ» (BZ), который означает «Отличная работа». Это для вас. Фантастическая работа! Все говорят, что это был лучший из конгрессов… Поверьте на слово, мне не приходилось видеть ничего лучшего! Ли Стил (США)».

«В Париже днем шел дождь, вызвавший ностальгические воспоминания о друзьях, с которыми мы только что расстались. Все члены нашей группы переполнены чувствами от того приема, который оказали всем участникам Конгресса. Будет трудно превзойти вас в организации подобных встреч… Ален Петэш и все члены французской делегации».

Подобными посланиями была забита электронная почта Клуба. Трудно представить, что столь престижную для чести государства акцию, точнее международный праздник души и сердца, в котором приняли участие свыше четырехсот посланцев 14-ти флотов мира, устроили, организовали всего семь клубных энтузиастов – четыре женщины и трое бывших подводников. Как не назвать их имена: Лариса Морозова, Надежда Полякова, Ирина Руденко, Людмила Волощук, Валентина Леонова, Елена Кузнецова, Евгений Азнабаев, Игорь Козырь, Иван Малышев.

Так получилось, что заключительный день Конгресса совпал с городским праздником Пива, которому были отданы все святоисторические места Петербурга – от Дворцовой площади до Невского проспекта.

А радоваться-то надо было вовсе не по поводу дармового пива компании «Балтика». Право, у всех нас был более серьезный повод для ликования.

Не пивной кураж, а законная национальная гордость россиян должна была отметить тот день. День, когда Европа с Америкой передали России «скипетр Нептуна». Увы, никто этого не заметил, кроме самих участников потаённого праздника великой морской державы.

5. ХОДОВЫЕ ОГНИ РОССИИ

«АЩЕ МОЛИМСЯ ОБ ЭКИПАЖЕ…»

За вагонным окном – черный космос зимней российской ночи. В непроглядной темени – редкие огоньки. Страшно расстаться с уютным купе на каком-нибудь утонувшем в снегах вокзальчике, забытом Богом и железнодорожным начальством. Все равно что прыгнуть за борт с корабля посреди океана. Экая глушь после Москвы! Поезд ушел, а ты остался. А дальше-то куда в начинающейся пурге? И где эта деревня Горушка? И есть ли в ней жизнь?…

* * *

Бывшее монастырское село Горушка в версте от старинного града Данилова. От Данилова Великий рельсовый путь, ведущий от Москвы к Тихому океану, круто поворачивает на восток – на Дальний Восток. Туда-то и летит из разоренного обезглавленного, но оживающего Казанского собора в Горушке древняя молитва с престранными словами – «…Аще молимся об экипаже атомного подводного крейсера «Святой Георгий Победоносец».

При слове «атомный» старушки-прихожанки слегка вздрагивают.

Под рясу отец Георгий надевает полосатую флотскую тельняшку. Морская душа. Служил когда-то морю, теперь – Небу. Он встает рано и, как когда-то спешил к подъему флага, так сейчас поспевает к утренней молитве. Творит ее истово и по полному чину вместе с матушкой пред домашними образами. Потом – без завтрака и утреннего чая – уходит на службу. Благо идти сквозь метель недалече: храм его виден с порога…

Собор Казанской Божьей Матери напоминает израненный цусимский броненосец, чудом оставшийся на плаву. Некогда трехпрестольный о пяти главах чертог-красавец – самый большой в ярославской епархии – за семьдесят лет воинствующего безбожия побывал поочередно и зерновым складом, и дизель-генераторной, и водонапорной башней, и овощегноилищем… Закрыли его в 1926 году, старинные образа враз лишились золотых и серебряных окладов и риз, роскошная богослужебная утварь, украшенная драгоценными камнями, «ушла по назначению», а печи местного ВЧК и уездкома всю зиму топились иконами. В 1980 году доморощенные геростраты сожгли все пять огромных куполов. То было зрелище, достойное апокалипсиса, когда в пять костров запылал высоковерхий храм. А когда рухнул главный крест, местные механизаторы набросились на него с ножевками по металлу – думали золотой… Увы! Кованый крест этот и сейчас хранится в доме настоятеля вместе с медным яблоком, многажды прострелянным потехи ради из винтовок на заре советской власти. Список глумлений и кощунств можно продолжать до бесконечности. Остановим его на том, что даниловские байкеры носились на своих мотоциклах по просторной трапезной, как по арене цирка, а некий подвыпивший тракторист умудрился въехать туда на тракторе…

В доме отца Георгия приколота на стене выписка из Евангелия от Матфея: «Смотрите, не ужасайтесь: ибо надлежит всему тому быть.»

