Текст книги "Встречи на ветру"

Автор книги: Николай Беспалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Не доходя до угла Невского и улицы Маяковского, вижу транспарант «Встретим XXIII съезд КПСС новыми трудовыми свершениями».

Я готова, но подскажите мне, где мне сегодня ночевать.

Прошла мимо и тут же уперлась в рекламу кино. «Я шагаю по Москве». Это то, что мне надо. Отсидеться в темном кинозале.

В кассах пусто, вот-то радость! Провинциальная я дурёха, не рассмотрела объявление: «Билетов на сегодня нет». Честно говоря, я чуть не расплакалась. Стою, хлопаю ресницами, носом хлюпаю.

– Такая большая девочка, – так бы и врезала за эту «девочку», – и плакать собралась.

Краем глаза вижу: стоит чуть позади слева молодой морской офицер. Различать звания меня выучил отец: капитан-лейтенант.

– Кто видел, чтобы я плакала? – стараюсь говорить спокойно.

– Никто, – весело отвечает он, – Разрешите представиться, командир БЧ-пять, Артем Фролов. В Ленинграде прохожу курсы в Академии.

– Ирина Тиунова, рабочая склада. – Интересно, как он отреагирует.

– Превосходно. – Потом я узнаю, что это его характер – так относиться к жизни, радостно-восторженно. – Рабочий класс – основа нашего общества.

– В кино, а билетов нет, – с первых слов мне с ним просто.

– Какое совпадение, я тоже хочу в кино.

Мы смеёмся так громко, что кассир открыла окошко кассы.

– Вы не в цирке, не мешайте работать.

На эту её реплику офицер ответил, по-моему, вполне резонно:

– Ваша работа заключается в том, чтобы продавать билеты, а коли их у вас нет, то и работы нет.

– Товарищ офицер, если Вам делать нечего, так не мешайте мне. Через пять минут я буду продавать билеты на завтра.

– Товарищ Ирина, – веселый этот начальник какого-то бэ-че. – Приглашаю вас в кино завтра.

– Наверное, Вы хотели сказать «на завтра»? – я заноза.

– Ах, какая ты грамотная. Идем?

– Идем, – отвечаю я, не подумав, что завтра мне надо на завод.

– В таком случае, чтобы закрепить наш договор, я угощаю тебя мороженым.

– Мороженое я ела в детстве, – опять я ершусь.

– Резонно, – открылось окошечко кассы, и раздался голос кассирши:

– Билеты брать будете? До начала сеанса осталось десять минут.

– Чудеса в решете, – говорит Артем. – Написано билетов на сегодня нет, а предлагают.

– Броню открываю. Так берете?

Два билета на пятый ряд, середина. Лучше не бывает.

Мы вошли в фойе кинотеатра, когда прозвенел третий звонок, успели занять свои места, и свет погас. Медленно так. Сначала показали киножурнал «Новости дня», все о том же: как советский народ готовится к съезду партии, потом само кино. Я все ждала, когда Артем начнет приставать ко мне, но он вперся в экран и обо всем как будто позабыл. «Ну и черт с тобой!» – и я стала тоже смотреть кино. Молодой московский парень, лоботряс, шляется по Москве. И зачем такое кино снимают?

Мы вышли из кинотеатра, когда закончился рабочий день у служащих. Спешат женщины сделать покупки, мужчины тоже спешат, но не за продуктами, им бы выпить сто граммов водки или кружку пива.

Идем по Невскому проспекту в сторону Адмиралтейства, его шпиль не светится, солнце зашло за крыши домов.

– У нас на флоте есть обычай, – поди проверь, – отмечать возвращение корабля жареным поросенком. Поросенка предложить не могу, а лангетом могу угостить.

О таком кушанье я слышала, но ни разу не ела. Говяжья печенка давно переварилась, и мой желудок опять просит: дай жрать.

Перешли проспект, опять кинотеатр, теперь «Баррикада», тут идет другое кино, там тот же фильм. На улице Гоголя народу поменьше, да и магазинов тут нет. Десять шагов вперед, и передо мной красивое крыльцо, и потом дверь с большими стеклами. Витрина большущая, и мне хорошо видно, что там полки с фруктами. Какие красивые яблоки – так бы и впилась зубами, за ними много-много банок, компоты разные.

– Зайдем, – заметил мой взгляд Артем, – выпьем соку для аппетита.

Какие запахи в этом магазине! Вы удивляетесь, отчего это я все о запахах говорю. Сама не знаю. С детства у меня так: куда ни приду, первое, что замечаю, так это как там пахнет.

– Выбирай, – предлагает Артем. Мы стоим у прилавка, на котором торчат конусовидные колбы. Красный, желтый, светло-зеленый, даже синеватый. Все бы перепробовала. Я как дитя малое.

Артем пьет томатный, это красный, я сначала выпила яблочный, желтый, потом светло-зеленый, виноградный. Выпила бы ещё, но неудобно стало, и мы ушли.

