Текст книги "Том 3. Стихотворения 1866-1877"

Автор книги: Николай Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Наборная рукопись со значительной правкой, указаниями наборщикам и следами типографской краски – ГБЛ, ф. 195, оп. 1, М. 5749, л. 1-17. Заглавие: «Три сцены из комедии „Медвежья охота“». Над текстом помета Некрасова: «„Отеч<ественные> зап<иски>“, № 5. Отд. 1-е». После ст. 511 дата: «2–4. Март». Под текстом дата: «[Март] Весна 1867 года. Париж и Флоренция» и подпись: «Н. Некрасов». Рукопись скомпонована из отдельных листов, причем некоторые листы, очевидно, вынуты из ранней редакции («Как убить вечер»).

Многие рукописные материалы комедии неоднократно публиковались. Так, ранняя редакция («Как убить вечер») впервые опубликована К. И. Чуковским: РСл, 1913, 23 дек., 1914, 24 янв. (не полностью и в иной последовательности сцен, чем в настоящем томе), в таком виде перепечатывалась в следующих изданиях: Некрасовский сборник. Под ред. К. И. Чуковского и В. Е. Евгеньева-Максимова. Пгр., 1922; Чуковский К.Некрасов. Статьи и материалы. Л., 1926; Некрасов Н. А.«Топкий человек» и другие неизданные произведения. М., 1928. В собрание сочинений (в качестве самостоятельной пьесы «Как убить вечер») впервые включена: ПСС, т. IV, с. 214–240 (перепечатана с уточнениями и дополнениями в ПССт, 1967, т. II, с. 508–545). Черновые наброски и заметки, не вошедшие в ПСС, опубликованы в кн.: Гин, с. 262–287.

Отдельное четверостишие, вариант ст. 130–133 (см.: Другие редакции и варианты, с. 290–291), сообщено в письме В. П. Боткина к А. А. Фету от 20 апреля 1865 г. (см.: Фет А. А.Мои воспоминания, т. II. М., 1890, с. 64–65). Печатается по этому изданию. Несколько ранних редакций и отдельных набросков, связанных с замыслом «Медвежьей охоты», было опубликовано в примечаниях К. И. Чуковского в ПССт 1934–1937, т. II, с. 821–825, по рукописному источнику, местонахождение которого в настоящее время неизвестно. Среди них – два наброска, отсутствующие в доступных нам рукописях. Печатаются по названному изданию.

В процессе работы в текст лирической комедии включались стихотворения и строки, созданные ранее, вне связи с данным замыслом. Так, ст. 496–503 перенесены из созданного в 1855–1856 гг., но не опубликованного автором стихотворения «Еще скончался честный человек…» (см.: наст. изд., т. I, с. 169). На одном из листов рукописей «Медвежьей охоты» – ранняя редакция стихотворения «Свобода» (1861), без заглавия; очевидно, эти строки должны были быть включены в один из монологов героев пьесы. Отдельное стихотворение под заглавием «Молодому поколению» («Господь с тобой! бросайся прямо в пламя…») (ИРЛИ, ф. 203, № 1, л. 3) с небольшим изменением вошло в один из монологов Миши (ст. 395–402). С другой стороны, некоторые тексты, прежде входившие в «Медвежью охоту», выделены, оформлены и опубликованы автором в качестве самостоятельных произведений. Так, стихотворение «Молодые» (одна из «Песен» 1866 г.) в первоначальной редакции (без заглавия) входило в состав какого-то монолога одного из героев, соединяясь с ним стихом «Я знаю обитателей селенья» (ИРЛИ, P. I, оп. 20, № 40, л. 6 об.). В монолог Миши входили стихи, опубликованные Некрасовым под заглавием «Человек сороковых годов». Вполне самостоятельными стихотворениями, хотя и с указанием на связь с «Медвежьей охотой», суждено было стать «Песне о труде» и «Песне Любы» («Отпусти меня, родная…»). О связи с комментируемым замыслом стихотворения «Перед зеркалом» см. ниже, с. 401–402.

