Текст книги "ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ПОДВОДНИКОВ"

Автор книги: Николай Черкашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

УРОКИ ТРАГЕДИИ «КУРСКА»

Удивительно, что подобная катастрофа не произошла раньше. Может быть, потому, что ныне флот стал гораздо активнее выходить в море, а силы-то подточены годами общего лихолетья. Трагедия “Курска” – это расплата за тихое удушение флота под видом реформ. Так же как кислородное голодание приводит к необратимым поражениям организма, так и затянувшееся безденежье ВМФ дало свои злокачественным последствия. Флот и так продержался на энтузиазме офицеров и выносливости матросов целое десятилетие. Но всему есть предел…

Всякий раз, бывая на кораблях сегодняшнего флота, я поражаюсь тому, что они несмотря ни на что все еще выходят в море. И каждый такой выход – это героизм, за который приходится порой платить страшной ценой.

Российское общество должно, наконец, понять, что оно обретается в великой морской державе. Великой даже в грандиозности своих морских катастроф, не говоря уже о своих великих бесспорных достижениях, о которых оно не знает, да и знать, похоже, не желает. О них у нас сообщают шепотом, зато о катастрофах трубят во все иерихонские трубы… Сегодня каждый россиянин просто обязан знать имена своих подводных ассов, первопроходцев и мучеников так же, он уже усвоил имена поп-звезд и футбольных форвардов. “Жеватели котлет, читатели газет” по-прежнему полагают, что Баренцево море также далеко от них, как и Чечня.

Когда ядерный флот выходит в море – это действующий флот. Любая потеря действующего флота – боевая потеря.

Герой Советского Союза подводник Магомед Гаджиев, сложивший голову в арктических морях, сказал вещие слова “Нигде не такого равенства перед судьбой, как на подводной лодке: либо все побеждают, либо все погибают.”

.В мирные послевоенные годы подводников и подводных лодок в России погибло больше, чем в русско-японскую, первую мировую, гражданскую, советско-финскую войны вместе взятые. Что же это за такие «мирные» годы? Есть у них более жесткое и точное название – Холодная война в мировом океане. Именно так – с прописной буквы и без кавычек – пишут эти слова американцы. А они знают в том толк.

В ходе этой необъявленной, но тем не менее реальной до сводок многочисленных жертв, войны мы потеряли пять атомных и шесть дизельных подводных лодок. Противостоящие нам ВМС США – две атомных субмарины. Все это надо брать в расчет, чтобы понять что именно могло послужить причиной катастрофы «Курска», ибо Холодная война в океане вовсе не окончена, как о том поторопились возвестить некоторые политики. Слежение и выслеживание российских подводных лодок по-прежнему продолжается, разве что с большим для противника удобством – на выходе из баз и в полигонах боевой подготовки.

Перевернем ситуацию, как песочные часы, на 180 градусов: три российские атомные подводные лодки пришли к берегам Флориды к самой кромке территориальных вод США, чтобы вести наблюдение за американскими атомаринами, ведущими учения. Внезапно одну из американских лодок постигает судьба «Курска». Российская подводная лодка, скажем, «Кострома» немедленно уходит на Кубу и становится там в док, объясняя всему миру, что это плановый ремонт, что России дешевле всего и удобнее ремонтироваться за океаном и ради этого «Кострома» пересекла Атлантику, заглянув заодно и к берегам Флориды. На просьбу мировой общественности показать носовую часть «Костромы» адмирал Куроедов отвечает категорическим отказом, ссылаясь на крайнюю секретность корабля… В те же самые горячие дни Путин звонит Клинтону и 25 минут выражает ему свое соболезнование, а глава ФСБ срочно вылетает в Вашингтон для конфиденциальных встреч со своими американскими коллегами. Что прикажете думать? И какой бы газетный и телевизионный вой поднялся по всему миру насчет российского флота?