Артем взял меня за руку и повел через дорогу. Я ему:

– Тут нет перехода.

Он мне в ответ:

– Так и машин нет.

Не нравится мне такое. Выдернула руку и пошла на угол. Идти-то всего ничего. Иду, не оборачиваюсь: если пойдет за мной, позволю ему приударить за мной, не пойдет, тогда пошел он на… Стыдно произносить.

Дошла до пешеходного перехода, дождалась зеленого света и пошла. Иду, глядя по сторонам, привычка такая, ступила на поребрик и только тут подняла глаза. Ах, гад! Стоит и улыбается.

– Сразу видно городского жителя, а мы народ северный, там тундра не огороженная. Ходи куда хочешь без светофора. Уважаю.

Сердиться на человека с такой улыбкой нет возможности.

Артем привел меня в небольшое кафе без названия. Успела при входе прочесть на вывеске – «Кафе при Ленинградском мясокомбинате им. С.М.Кирова». У нас на заводе тоже есть своя столовая. Выходит, Артем привел меня в комбинатовкий пункт общепита. «Наверное, у него туго с деньгами», – решила я и промолчала. «Тактичность прежде всего», – так говорит мама.

Лангетом оказалось блюдо из трех больших кусков жареного мяса. Каждый кусок обложен жареным луком и зеленым горошком. Артем себе заказал графин необычной для меня водки «Старки», мне бокал сухого вина «Алиготе».

– У меня на корабле ребята что надо, – говорит Артем.

– Много призывников из Ленинграда. Вы, ленинградцы, – он принял меня за ленинградку, я не возражаю, – отличаетесь образованностью и дисциплинированностью. Ты комсомолка? – Он спросил, а я вспомнила комсорга треста Колю.

– Член ВЛКСМ, – ответила и неожиданно получила странный ответ.

– Козырев был первым секретарем ЦК ВЛКСМ, а за что его расстреляли?

– Ты к чему это? – Странный он какой-то.

– Да, так, вспомнил.

Через две недели он мне скажет, что тот самый расстрелянный Козырев – его дальний родственник, а пока мы пьем кофе и едим-таки мороженое. Артем говорит, я слушаю.

– Мы, морские офицеры, всегда в русской армии составляли особую касту. Начиная с императора Петра Алексеевича, – я сначала не поняла, о каком императоре он говорит, но потом сообразила, – морским специальностям обучались особо сообразительные юноши, и было неважно, какого они сословия, таким образом, проходил отбор по одному критерию, то есть по уму. Нет, конечно, смотрели и на физические данные, но если ты не умен, а силен, как Голиаф, на флот тебе дорога заказана, – интересно, он это говорит мне, чтобы показать, какой он умный? Прервала его этим вопросом, и он ответил так: – Нас в Академии протестировали. Есть там один преподаватель, который увлекается всякими иностранными новшествами. Больше ста вопросов в анкете. Каверзные есть. Например, спрашивают, как ты относишься к джазу. – И он туда же, как врачиха! Хотела ответить, но сообразила, что это не меня спрашивают. – А как я отношусь? Нормально отношусь, так и ответил. Другие решили подстраховаться и ответили, что джаз не признают. А там ниже был контрольный вопрос: «Как ты относишься к негритянской народной музыке?». У нас же, ты знаешь, к неграм особое отношение. Такое, как будто они все поголовно несчастные рабы. Дураки ответили, что страсть как любят. Хлоп, ловушка захлопнулась.

– Потому что джаз – изначально народная негритянская музыка, да? – решила показать я, какая я умная.

– Yes it is, miss. It's country music.

Ну и хвастун этот моряк! Я ему в ответ на чисто русском языке:

– Не… – дальше непечатное слово, – выпендриваться. Говори по-русски.

– Мы, мореходы, должны знать иностранные языки, и, прежде всего, английский. Родись я триста лет назад, больше был бы нужен испанский, – важничает Артем, и мне отчего-то становится смешно. Настоящий петух.

– Ничего смешного я не сказал. – Бедненький морячок, губки надул, обиделся.

– Давай я тебя поглажу, – говорю ему и протягиваю руку.

Он отпрянул, словно конь невзнузданный. Это для меня как сигнал: надо сломать упрямца. Я кладу руку ему на затылок, рывком притягиваю к своему лицу и взасос целую его. Посетителей в этот час в кафе мало, но все они разом охнули, а кто-то сказал:

– Бой баба, такая далеко пойдет.

Наш поцелуй продолжался от силы секунд пять, но и того было достаточно, чтобы мы оба пришли в возбуждение.

– Официант! – громко зовет Артем, а он стоит рядом: – Счет, и побыстрее.

Хохотом посетителей откликнулся зал на этот крик души и опять кто-то: – Дело сделано.

Мы поспешили уйти из кафе.

– Едем к тебе, – говорит Артем. Скор моряк, но мне торопиться некуда в прямом смысле. Так и говорю ему:

– Я бездомная. Некуда мне везти тебя.