Лирическая комедия создавалась в сложных условиях пеак дни, террора после неудавшегося покушения студента Д. Каракозова на Александра II (4 апреля 1866 г.), когда страх и паника охватили различные слои русского общества. Некрасов, опасаясь за «Современник», самый лучший, самый радикальный журнал тех лет, предпринимает отчаянную попытку спасти свое любимое детище и произносит в Английском клубе мадригал в честь Муравьева Вешателя. Шаг оказался напрасным – «Современник» спасти не удалось, а на Некрасова посыпались упреки и слева и справа: Друзья упрекали в измене, а враги бешено травили неугодного поэта. Но самым мучительным был его собственный беспощадный суд над собой (см. стихотворения «Ликует враг, молчит в недоуменье…», «Умру я скоро. Жалкое наследство…», «Зачем меня на части рвете…» и комментарии к ним – наст. изд., т. II, с 246, 429–430; наст. том, с. 40–41, 44–45 и 406–408, 410–411).

При этом в стихотворениях личное перерастало в социальное, думы о себе – в думы о России и доминирующим становилось острое чувство вины, ответственности и долга перед народом. Этот психологический источник поэзии Некрасова всегда давал себя знать, но особенно остро в кризисных ситуациях. Подобные мотивы присутствуют и в комментируемом произведении – на сравнительно поздних стадиях работы (см. наброски после ст. 216 – «Когда писатель наш любимый Внезапно глупость сочинит…» – и связанные с ними: Другие редакции и варианты, с. 287). Напряженно работает поэт над этим фрагментом, создает несколько вариантов и в конце концов все-таки отбрасывает его: слишком явно звучит здесь личная боль. В окончательном тексте остается лишь общезначимое, близкое автору как человеку, озабоченному судьбами своей Родины (отсюда лиризм, пронизывающий всю комедию), а личное, субъективное всячески приглушается (ст. 183–202).

Анализ всех имеющихся рукописей и печатных текстов убеждает, что мы имеем дело с замыслом широкого, многопланового произведения, разраставшегося по мере продвижения вперед. В основе «драмы для чтения» (центральная лирическая тема) – раздумья о судьбах русского освободительного движения, об исторической миссии русской прогрессивной интеллигенции, о традициях, на которые опирается современная поэту демократическая общественность, о связи поколений 1840-х и 1860-х гг., о гражданском мужестве и доблести в условиях реакции. И все это объединяется стремлением найти выход к настоящему делу для себя и людей своего поколения. Такого глубокого и всестороннего смотра судеб и ресурсов русского освободительного движения, передовой русской интеллигенции не было в творчестве Некрасова ни до, ни после этого произведения.

Как всегда у Некрасова, исходный пункт всех его необычайно острых и мучительных размышлений – народ, его положение, взаимоотношения с привилегированными слоями общества (сцены ранней редакции). В общую картину вплетаются образы и судьбы людей «молодого поколения», лучших представителей демократической интеллигенции (Лесничий, Люба Тарусина, Белинский, Грановский, Гоголь). Драма обычного типа едва ли могла вместить все богатство и многообразие намечающейся проблематики. И сюжет, связанный с именем Любы, долгое время считавшийся основным сюжетом «Медвежьей охоты», не мог быть таковым, как бы ни было велико его значение.

Перед смертью на полях своего экземпляра опубликованных сцен Некрасов написал: «Несколько раз я принимался окончить эту пьесу, которой содержание само по себе интересно, и пе мог – скука брала. Вообще свойство мое таково: как только сказал, что особенно занимало, что казалось важным и полезным, так и довольно, скучно досказывать басню. Если найду время, расскажу прозой с приведением отрывков» (Ст 1879, т. IV, с. LXXV–LXXVI).

О том, что «особенно занимало» автора, дают представление наиболее значительные монологи на общественные темы, составляющие основное содержание печатных сцен. Судьба Любы, народные сцены, другие сюжеты и судьбы, видимо, должны были войти в текст в качество художественных иллюстраций, на которые опираются рассуждения героев. «Драма для чтения» приобретала характер пьесы-обозрения, близкой по типу художественно-публицистическому обозрению, хорошо известному в демократической беллетристике 1860-1870-х гг. (М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский, писатели-народники) и в поэзии Некрасова (номерной цикл сатир, «Современники», «Кому на Руси жить хорошо» и др.).