Но ведь именно так все и было, если вернуть «песочные часы» в исходное положение. Только вой российские таблоиды подняли против пострадавшей стороны – российского флота. Почему? Где логика? Где справедливость? Где элементарное сочувствие к стране проживания? И ни малейших сомнений насчет международной правомочности скрытного подхода целой подводной армады к берегам иного государства в мирное время. Разве пентагоновским адмиралам неизвестно то, что знают немцы, итальянцы, шведы, и прочие морские нации: иностранная субмарина, погрузившаяся в террводах другого государства может и должна считаться им враждебным кораблем?

Разве денонсировано международное соглашение о взаимном уведомлении насчет проведения военных учений и маневров? Разве когда-нибудь российская сторона отказывала американским наблюдателям в их международном праве присутствовать на учениях наших войск или флотов? Разве бы не нашлось места на мостике «Петра Великого» или «Адмирала Кузнецова» американскому адмиралу, если бы тот того пожелал? Зачем же надо было тайно пробираться в район учений Северного флота, создавая предпосылки к аварийно-навигационным происшествиям, навлекая на себя подозрения, осложняя и без того непростые российско-американские отношения? Неужели ни с одного из флотоводцев Пентагона не будет спрошено за эту авантюрную «прогулку» к русским берегам?

Не ходили бы в наши полигоны, не было бы и подозрений. Тем более, что по вашей, господа, вине, у берегов Кольского полуострова, а не у берегов Флориды, произошло уже не одно столкновение ядерных субмарин. А ведь любая подводная лодка это по сути дела увеличенная до размеров обитаемости торпеда. Ее носовая часть также взрывоопасна, как и головная часть торпеды. Не бейте по торпеде кувалдой, она и не взорвется. Не бейте подводную лодку по торпедному отсеку таранным ударом, он тоже не взорвется. И тогда не придется гадать – а что же там так рвануло?

Скрытый подход к чужим берегам атомной да и неатомной подводной лодки должен считаться недружественным актом, рецедивом Холодной войны. Если мы доверяем друг другу в космосе, если мы приглашаем на маневры сухопутных войск иностранных наблюдателей, а в суперрежимные части – иностранные комиссии, то почему мы не доверяем друг другу под водой? Почему надо скрытно подкрадываться к чужим морским полигонам, создавая реальную угрозу для столкновений, таранов, подвергая самих себя подозрению в случае каких-либо чрезвычайных происшествий? Разве нельзя распространить уже достигнутые и проверенные жизнью международные соглашения о предупреждении столкновений самолетов и кораблей в нейтральных водах и воздушном пространстве на пространство подводное?

Нет нужды доказывать как необходима Военно-морскому флоту спасательная техника. Председатель севастопольского Морского собрания бывший подводник-североморец Владимир Стефановский высказался по этому поводу очень резок, но справедлив: «Гибель «Комсомольца» мы переморгали. Неужели переморгаем и «Курск»?! Неужели и она нас ничему не научит? Доколе мы будем относиться к подводникам как к торпедному мясу, недостойного спасения?… Необходима международная стандартизация спасательной техники, чтобы не примерять в последнюю минуту тубусы и люки спасательной техники…» Жизненно важная мысль! Об этом же сказал и президент России Владимир Путин – нужна унификация спасательного оборудования для подводников.

Воистину, пока гром не грянет… Гром грянул в очередной раз и сразу же было принято постановление о создании трех морских спасательных центров под эгидой МЧС. Насколько эффективной окажется такая структура покажет жизнь. В любом случае это лучше, чем ничего.

Катастрофа «Курска» еще раз показала, что ВМФ совершенно не готов к той информационной войне, в которую он уже давно втянут и которая ведется против “военно-морского монстра России” ассами средств массовой информации, точнее будет сказано – средствами формирования общественного сознания. Проигрывать в этой войне так же опасно, как и в реальном сражении.