Надлежит. Надлежало. Но теперь не должно тому быть.

И вот глухо воет ветер в выбитых стеклах обезглавленного барабана, снег покрывает ступени клироса. Во все цвета плесени, сырости и инея расписаны стены собора. Но даже в мерзости запустения поражает он своим изначальным величием, архитектурным ладом, неистребимой духовностью. Место для горушкинского храма выбрал сам Иоанн Кронштадский, а освящал его в лето 1918 года патриарх Тихон. За причастность к судьбе собора этих двух православных святых он и был внесен указом президента в реестр памятников федерального значения.

Храм в огромном соборе теплится лишь в одном уголке – в бывшем кабинете игуменьи. Сварная печка-«буржуйка» с коленчатой трубой в окно с трудом нагревает каменную келью. В норд-ост ветер задувает так, что в молельне сизо от дыма, как в курной избе. Отслужить в таком угаре многочасовую службу, все равно, что отстоять вахту в дизельном отсеке. Некоторые прихожане выходят в промерзшую трапезную – отдышаться. А он остается, не прерывая литургии ни на минуту. И только потом в утешение себе и другим стоикам кротко заметит:

– Ничего, ничего, надо и плоть свою немного помучить! Нечего ей над духом властвовать…

С тем же настроем выходит он и на пасхальные всенощные в главный алтарь собора, нетопленого все последние семьдесят лет.

Разумеется, создать нормальные условия для верующих – первейший долг настоятеля, и отец Георгий его отнюдь не чурается. Рассчитывать на помощь малосильного прихода или полуживого в Горушках совхоза никак не приходится. Даниловские власти собор не жалуют – его ремонт для городской казны черная финансовая дыра. Вот и мечется настоятель между Ярославлем и Вологдой, Москвой и Петербургом в поисках состоятельных благодетелей. Да немного нынче охотников тратиться на купола провинциального храма. Рекламная отдача не та…

Куда и к кому он только не обращался: и в московскую мэрию, и в нефтяную фирму Лукойл, даже в германский журнал «Штерн» от великого отчаяния, даже в московское отделение процветающего на ниве быстрой и недешевой еды Мак Дональдса. Но отовсюду лишь вежливые отказы на красочных бланках. Их сельский священник подшивает в специальную папку, которая пухнет день ото дня.

Пишет отец Георгий пламенные воззвания к жертвователям и рассылает по российским газетам: «Помогите!» Откликнулись однажды аж из глубинной Сибири – из города Кемерово. Худо-бедно, а с помощью кемеровчан удалось закрыть кровлю, поднять два купола из пяти сожженных, застеклить окна, а их в соборе без малого сто проемов. Да и бьют их постоянно то хулиганье, то птицы, привыкшие за многие годы вольно влетать под высокие своды.

Сделано довольно много по силам одного человека, но безмерно мало в масштабах всего собора-мученика. Необходимы полтора десятка двухстворчатых дверей, выдранных когда-то сельчанами вместе с коробками, тонны кирпича, кубометры леса, ящики гвоздей, бочки с краской…

А служба в Казанском соборе правится в любое время года, даже в эти морозы, какие я подгадал в Данилове. Матушка Татьяна отговаривает мужа:

– Ведь ухо застудил. Не ходил бы сегодня…

В самом деле, в такую стужу едва ли больше трех старушек придет (отец Георгий знает их по именам, делам и бедам, как, впрочем, и всех остальных своих прихожанок), да и ухо бы поберечь не мешало, осложнение глухотой обернуться может. А он идет.

– Меня от простуды служба лечит! – Восклицает он всем своим благожелателям.

– И вправду лечит! – Удивляется потом матушка. – Утром встает – совсем никакой. А возвращается – бодрый, веселый, здоровый.

А все потому, думаю я, что служит он не по должности, а по долгу, по высокой вере, потому и воздается ему.