Изучение творческой истории замысла дает возможность понять, почему он остался незавершенным. Дело, очевидно, не только и не столько в том, что «скучно досказывать басню». Лирическая комедия, «драма для чтения» оказалась слишком тесной площадкой для намечавшегося содержания: Некрасов двигается здесь к чему-то среднему между обозрением и «драмой для чтения». Однако совместить то и другое нелегко: первоначальный замысел, не выдержав наплыва разных тем, сюжетов и образов, начинает трещать по швам: содержание приходит в непримиримое противоречие с формой, – противоречие, творчески неразрешимое при данных обстоятельствах. Решать его следовало в иных жанровых рамках. С другой стороны, Некрасов не мог не отдавать себе отчета в том, что ему не удастся выразить все, что тогда его волновало, как по причинам внутреннего, субъективного характера (слишком тесная связь его мучительных размышлений с собственным ложным шагом после выстрела Каракозова), так и внешнего, цензурного. В частности, видимо, по соображениям автоцензуры не попадает в печатный текст продолжение монолога Миши (см.: Другие редакции и варианты, с. 281–284), касающееся дорогих автору острых, значительных вопросов. Некрасов прекращает работу над лирической комедией, подготовив для печати три сцены, включившие в себя то, что представлялось поэту возможным из наиболее «важного и полезного».

В этом смысле оглядка на исторический опыт близкого прошлого (1840-е гг.), проблема традиций освободительного движения приобретали особую остроту. Тогда, в 1840-е гг., нашлись два-три человека, «вынесшие» на своих плечах все поколение. Найдутся ли такие богатыри теперь? Кто спасет честь нынешнего поколения? Шестидесятники не были одиночками, однако еще не могли опереться на широкое демократическое народное движение, отсутствие которого особенно давало себя знать в условиях реакции и террора после выстрела Каракозова, Отсюда проходящая через всю драму тема поисков здоровых сил, на которые можно опереться, с которыми можно объединиться.

С этим связана важнейшая особенность общественно-политической позиции поэта того времени – попытка пересмотреть отношение к российскому либерализму, к людям 1840-х гг., стремление защитить их от слишком горячих нападок «молодого поколения», призывы «но пятнать» тех, «кто твое держал когда-то знамя». Строки, о которых идет речь, могут быть поняты лишь в контексте исканий поэта тех лет, поэтому он их опубликовал не в качестве отдельного стихотворения («Молодому поколению»), а включил в один из монологов Миши. Взглядам и настроениям автора вполне соответствуют слова Миши:

 
Не предали они – они устали
Свой крест нести,
Покинул их дух Гнева и Печали
На полпути…
 

Впоследствии эти стихи воспринимались и переосмыслялись иронически, но в контексте «Медвежьей охоты» они свободны от какого-либо налета иронии. Голос автора звучит и в другом монологе, не включенном в окончательный текст:

 
Ведь если ты таких как я бракуешь,
Откуда же людей ты навербуешь,
Чтоб новые порядки водворять?
Мы все такие – лучше негде взять!
 

В этих словах – ключ к объяснению позиции Некрасова: время и обстоятельства обусловливали поиски новых союзников. В окончательном тексте характеристика российского либерализма выглядит гораздо более сдержанной, и все-таки такой высокой оценки его исторической роли ни до, ни после «Медвежьей охоты» у Некрасова не было. Понять ее можно лишь с точки зрения тех поисков социальной опоры в сложных условиях второй половины 1860-х гг., о которых только что упоминалось (подробнее см. в упомянутой книге М. М. Тина).