Уважаемые коллеги, собратья по журналистскому цеху, если б вы только знали, как нас не любят на флоте. Некоторых просто ненавидят. При чем не только адмиралы, а что обиднее всего – корабельные офицеры, мичманы, матросы. Нелюбовь эта пошла с 1989 года, после гибели “Комсомольца”. Потеря корабля, а тем более подводной лодки воспринимается на флоте чрезвычайно остро и болезненно – от главкома до матроса-свинаря на подсобном хозяйстве. И когда вокруг трупов погибших подводников развернулась беспрецедентная вакханалия поспешных дилетантских обвинений, подтасовок, явной лжи, флот обиделся. Весь флот, а не только Главный штаб. Хорошо представляю себе, как и сейчас, едва пришли первые тревожные известия о “Курске”, кто-то из московских адмиралов распорядился – “Этих… – не пускать!” И флот с большой охотой стал исполнять это приказание. А кому понравится, когда на похороны близкого вам человека вдруг ввалится настырная крикливая бесцеремонная толпа да еще начнет задавать вопросы – признавайтесь, а не вы ли ухайдакали покойничка?!

Приказ – журналистов не пускать – эмоционален, и как все эмоциональное не разумен. Флот не прав. Ему никогда не удастся вычленится, отгородиться от того общества, которое его породило и часть которого и составляет -то “личный состав ВМФ”. За каждым журналистом, даже самым “длинноволосым и расхристанным, наглым и полузнающим” (именно такой образ нашего брата сложился у моряков) стоят тысячи читателей и миллионы телезрителей, которые жаждут информации о том, что резануло по сердцу всех. Флот обязан был, несмотря на все свои обиды, предоставить журналистам офицера, хорошего знающего морское дело и владеющего правильным русским языком, (а не чудовищным канцеляритом – “личный состав “Курска” пресек критическую границу своего существования”), который бы не дергался в предписанных ему рамках, а внятно объяснил что к чему, да еще бы провел корреспондентов по отсекам ближайшей подводной лодки. Многие бы сменили тон своих выступлений. Увы, ничего из этого не было сделано.

Одна из журналисток подслушала телефонный разговор замначальника пресс-службы Северного флота капитана 2 ранга Игоря Бабенко со своим отцом. Тот высказал ему свое личное мнение, что живых в отсеках «Курска» навряд ли кто остался. Фонограмма этого разговора была опубликована в газете чуть ли не как свидетельство «заговора адмиралов» – сами уже все знают, а нам гонят туфту. И никого не смутило, что журналистка вторглась в частную жизнь человека, который делился своими предположениями не как должностное лицо, а как сын, отвечавший на вопросы отца. Имел ли Бабенко на это право? Думаю, что да. Имела ли право журналистка подслушивать частный разговор, записывать его да еще обнародовать? Насколько это совместимо с журналисткой этикой да и с Законом о праве на невмешательство в личную жизнь граждан? Предвижу ее возмущение – а что же он, начальник пресс-службы, не говорил нам всей правды? А он и не обязан был говорить вам «всей правды», тем более, что «вся правда» о том, есть ли жизнь в отсеках «Курска», не была известна никому.

Беда еще и в том, что нашими и ненашими стараниями сформирован образ подводного флота России. Он определяется одним словом – «катастрофа». «Комсомолец», «Курск»… Не важно, что трагедии этих кораблей разнесены по времени на десять с лишним лет, не важно, что за эти погромные годы наши подводники уходили от своих причалов в глубины арктического океана, обошли его весь по периметру ледовой кромки, всплывали на северном полюсе, запускали из-под воды спутники в космос… Об этом и многих других достижениях старательно умалчивали. Но уж когда пришла беда, сделали из нее всемирное телевизионное шоу. Разве что гибель принцессы Дианы, собрала подобную зрительскую аудиторию. Им бы, ребятам с «Курска», при жизни, хоть чуточку такого внимания…