Храм Казанской Божьей Матери давно обезглашен: колокольню сломали. Колоколов нет. Ни звонаря, ни дьякона в Горушках, ни церковного старосты. Одна лишь алтарница бабка Клава в старпомах у отца Георгия ходит: и кадило раздует, и облачение подаст, и половики постелит, чтобы не так было холодно на ледяном полу стоять.

Есть нечто от первохристианских молений в пещерах в этих службах под сенью разоренного продрогшего собора. Говорят, молитвы, вознесенные из таких сирых храмов, слышнее Богу. Во всяком случае, прихожанки отца Георгия в это свято верят. Сам же настоятель верит еще и в то, что женская обитель в Горушках, существовавшая до 1926 года, однажды снова возродится. Главное – собор поднять да землю монастырскую отстоять.

СЕМИНАРИСТ ПО ПРОЗВИЩУ «ПОЛУНДРА»

Трудно заподозрить в осанистом долговласом и пышнобородом батюшке бывалого офицера-подводника, командира минно-торпедной боевой части крейсерской атомарины, имевшего дело с самым страшным оружием века – ядерным и термоядерным. Но все это так. Отец Георгий и сейчас еще без запинки, как ектинию, отчеканит все команды вахтенного офицера: «По местам стоять! Со швартовых сниматься!… Корабль к бою и походу экстренно приготовить!… Слушаю корму-нос!»

Во имя чего столичный житель, блестящий морской офицер выбрал себе незавидный удел сельского попа, деревенского батюшки? Были у него под началом лихие матросы-торпедисты, теперь стали под его окормление согбенные старушки. Были – походы через экватор и айсберги пролива Дрейка, теперь – обивание порогов

Что это – форма ухода от постылой действительности? Новое «хождение в народ»? Смирение гордыни?

Ни то, ни другое, ни третье. Это то, что мудрые старцы называли «духовное делание».

Подводные лодки, испытывая свой прочный корпус, совершают порой погружения на предельную глубину. Вот и капитан-лейтенант Усков испытывает крепость своего духа затяжным погружением во глубину донной России. Выдержит ли? Но это его личное духовное делание, его новое служение стране.

Как же так получилось, что капитан-лейтенант Юрий Усков, оставив службу на водах, стал служить Небу? Впрочем, ничего невероятного тут нет. В истории русского флота найдется немало примеров, когда морские офицеры уходили на берег, в монастыри и посвящали свою жизнь Богу. Так то в русском флоте, а в советском? В советском, пожалуй что, Усков первым явил подобный пример.

Он мечтал стать командиром атомного подводного крейсера и делал для этого все. Но… Все началось с его довольно резких выступлений на занятиях по марксистко-ленинской подготовке для офицерского состава. Капитан-лейтенант Усков позволил себе усомниться в отходе вождей КПСС от устоев основоположников. Начались небезопасные споры с замполитом. На флоте еще остро помнили, чем закончилось правдоискательство балтийского офицера капитана 3 ранга Саблина. Тем паче, что бывший мятежный корабль «Сторожевой» перегнали на Камчатку, где служил и беспартийный капитан-лейтенант Усков. Потом у него в каюте обнаружили крамольный номер журнала «Аврора» с как бы нечаянно издевательским поздравлением Брежневу по случаю 75-тилетнего юбилея. Представитель особого отдела вызвал инакомыслящего офицера на профилактическую беседу… Дело кончилось тем, что Ускова лишили допуска к секретам и к ядерному оружию. Служба его на подводной лодке в качестве минера теряла всякий смысл. Неблагонадежного офицера списали на берег – помощником военного коменданта поселка Рыбачий. И работенку дали не пыльную – строить подъездные дороги к военно-морской базе. То был полный крах его военной карьеры, сознавать который было еще тягостнее оттого, что недавно женился, и молодая семья только что пополнилась младенцем. И тогда он принял нелегкое решение оставить военную службу и начать новую жизнь. Местное начальство уволило его в запас с большой охотой. И формулировку подыскали пообиднее: за «дискредитацию высокого звания советского офицера». Это произошло в 1984 году, и отправился Юрий Усков в родной Питер. Там он устроился рулевым-механиком на речной буксир. Зимой, когда встала Нева, поступил на курсы стропальщиков, чтобы работать в порту на разгрузке грузов. Курсы находились по соседству с ленинградской духовной семинарией. Однажды, привлеченный непонятными цветными огоньками в окнах соседнего здания, Усков вошел под старинные своды семинарии и…

– И почувствовал себя в ином мире. Мне было хорошо, как никогда. Душа вдруг перестала ныть. Мне не хотелось уходить. Я понял: это – мое.