Становится ясной, таким образом, и некоторая противоречивость образа Миши в комедии. Прототипом его послужил известный библиограф и библиофил М. Н. Лонгинов (1823–1875), в 1850-е гг. близкий Некрасову и кругу «Современника», впоследствии сотрудник катковских изданий, а с 1871 г. начальник Главного управления по делам печати, т. е. глава русской цензуры, проявивший себя на этом посту явным мракобесом. В литературных кругах он был известен страстью к сочинению порнографических («не для дам») стишков «во вкусе Баркова». Однако связь с прототипом ощущается только в ранней редакции, а в «Сценах» печатного текста Миша – рупор самых сокровенных и самых дорогих автору идей: в его уста вкладываются благоговейные воспоминания о Белинском и Грановском, проникновенные строки о «глубоких муках» «души живой и благородной», способной, не страдая личным горем, «плакать честными слезами». Здесь, очевидно, налицо не преодоленные до конца противоречия между разными редакциями (см. об этом: Гин М. М.Эволюция замысла «Медвежья охота» и духовная драма Некрасова 1866–1867 гг. – Некр. сб., VII, с. 35–46).

Обращает на себя внимание и стремление автора как-то противопоставить ту часть либеральной интеллигенции, которая сохранила верность заветам 1840-х гг. и способность к деятельности, – «либералам-идеалистам», «диалектикам обаятельным». О глубине и достоверности немногих строк, рисующих этот социально-психологический тип (ст. 337–376), косвенно может свидетельствовать сопоставление его с одним из самых значительных образов романа Достоевского «Бесы» (1871) – Степаном Трофимовичем Верховенским. Резко расходясь с Некрасовым в оценке исторической роли людей 1840-х гг., Достоевский создает образ, вполне соответствующий некрасовскому «диалектику обаятельному», при этом цитаты из Некрасова проходят через весь роман (см.: Гин М.Достоевский и Некрасов. – Север, 1971, № 11, с. 121–122).

Анализ движения замысла помогает уточнить датировку лирической комедии. Наиболее ранняя из авторских дат – примечание к одному из монологов Миши, первоначально предназначавшемуся для пятой сцены журнального текста: «Писано в феврале 1867 года». Ранняя редакция («Как убить вечер») возникла, конечно, до этого. Одно из стихотворений, сначала входивших в «Медвежью охоту» и затем выделенных из нее, – песня «Молодые» – датировано автором 1866 г. (более ранние стихотворения, намечавшиеся к включению в «Медвежью охоту», – «Еще скончался честный человек…» (1855–1856) и «Свобода» (1861) – создавались, очевидно, вне связи с данным замыслом). Следовательно, работа над «Медвежьей охотой» велась и в 1866 г. При этом ранняя редакция свободна от печати настроений, связанных с выстрелом Каракозова и так называемой «Муравьевской историей». Может быть, она писалась до этих событий, но, по-видимому, все-таки не ранее 1866 г. Окончание работы определяется в соответствии с авторской датой под текстом опубликованных сцен – «Весна 1867 года», – что, однако, не исключает некоторой доработки и правки в процессе подготовки рукописи к печати весною следующего, 1868 г.

Авторская помета на наборной рукописи свидетельствует, что первоначально три сцены предназначались для майского номера (№ 5) «Отечественных записок» 1868 г. Из письма М. А. Маркович к Некрасову, отправленного около 9 мая 1868 г., видно, что к этому времени они уже были отпечатаны: «Мне очень жаль, что „Медвежья охота“ не помещена. Если можете, то пришлите мне оттиск» (ЛН, т. 51–52, с. 382). На существенную деталь обратил внимание В. Э. Вацуро. На листе журнального текста сцен сигнатура «т. CLXXVIII – Отд. 1» (в этом томе № 5–6), печатный лист № 9 «Отечественных записок» имеет сигнатуру «т. CLXXX» (в этом томе № 9-10). Следовательно, «сцены были набраны для майского номера ОЗ; уже отпечатанный лист был оттуда вынут и вклеен в начало № 9» (ПССт 1967, т. II, с. 639) – все это по причине, очевидно, цензурного порядка (см.: Гаркави, 1966, с. 117). Дата выпуска в свет № 5 «Отечественных записок» – 15 мая. Впоследствии к работе над «Медвежьей охотой» поэт не возвращался.