Не думаю, что Пентагон бы в подобной ситуации позволил то, что позволено было российским телерепортерам – вести прямой репортаж с места гибели атомохода. У адмиралов с берегов Потомака давно заготовлена для настырной прессы универсальная формула: «Мы никогда не комментируем действия своего подводного флота». «Никогда»! – понимаете, это наша традиция, и нет причин нарушать ее в данном конкретном случае. Очень удобно – традиция! И никому в голову не приходит возмущаться насчет закрытости военного ведомства США. Умалчивается даже то, какие именно подводные лодки находились в российских полигонах в дни учений Северного флота. Верьте нам на слово: «ни одно военное судно США не было вовлечено в происшествие с «Курском». И верьте нашим сонарам. Что расшифруем и что огласим (официально или неофициально в виде «утечки информации») в том и будет разгадка гибели русского подводного крейсера. А для тех, кто засомневается – коронная фраза – «мы никогда не комментируем…»

А мы комментируем. Да так, что покойники в затопленных отсеках переворачиваются… Я не удивлюсь, если в следующий раз, (не дай Бог ничего подобного!) при иной экстремальной ситуации тот же начальник пресс-службы Северного флота заявит наседающим на него журналистам: «Господа, мы не комментируем действия своего флота! Отныне это наша новая традиция».

На международном конгрессе моряков-подводников я подошел к бывшему командиру американской подводной лодки «Халибат» кэптену Муру. Эта субмарина тридцать два года назад была направлена на поиски бесследно сгинувшей в Тихом океане советской подлодки К-129. Об этом сообщалось в открытой печати. Мне нужно было кое что уточнить, но кэптен Мур, сказал, что он не уполномочен давать каких-либо сведений о том походе. Нынешним летом я обратился к бывшему командующему подводными силами Израиля контр-адмиралу Микаэлу Кесари с просьбой поделиться своей личной версией гибели израильской подводной лодки «Дакар», останки которой были обнаружены, спустя более тридцати лет в Восточной части Средиземного моря.

– Я не имею права излагать никаких версий. – Ответил израильский адмирал. А мы трясем за грудки наших адмиралов, возмущаясь тем, что у них могут быть какие-то военные тайны от корреспондента газеты «Московская моська». И вот выводят старательно на чистую воду этих коварных и кровожадных флотоначальников: сенсация за сенсацией – вокруг затонувшего «Курска» шныряют водолазы спецназа, заметают следы, собирая осколки попавшей в подводный крейсер ракеты… Охотно допускаю мысль, что боевые пловцы ГРУ или иного ведомства уже обследовали носовую оконечность «Курска». Они просто обязаны были это сделать, чтобы выяснить размеры разрушения, чтобы найти возможные обломки легкого корпуса иностранной подводной лодки, наконец, попытаться изъять наисекретнейшие шифродокументы, если они сохранились после чудовищного взрыва. «Обломки попавшей в лодку ракеты» навсегда останутся не на морском дне, а на совести ретивых «разоблачителей».

Капитан 1 ранга запаса Георгий Баутин позвонил из Ульяновска, где он живет, в редакцию:

– Мне непонятно почему депутаты нашей Госдумы вроде Немцова, столь озабоченные судьбой «Курска», даже не пытаются сделать запрос в американское посольство о состоянии носовой части подводной лодки «Мемфис», на которое пало столь тяжкое подозрение? Это что – очень секретно? Требовать, чтобы британцы или норвежцы обследовали российский корабль из состава стратегических сил – в порядке вещей. Но где же ответный шаг? Где та открытость и то взаимное доверие, о которых прожжужали нам все уши госпдин Немцов с компанией? Может быть, ему – как ни как бывший физик – доверят посмотреть в щелочку в заборе, ограждающем военно-морскую базу, где стоит «Мемфис»?

Дело, конечно, не в том «Мемфис» это «Толедо» или «Си Вулф». Дело в том, что Холодная война в океане продолжается, несмотря на все заверения политиков о новом мышлении и новых приоритетах.