Поступить сразу, как полагал по мирской наивности бывший моряк, в семинарию не удалось. Сначала ему назначили духовника – митрофорного протоиерея Василия, служившего в Спасо-Парголовской кладбищенской церкви. Тот принял неофита сердечно. Посмотрел ему в глаза и как в воду глянул: быть тебе, божий человек, настоятелем собора. От сего прорицания до его исполнения прошло немало трудных лет.

В семинарии нового ученика прозвали Полундрой. Наверное, за ту авральную ярость, с какой недавний подводник взялся штудировать богословские дисциплины. Тогда же, на первом курсе, он был рукоположен в диаконы. А несколько позже и в священники. И снова, как в лейтенантские годы, назначение на службу в места далекие от столиц.

ЗАЧЕМ ПОСАДУ ЦИММЕРВАЛЬД?

Среди ярославских городов с громкой – ярой – славой: Ростов Великий, Переяславль Залесский, Тутаев – городок Данилов едва ли не самый скромный да неприметный. Не бывали здесь вожди, не рождались великие умы, не гремели в его округе судьбоносные битвы, хотя в прошлую – Великую Отечественную – войну дал он стране девять Героев Советского Союза. Единственный памятник здесь всероссийского значения – собор Казанской Божьей Матери, что в пригородном селе Горушки.

Сначала молодой священник принял Никольскую церковь, что в центре города. Принял обезглавленной и обезображенной. Однако быстро поднял храм, организовал ремонт, приобрел необходимую церковную утварь. А вскоре, к недоумению многих, был переведен в Горушки – в бездоходный приход, в собор с раскрытой кровлей… Новое назначение отец Георгий принял безропотно: если надо, значит надо. Значит оценили по делу. Непонятно лишь было почему церковный орден за восстановление Никольской церкви получил его преемник, пришедший почти на готовое. Но жизнь, а может и поучения старцев, научили отца Георгия не задавать лишних вопросов. Переехал в село, в гнилой дом с больным сыном и не очень здоровой матушкой. Холод, щели, комары из подвала. Ну, прямо как в офицерской общаге на Камчатке.

В народе говорили, что не угодил питерский батюшка городским властям. Может, и в самом деле, прогневал власть имущих тем, что первым заговорил в Данилове о больной топонимике города. На кой ляд древнему русскому посаду улица Циммервальда? А Клары Цеткин, а Розы Люксембург, а Карла Либкнехта? Да и Киров с Крупской особым вниманием Данилов не баловали. Почитаешь уличные таблички – ну, не город, а учебник истории КПСС! Но кому-то эти деятели были все еще милы. Так или иначе, но иерей Усков угодил в ближнюю ссылку. Все-таки закваска в нем командирская, не семинаристская. На таких, как он, воду возят…

Возрождать собор начал батюшка не с куполов – с жилого дома – крепкого, просторного, удобного. Сразу же пошли кривотолки, мол, вот еще один «новый русский» объявился. И никому невдомек, что «поповские хоромы» принадлежат не лично отцу Георгию, а епархии, и строятся они под жилье для монахинь будущего монастыря, достойного грядущего тысячелетия.

Казалось бы, что может быть благостнее размеренной жизни сельского священника: крести детей, отпускай грехи, да полни свой погребок соленьями-вареньями с собственного огорода. Однако жизнь отца Георгия полна нешуточных тревог и забот: то в храм залезут, стройматериалы вытащат, то на почте денежные пожертвования прикарманят, а то и вовсе булыжник ночью в окно влетит…

Народ тут, как, впрочем, и повсюду духовно запущенный, если не сказать – одичалый. Мышление – совхозное. А то и вовсе – криминальное. Потому и сына приходилось в школу водить под родительским присмотром. Намекали – дослужишься, батя… А он себе новые заботы ищет.