Во время обсуждения № 9 «Отечественных записок» на заседании Совета Главного управления по делам печати председательствующий М. Н. Похвиснев заявил, что «Медвежья охота» Некрасова «заслуживает большого внимания <…> по крайне резкому и легкомысленному осуждению целого периода нашей общественной жизни и именно близкого к нам времени, которое автор дозволяет себе называть позорным» (цит. по: Боград В. Э.Журнал «Отечественные записки». 1868–1884. Указатель содержания. М., 1971, с. 372). К этому мнению в сущности присоединился и цензор Н. Е. Лебедев в докладе о направлении «Отечественных записок» за 1868–1869 гг.: «В этой пьесе преданы осмеянию молодые бюрократы, представленные людьми формы и слова, а не дела: в ней весьма неуместно, между прочим, описание времени 40-х годов, в которое будто бы приходилось всякому мыслящему человеку задыхаться от невыносимого гнета» (там же, с. 373).

Значение этого крупного замысла трудно переоценить: он не только знакомит со сложными и напряженными исканиями поэта в годы кризиса, пережитого им во второй половине 1860-х гг., но и дает наглядное представление о разрешении его. Это произведение предваряет и открывает последний период творческого пути Некрасова – поэзию 1870-х гг.

…эти полумертвецы ~ временем родному краю Готовятся… – Еще резче в одном из первоначальных вариантов: «…люди, [проводившие свой век В гостиных, в ресторанах, в бардаках Администраторами] стали!» (см.: Другие редакции и варианты, с. 267). Вопрос о том, где проходят школу «государственной мудрости» будущие администраторы, был весьма актуален, в частности он не раз привлекал внимание М. Е. Салтыкова-Щедрина («Господа ташкентцы», «Помпадуры и помпадурши»).

Ни от начитанных глупцов, Лакеев мыслей благородных! – Как установил Б. Я. Бухштаб, эти стихи с незначительным изменением заимствованы у Н. А. Добролюбова (см.: Добролюбов Н. А.Полн. собр. соч., т. VI. М., 1933, с. XIII). Ср.: Другие редакции и варианты, с. 290–291.

И покидается боец Почти один на полдороге… – Очевидно, перекличка с поэмой Т. Г. Шевченко «Три лiта»: «I кидають на розпуттi слiпого калiку» (Шевченко Т.Кобзар. Киiв, 1957, с. 301).

…сам Гомер Не смел Омиром называться. – Явное недоразумение. Гомер не смел называться именно Гомером: в 1852 г. министр просвещения П. А. Ширинский-Шихматов потребовал отмены произношения греческих слов «по Эразму» (Гомер вместо Омир) как не соответствующего традиции церкви и богословской литературы (см.: Горнфельд А. Г.Омир и Гомер (примечание к Некрасову).-Резец, 1939, № 6, с. 21).

…его Прозвали «лишним». – В одном из вариантов: «…его Тургенев лишним называл…» (см.: Другие редакции и варианты, с. 277, вариант к ст. 326–336). Термин «лишний человек» впервые появился в повести И. С. Тургенева «Дневник лишнего человека» (1849).

На взгляд глупцов казался переменчив… – Напряженные идейно-философские искания Белинского, не раз прямо и открыто отказывавшегося от своих оценок и взглядов, если он убеждался в их ошибочности, вызывали упреки в «непостоянстве» и «изменчивости», особенно со стороны С. П. Шевырева. Несостоятельность подобных нападок была убедительно показана Н. Г. Чернышевским в «Очерках гоголевского периода русской литературы».

Песня о труде ^*

Печатается по Ст 1873, т. II, ч. 4, с. 217–219.

Впервые опубликовано и включено в собрание сочинений: Ст 1869, ч. 4, с. 213–215, с подзаголовком: «Из „Медвежьей охоты“» и датой под текстом: «1867» (перепечатано: Ст 1873, т. II, ч. 4 с той же датой и тем же подзаголовком).

Автограф не найден (ср.: Другие редакции и варианты, с. 256).

Датируется временем работы над «Медвежьей охотой» – 1866–1867 гг.

Как старый пес мой, что издох Над гаршнепом в болоте!.. – Первоначально это сравнение – в ином контексте (см.: Другие редакции и варианты, с. 291).

Песня ^*

Печатается по Ст 1873, т. II, ч. 4, с. 220–221 (заглавие дается по Ст 1879, т. II, с. 270).