* * *

Впервые за всю историю подводного флота СССР и России был объявлен траур по погибшему экипажу. Не прошло и ста лет, как нас оценили в общегосударственном масштабе. И град благодеяний просыпался на черные вдовьи платки. Уцелевшие ветераны линкора «Новороссийск», потрясенные трагедией «Курска», прислали свои пенсионерские деньги. «А то как нам, сунули по пачке «Беломора», так и им…»

Нет, в этот раз все было иначе. Нет худа без добра: десять дней весь мир не отходил от телеэкранов, весь мир сострадал вдовам и матерям русских подводников. Пожертвования – искренние, от души – пошли отовсюду. Даже наши олигархи поспешили откупиться от той вины, которую каждый за собой знал. Ведь именно тех, нахапанных ими денег, спрятанных в заграничных банках и не хватило на содержание спасательных сил Военно-Морского Флота.

Кажется, Россия впервые прочувствовала все величие и проклятье судьбы моряка подводного флота.

В Германии, чьи подводные лодки со времен обеих мировых войн, сотнями лежат на океаническом ложе, умели и умеют чтить своих подводников. Если офицер с эмблемами подводного флота входил в присутственное место, вставали все – даже те, кто был старше по чину, даже дамы… У нас подводника, если только не сверкает на тужурке командирский знак, различит только наметанный глаз – по микроскопической лодочке на жетоне «За дальний поход». «Но моряки об этом не грустят», как поется в песне. Грустят они о другом… Да и как не печалиться, если уничтожен лучший подводный крейсер лучшего нашего флота – Северного. Как это случилось, по чьей вине, кто ответит за гибель ста восемнадцати молодых моряков? Не война ведь унесла их жизни…

Море умеет хранить свои тайны. Прошло восемьдесят пять лет, но мы до сих пор не знаем что погубило (или кто погубил) лучший дредноут Черноморского флота «Императрица Мария». Нет по-прежнему однозначной версии гибели линкора «Новороссийск». Американцы не смогли установить почему не вернулась в базу атомная подводная лодка «Скорпион». До сих пор десятки экспертов не могут назвать точной причины трагедии пассажирского парома «Эстония». Ясно только с одним «Титаником» – айсберг. И то каждый год возникают новые версии – одна фантастичнее другой. Море умеет хранить свои тайны, особенно если заинтересованные лица помогают ему в том…

Для меня сейчас важно другое: вины экипажа «Курска» в гибели своего корабля нет. Об этом прямо и ясно заявил командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов. Он тоже «заинтересованное лицо». Заинтересованное в том, «чтобы посмотреть в глаза человеку, который организовал эту трагедию». Слова эти толкуют по всякому – и де, Попов знает о ком говорит – о создателях нового подводного супероружия, о монстрах из ВПК… Но с таким же успехом можно адресовать эти слова и командиру «иностранной подводной лодки», столкновение с которой могло инициировать взрыв в торпедном отсеке. Американцы и британцы обижаются за такие намеки. Но ведь любой следователь непременно «возьмет в разработку» тех, кто находился в момент убийства, рядом с жертвой. Не ходили бы в наши полигоны, не было бы и подозрений. Тем более, что по вашей, господа, вине, у берегов Кольского полуострова, а не у берегов Флориды, произошло уже не одно столкновение ядерных субмарин.

«Отчаиваться не надо! Колесников»

Поэт подводник капитан 1 ранга Борис Орлов написал свои строки задолго до гибели подводного крейсера «Курск», но будто в воду смотрел:

За нашей подлодкой – невидимый след.

Не будет ни криков, ни шума.

Возможно, вернемся, а, может быть, нет…

Но лучше об этом не думать!