Впервые опубликовано и включено в собрание сочинений: Ст 1869, ч. 4, с. 213–217, под заглавием: «Песня Любы (Из „Медвежьей охоты“)» (перепечатано: Ст 1873, т. II, ч. 4 с тем же заглавием).

Автограф не найден (ср.: Другие редакции и варианты, с. 264).

Датируется временем работы над «Медвежьей охотой» – 1866–1867 гг.

Готовя перед смертью новое издание своих стихотворений, Некрасов в принадлежавшем ему экземпляре Ст 1873, т. II, ч. 4 в заглавии «Песня Любы» вычеркнул последнее слово и написал на полях: «Нужно большое примечание – если успею. Мать девочки была трагическая актриса» (Ст 1879, т. IV, с. LXXVI). Примечание поэт не написал. В ранней редакции «Медвежьей охоты» («Как убить вечер») эту песню исполняет молодая девушка, мечтающая стать актрисой и поступить на сцену. Этим стремлениям решительно препятствует ее мать, в прошлом актриса, пережившая на сцене столько страданий и унижений, что не хочет даже допустить мысли о сценической карьере для дочери. Прослышав о приезде в город важных господ, Люба приходит к ним и просит, чтобы они помогли ей перебороть упрямство матери и устроиться на сцену. По их просьбе – что-нибудь спеть – она садится к роялю и исполняет песню,

 
которую певала
Я матери моей, когда еще надежда
Во мне была, что можно убедить
Упрямую несчастную старуху.
 

Г. В. Плеханов писал об этом стихотворении Некрасова: «…Скажите, согласилась ли бы объявить его чуждым поэтического вдохновения одна из тех до сих пор многочисленных у нас девушек, которые рвутся на простор, – куда-нибудь „на курсы“, в Петербург, в Москву, за границу, – и которым приходится встречать любвеобильное, нежное, но тем труднее преодолеваемое сопротивление со стороны матерей, отцов или вообще близких лиц» (Плеханов Г. В.Соч., т. X. М.-Л., 1925, с. 388).

Человек сороковых ^*

Печатается по тексту первой публикации.

Впервые опубликовано: НВ, 1876, 6 июня, № 96, без подписи и указания автора, в составе цикла «Из записной книжки» (вместе со стихотворениями «На покосе» и «К портрету **» («Твои права на славу очень хрупки…»)).

В собрание сочинений впервые включено: Ст 1879, т. IV. В прижизненные издания «Стихотворений» Некрасова не входило.

Автограф, среди набросков и записей к лирической комедии «Медвежья охота», – ИРЛИ, P. I, оп. 20, № 40, л. 16.

В ПССт 1934–1937, т. II, ч. 2, с. 827–828 опубликованы и в ПСС, т. II, с. 579 перепечатаны варианты «Человека сороковых годов», обнаруженные К. И. Чуковским в черновых рукописях, впоследствии, по его словам, утраченных. Однако сведения об источнике и самих вариантах не точны. К. И. Чуковский отметил «почти буквальное» совпадение «с началом этого стихотворения» (ПСС, т. II, с. 701–702). В действительности, в его публикации сведены воедино два наброска: 1) набросок «Я человек обыкновенный…» (см.: Другие редакции и варианты, с. 284), близкий одному из вариантов монолога Миши, и 2) две строфы ранней редакции «Человека сороковых годов» – последняя и предпоследняя (исключенная автором – см. ниже), – входившие в другой монолог Миши (см.: Другие редакции и варианты, с. 278–279). Все это имеется в рукописях ИРЛИ, перечисленных на с. 390–392 наст. тома. Не исключена возможность, что именно ими и пользовался Чуковский.

Датируется временем работы над «Медвежьей охотой» – 1866–1867 гг. Стихи эти первоначально входили в один из монологов Миши, героя лирической комедии, где связаны с рассуждением о традициях и исторической роли людей 1840-х гг. (см.: Другие редакции и варианты, с. 277–281). В окончательный текст пе вошло четверостишие, в рукописи вписанное на полях:

 
Как быть! Счастливые условья
Меня от многого спасли,
Но годы робкого безмолвья
Свой плод печальный принесли!
 

Ст. 12 («Незабываемых годов») предшествовал вариант «Всех николаевских годов». Причиной замены вряд ли была только автоцензура. В манифесте Александра II по поводу смерти Николая I последний был назван «нашим незабвенным родителем». Герцен и Огарев в «Колоколе» высмеяли этот манифест, иронически переосмыслив слово «незабвенный», которым они оценили все николаевское царствование. С тех пор насмешливый эпитет «незабвенный» вошел в обиход, он встречается в дневниках, письмах, статьях и воспоминаниях В. Ф. Одоевского, М. Н. Лонгинова, К. Д. Кавелина, П. В. Долгорукова и др. В. С. Курочкин воспользовался им в стихотворении «Навуходоносор», имеющем в виду Николая I, а Т. Г. Шевченко в «Дневнике» несколько раз называет Николая I «неудобозабываемым» (см. об этом: Ямпольский И. Г.Василий Курочкин. – В кн.: Поэты «Искры», т. 1. Л., 1955, с. 36–37). Применяя к николаевским годам определение «незабываемые», Некрасов не мог не учитывать этих обстоятельств.

Другие разночтения незначительны и их немного. В целом ранняя редакция стихотворения в рукописи «Медвежьей охоты» близка к тексту, опубликованному автором. К 1876 г. могла относиться лишь небольшая стилистическая правка.

Перед зеркалом ^*

Печатается по Ст 1874, т. III, ч. 6, Приложение 3-е: Юмористические стихотворения разных годов, с. 265–266.

Впервые опубликовано: Будильник, 1872, № 1, с. 1, под заглавием: «Дума перед зеркалом», с подписью: «Савва Намордников», с рядом разночтений и заменой ст. 16 по цензурным причинам («Выть не могу я магистром» вместо «Быть не могу я министром»).

В собрание сочинений впервые включено: Ст 1874.

К. И. Чуковский сообщил, что в 1918 г. работал с «черновым автографом» стихотворения, находившимся в частных руках (ПСС, т. II, с. 586); местонахождение его в настоящее время неизвестно.

Беловой автограф, без разночтений, с датой: «1853», проставленной в другое время и скорее всего неизвестной рукой, с надписями, также неизвестной рукой, – вверху: «Грейнер, 82 стр.», внизу: «На обороте», побуждающими предполагать, что он служил наборной рукописью, – Черниговский гос. исторический музей.

Набросок ст. 9-12, среди набросков и записей к лирической комедии «Медвежья охота», – ИРЛИ, ф. 203, № 1, л. 2.

Датируется временем работы над «Медвежьей охотой» – 1866–1867 гг.

По-видимому, первоначально комментируемое произведение было связано с этим большим замыслом и, как и некоторые другие стихотворения, впоследствии выделено из него (см. выше, с. 392). В пользу этого предположения говорит не только существование указанного выше наброска, но и определенная перекличка с ранней редакцией «Медвежьей охоты» (ср. стих «Быть не могу я министром» с диалогом между Мишей и Остроуховым). В ответ на заявление Остроухова, что из Миши и его трудов ничего не выйдет, последний с хохотом отвечает: «Министром буду!». И Остроухов вынужден признать это вероятным:

 
Случалось видеть нам,
Что люди вовсе пошлые, пустые…
. . . . . . . . . . . . . . .
Глубокими политиками стали
 

Не исключена возможность, что дата «1853» в Ст 1874, т. III, ч. 6 призвана была замаскировать намек на какое-то реальное высокопоставленное лицо. С. А. Рейсер, обнаруживший первую публикацию стихотворения в журнале «Будильник», отметил, что оно было весьма популярно, в частности включено в изд.: Новый полный песенник. 500 русских, малороссийских, цыганских юмористических стихотворений и комических куплетов, французских шансонеток и песен. В семи частях. Составлено хором арфисток. М., 1876, с. 164 (Рейсер С.Неизвестные строки Некрасова. – ВЛ, 1960, №7, с. 138–139).

1867

Суд ^*

Печатается по Ст 1873, т. II, ч. 4, с. 101–120, с устранением автоцензурного исправления в ст. 296.