Они не вернулись, заставив нас всех не только стенать, но и думать, спорить, обвинять… Думать под крики и шум, что же стряслось, почему потерян лучший корабль лучшего флота России, что делать с затонувшей подводной лодкой, как увековечить память погибшего экипажа…

Председатель Санкт-Петербургского клуба моряков-подводников Игорь Курдин обратился к президенту России Владимиру Путину с просьбой не извлекать тела погибших из отсеков, дабы избежать новых жертв и возможной экологической катастрофы. Этот документ подписали семьдесят восемь родственников погибших подводников, проживающих в Видяево, в Севастополе, Санкт-Петербурге, Курске…

В Мурманске я встретился с одним из самых авторитетных специалистом-подводником – контр-адмиралом Николаем Мормулем, который возглавлял в свое время техническое управление Северного флота, участвовал во многих спасательных операциях. Он тоже обратился с письмом к Президенту и в Правительственную комиссию по расследованию причин гибели «Курска»:

«Я бывший подводник из первого экипажа первой атомной подводной лодки Советского Союза. За 30 лет службы принимал личное участие в спасении людей и ликвидации шести аварий на подводном флоте и их последствий… Не всем известны сложные детали извлечения погибших из аварийной подводной лодки. В 1972 году мне пришлось заниматься этим, когда после жестокого пожара в девятом отсеке АПЛ К-19 пришла в базу на буксире, имея на борту тридцать два трупа. Операция по извлечению погибших моряков потребовала хирургического вмешательства врачей. Дело в том, что тела их застыли в самых неудобных для вытаскивания через люки позах, в так называемой «крабьей хватке», когда руки погибших обхватывали механизмы, кабельные трассы, агрегаты. Врачам пришлось расчленять тела. Замечу, что все это происходило не на стометровой глубине, а в надводном положении – у причала родной базы. Не представляю, какими нервами должен обладать водолаз, чтобы заниматься «хирургическим вмешательством» в тесноте затопленного отсека.

Мое мнение – коль Судьба, Бог и Природа распорядились их жизнями таким образом, не обернется ли подобная «эвакуация» невольным кощунством над их телами? Как подводник, я бы предпочел бы себе могилой океан, если бы мне выпал подобный жребий. Думаю, что и все мои коллеги по суровой и опасной профессии, придерживаются подобного мнения.

Поэтому я прошу родственников погибших моряков просить Комиссию по расследованию причин катастрофы производить эвакуацию тел членов экипажа только после подъема самого подводного крейсера».

Тем не менее, в конце октября вопреки мнению специалистов и прогнозам синоптиков эвакуационные работы на «Курске» начались. К месту гибели подводного крейсера пришло из Норвегии специализированное судно-платформа «Регалия». Снова стылую тишь стометровой глубины над «Курском» нарушили шаги водолазов по легкому корпусу.

25 октября водолазы Сергей Шмыгин и Андрей Звягинцев, спустившись через прорезанную брешь в восьмой отсек и перейдя через переборочный люк в девятый, наткнулись на трупы троих погибших подводников, затем нашли четвертого. Тела были подняты на «Регалию». В кармане одного из погибших нашли обоженный по краям листок, на нем – карандашные строки: «12.08.15.45. Писать здесь темно, но попробую на ощупь. Шансов, похоже, нет – %10-20. Хочется надеяться, что кто-нибудь прочитает. Здесь в списке личный состав отсеков, которые находятся в 8 и 9, и будут пытаться выйти. Всем привет. Отчаиваться не надо. Колесников.»

И дальше на обороте подробный список подводников с указанием боевых номеров матросов, с отметками о проведенной переклички.

Записку написал командир турбинной группы дивизиона движения капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. В ней же было и предсмертное послание жене Ольге…

Это не правда, что мертвые не говорят. Вот «заговорил» же бездыханный капитан-лейтенант. Его мать просила не поднимать тела подводников. Но Дмитрий был поднят едва ли не самым первым. Видимо, было у него особое предназначение, дарованное ему словом. Там, в полутьме затопленного отсека, сначала при скудном свете аварийного фонаря, а потом и в кромешной тьме, он выводил строки своего донесения о положении в кормовой части подводного крейсера, а затем и строчки письма к Ольге, жене. Дмитрий сполна выполнил и свой офицерский, и свой человеческий, мужской долг. Записка, извлеченная из кармана его робы, во многом помогла выстроить правильную тактику водолазных работ, пролить некий свет на обстановку после взрыва.

Командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов прокомментировал этот документ так:

– Точное время гибели подводников, собравшихся в девятом отсеке, будет определено судебно-медицинской экспертизой. Я, как подводник, могу только предполагать, подчеркиваю – предполагать, что личный состав погиб не позже 13-го числа… Чуть более часа после взрыва подводники вели борьбу за живучесть кормовых отсеков. Сделав все возможное, оставшиеся в живых моряки перешли в 9-й отсек-убежище. Последняя пометка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова сделана через три часа 15 минут после взрыва…

Записка капитан-лейтенанта Колесникова позволила сделать чрезвычайно важный вывод: ядерный реактор заглушен не только автоматически, но и в ручную. У командира дивизиона движения капитан-лейтенанта Аряпова и старшего лейтенанта Митяева было время, чтобы посадить компенсирующую решетку на концевики вручную.

Вопреки первоначальному мнению, что экипаж «Курска» погиб практически сразу, стало ясно, что двадцать три моряка продержались по крайней мере до 13 августа. Перейдя из 6-го и 7-го отсеков в корму, они попытались выйти через аварийно-спасательный люк. Но шахта этого единственного для них выхода оказалась затопленной сквозь трещину в комингс-площадке. Но даже если бы им удалось добраться до верхней крышки люка, открыть ее, заклинившую в своей горловине, было не под силу человеческим рукам. Попытки проникнуть во второй отсек, где в прочной рубке находится всплывающая спасательная камера (ВСК), тоже оказались безрезультатными. Путь к ВСК был прегражден третьим отсеком, заваленным искореженной техникой настолько, что даже водолазы не смогли проникнуть в него сквозь прорезанное сверху «окно». Всё было почти также, как тридцать лет назад на К-8. Тогда подводники, сгрудившиеся в кормовом отсеке, тоже не смогли открыть заклинивший люк, это стоило жизни многим. Но все-таки его отдраили и кое-кто остался в живых.

Над «Курском» звезды сошлись иначе…

Последний командир «Курска»

Так или иначе, но все живые из кормовых отсеков собрались в девятом. И хотя там было немало офицеров, возглавил подводников командир 7-го – турбинного отсека – капитан-лейтенант Дмитрий Колесников. Почему именно он?

– Дима всегда в любой ситуации брал ответственность на себя. – Говорит его бывший однокашник капитан-лейтенант Валерий Андреев. – Даже при грозном окрике училищного начальства «Кто тут старший?» из группы проштрафившихся курсантов всегда выходил Колесников и говорил – «Я».

Рослый – под два метра – рыжеголовый Дмитрий Колесников был весьма приметной личностью еще со школьных времен. Сын моряка-подводника капитана 1 ранга Романа Дмитриевича Колесникова, он был сполна наделен волевыми командирскими качествами. К тому же веселый жизнерадостный нрав делал его душой любой компании.

– В классе мы звали Солнышко. – Рассказывает преподавательница 66-й школы Наталья Дмитриевна. – От него всегда веяло теплом и уютом. Крепкий от природы он никогда не злоупотреблял своей силой. Нравился девочка, к нему, романтику по натуре, тянулись и ребята. С ним было надежно и спокойно. В каждый свой отпуск он приходил в школу. Я его спрашивала: «Но ведь вам же не платят. Может, найдешь себя в гражданской жизни?» Он отвечал «Служить сейчас очень трудно. Но это – мое!»

Да, это было его дело, его призвание, его судьба… Только такой человек, как он, смог вывести во тьме подводной могилы скупые мужественны строки…

Вглядываюсь в фотографию… Дмитрий Романович Колесников. Родом из Питера. Парень с Богатырского проспекта. За два дня до гибели ему исполнилось 27 лет.

Жена – Ольга – с улицы вдов: Заречной улицы поселка Видяево. Была такая песня «Весна на Заречной улице». 12 августа на Заречную улицу в Видяеве пришла жестокая седая зима.

Капитан-лейтенант Дмитрий Колесников совершил подвиг особого свойства – подвиг веры. В своем безнадежном преотчаянном положении, он уверовал в то, что к ним пробьются спасатели, что живым или мертвым, он обязательно предстанет перед своими однофлотцами и они прочтут то, что он им написал. И Оля, жена, тоже прочтет: «Оля, я тебя люблю; не сильно переживай. Привет Г.В. (Галине Васильевне теще – Н.Ч.) Привет моим.»

Всего три медовых месяца было отпущено ему на семейную жизнь. Мама – Ирина Иннокентьевна – сама подыскала ему невесту – из учительской той школы, в которой преподавала химию: милая учительница биологии Оля и стала женой командира турбинной группы Дмитрия Колесникова.

Он пришел на флот в тот год, когда ушел в запас его отец – корабельный инженер-механик, немало послуживший на дизельных и атомных лодках. Следом за Дмитрием пришел и младший брат – Саша – на соседний атомный крейсер «Нижний Новгород». Капитан 1 ранга Лячин сразу же приметил братьев-турбинистов:

– После «автономки» будешь служить у меня на «Курске» – пообещал он младшему – лейтенанту Колесникову.

Слава Богу, что в тот роковой поход ушел только один брат, что в эти скорбные дни у Ирины Иннокентьевны и Романа Дмитриевича остался надежей и опорой младший сын – Саша.

Колесниковы… Эта простая русская фамилия трижды занесена в мартиролог послевоенного подводного флота страны. Старший матрос Колесников погиб в 1970 году в первой нашей катастрофе на атомной подводной лодке К-8. Мичман Колесников погиб, спустя тринадцать лет, на атомном подводном крейсере К-429. И вот теперь капитан-лейтенант Колесников. Невезучая фамилия? Нет, я бы сказал – героическая, ибо влекло же всех этих Колесниковых на рисковый подводный флот, и все они до конца оставались верными своему кораблю, своему моряцкому долгу.

С капитан-лейтенантом Дмитрием Колесниковым прощался весь Питер, весь Северный флот. Из Североморска прилетел на похороны его командующий адмирал Вячеслав Попов.

– На примере Дмитрия я буду флот воспитывать! – Сказал он отцу. – Пока у России есть такие офицеры, как Колесниковы, можно не тревожиться за судьбу страны.

В траурный караул встали к гробу подводника и мэр Санкт-Петербурга Владимир Яковлев, и генеральный конструктор подводных атомоходов Игорь Спасский…

Под звуки «Варяга» тело капитан-лейтенант Колесникова было предано родной для него питерской земле. Тесна ему оказалась могила, и широкий гроб застрял на минуту в проеме – так уж не хотелось покидать 27-летнему офицеру мир живых.

Надо было видеть с каким мужеством, с каким достоинством держался Роман Дмитриевич. В военно-морской академии (там он сейчас работает и там были организованы поминки) он, не горбясь под бременем горя, вышел к собравшимся морякам:

– Приглашаю всех в столовую помянуть моего сына.

И несколько сотен человек сели за накрытые столы. Среди них было немало тех, кто воевал на подводных лодках в Великую Отечественную. Седые морские волки горевали о парне, который годился им во внуки, как о своем фронтовом сотоварище.

Посмертные судьбы погибших всегда в руках живых. Никто не спрашивал согласия капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова на покидание корабля, на расставание со своим экипажем. Но главковерх приказал оставить отсек и капитан-лейтенант Колесников приказ выполнил, как будто для того, чтобы доставить донесение с борта затонувшей атомарины. Нечто подобное совершил когда-то погибший командир К-8 капитан 2 ранга Всеволод Бессонов, который успел передать список вахты, зажатый в закостеневшей от холода руке и навсегда уйти в пучину.