Впервые опубликовано: ОЗ, 1868, № 1, с. 227–238, с авторскими купюрами и заменами и подписью: «Н. Некрасов».

В собрание сочинений впервые включено: Ст 1869, ч. 4, с датой: «1867» на шмуцтитуле (перепечатано: Ст 1873, т. II, ч. 4).

Наборная правленная авторская рукопись, с подписью: «Н. Некрасов» – ИРЛИ, ф. 203, № 32, л. 1-10. Отдельные наброски: ст. 217–226, 333–338 (беловая запись) и отрывок «Не то беда, что по суду…» (черновая карандашная запись) – ГБЛ, ф. 195, М57256, № 25.

Варианты ст. 263–264 впервые опубликованы К. И. Чуковским в статье «Новонайденные творения Некрасова» (РСл, 1913, 11 дек., №285, с. 4).

Повод для написания сатиры «Суд» Н. А. Некрасову дала практика применения нового закона о печати, утвержденного 6 апреля 1865 г. и вступившего в силу с 1 сентября того же года (см.: Полное собрание законов Российской империи. Собр. 2-е. Т. XL. СПб., 1865, № 41990). Закон, принятый, как гласил его текст, с целью «дать отечественной печати возможность облегчения и удобства», отменил предварительную цензуру периодических изданий и заменил ее карательной цензурой, переложив тем самым всю полноту ответственности за публикуемые материалы с цензоров на авторов и издателей-редакторов. Цензурный комитет получил широкие возможности вмешиваться в литературные дела, в частности право после трех предостережений останавливать издание, а издателей и авторов привлекать к суду.

Демократическая печать настороженно встретила этот закон. В первом бесцензурном номере «Современника» М. А. Антонович предрекал, что в руках цензурной администрации, «склонной к нетерпимости и крайнему произволу», сосредоточится «огромная, почти неограниченная власть над периодической прессою», что она станет «угнетательницей прессы с целью вынудить у нее или угодливость или, по крайней мере, покорное молчание» (Антонович М.Надежды и опасения. – С, 1865, № 8, с. 184–186). Опасения эти были не напрасны. Вскоре после вступления закона в силу; «Современник» получил два цензурных предостережения – 10 октября и 4 декабря, а 28 мая 1866 г. «Современник» и другой демократический журнал – «Русское слово» – были прекращены «вследствие доказанного с давнего времени вредного их направления» (ЛН, т. 51–52, с. 587). Незадолго до этого, в апреле, по подозрению в причастности к каракозовскому делу был арестован сотрудник «Современника» Г. З. Елисеев. Уже после закрытия журнала, во второй половине 1866 г., Ю. Г. Жуковский и А. Н. Пыпин были привлечены к судебной ответственности за напечатание в мартовской и февральской книжках журнала «преступной» статьи Ю. Г. Жуковского «Вопрос молодого поколения», содержавшей, по мнению обвинителей, «оскорбление чести и достоинства всего дворянского сословия». 25 августа 1866 г. С.-Петербургский окружной суд оправдал обвиняемых, но это решение было опротестовано товарищем прокурора Н. Б. Якоби, и при повторном разбирательстве дела 4 октября 1866 г. уже в Судебной палате был вынесен обвинительный приговор. А. Н. Пыпин и Ю. Г. Жуковский подверглись «денежному взысканию по сту рублей и аресту на военной гауптвахте в течение трех недель каждого» (см. об этом: Сборник сведений по книжно-литературному делу за 1866 год, ч. II. М., 1867, с. 4–77). Этот случай послужил прецедентом для изъятия из ведения гласных пореформенных судов всех дел о цензуре и передачи их в ведение Судебной палаты.

Н. А. Некрасов к суду не привлекался и на процессе не присутствовал: он был в это время в Карабихе. Но о его готовности взять на себя ответственность за напечатание статьи Ю. Г. Жуковского и напряженном внимании к процессу свидетельствует переписка с А. Н. Пыпиным и С. В. Звонаревым в августе 1866 г. (см. письмо Некрасова к А. Н. Пыпину от 23 августа 1866 г., а также: Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к Некрасову. Примеч. сост. Н. Ашукин. М., 1916, с. 159–160, 252–253).