Он удивленно смотрит на меня.

– Как это так – бездомная? В наше время бездомных быть не может.

– Как видишь, может. И не ленинградка я. Из города Жданов я. Что, не подхожу? Ты, небось, прописаться хотел? Обломилось.

– Дура ты, – он сердит, и это мне нравится больше, чем его обиженный вид. – Нужен мне твой Ленинград. Я северянин. Там простор, там флот. А что тут? Балтийский флот – это запертый в клетке Финского залива зверь. Много не навоюешь.

Мне ничуть не обидно. Мне важнее другое: где мне все же сегодня ночевать? Этим и поделилась с Артемом.

– Проблема. – Мы вышли на Дворцовую площадь. – Я живу в общежитии, мои товарищи тоже. Куда же тебя пристроить? – Поразительно. Мы знакомы несколько часов, а он озабочен, куда бы меня определить на ночлег.

– Пристроить? – делаю вид, что обиделась. – Я не багаж какой-нибудь, чтобы меня пристраивать.

– Прости солдафона. Одичал совсем на Севере. Но надо же где-то тебе ночевать! – Вижу, Артем искренне расстроен.

Почти стемнело, скоро зажгутся уличные фонари, народ поспешит домой, там тепло, там телевизор. Так мне стало тоскливо, хоть вой. «Брошу все тут и уеду к маме в Жданов», – так подумала и тут же представила наш город, его улицы, маленькие дома, серое по весне море. Нет! Никуда я отсюда не уеду, я сильная, выносливая, я выдержу. Я получу высшее образование, ну и что, что мне уже за восемнадцать. Я добьюсь своего и стану в этом городе уважаемым человеком. Артем вышагивает рядом и сопит. Вдруг вспомнила о пакете, что достался мне от Наума, и остался на квартире Виктора.

– Послушай, Артем, если ты вправду мне хочешь помочь, съезди со мной в одно место. – Очень не хотелось мне приходить к Виктору одной.

– Я в твоем распоряжении до восьми ноль-ноль завтрашнего дня.

– Утра, скорее. – Такая я: не удержусь, чтобы не поддеть. – За это спасибо. Бежим! – К остановке подходил троллейбус № 10.

– Введи меня в курс, – попросил по-военному Артем, когда мы подходили к дому Виктора.

– Ввожу, – в тон ему отвечаю я, – тут живет человек, который два дня назад предложил мне пожить в своей квартире, пока сам он должен был быть в экспедиции, но заболел и вернулся.

– Он геолог? – Сообразителен капитан-лейтенант.

– Он студент горного института, а папа его геолог, – и добавила, сама не знаю почему: – У него большая коллекция камней.

Во дворе, слава богу, никого не было, когда мы с Артемом вошли туда. Хорошо бы и на лестнице не встретить никого. Чтобы бы сказал Иван, увидев меня с офицером? Подумал бы, что я трусиха и привела с собой мужчину в подмогу. Честно говоря, я немного трусила, но больше всего мне не хотелось отпускать понравившегося мне Артема.

Перед дверью квартиры профессора я слегка смутилась: что я сейчас скажу Виктору? «Вот, Витя, я пришла не одна, потому что боюсь тебя». Такого допустить не могу и потому прошу Артема:

– Артем, подожди тут, пока я буду говорить с хозяином.

– Дверь не запирай. Если он начнет приставать или драться, крикни – и я тут как тут, – с пониманием ответил офицер и отошел в темноту лестничной площадки.

Виктора я застала сидящим на кухне у стола с какой-то смазливой девчонкой. Лет той девчонке было от силы шестнадцать, а выглядела она как завзятая шлюха. Губы накрашены ярко-красной помадой, на веках синяя тушь, брови выщипаны, а ресницы наклеены. Более того, одета она была в такую короткую юбку, что можно разглядеть её толстые ляжки у основания. Желтая кофта с большим вырезом, и грудь вываливается из него. Оба, это видно невооруженным взглядом, пьяны.

– О! – невнятно начал Виктор, качнувшись на табурете. – Смотри, Мэрилин, кто к нам пришел.

Девица оглядела меня с ног до головы.

– Виктор, – она тоже говорит нечетко. – Кто это? Откуда такой музейный экземпляр?

– Не обижай рабочий класс, Мэрилин, это Ирина.

Ох, как я обозлилась. Это надо же! С каким презрением он, профессорский сынок, говорит о нас, рабочих.

– Послушай ты, недоучка, поносник, ещё слово гадкое о нас, рабочих скажешь, не погляжу, что профессорский сынок, рожу расквашу. Где мой пакет? Неси сюда быстро.

Девчонка с табуретки так и сползла на пол и ну вопить:

– Ой! Убивают! Спасите!

– Кого тут убивают?! – в квартиру влетел Артем.

– Вот она нас убивает, товарищ милиционер, – тычет пальцем в меня Виктор, с перепугу и спьяну приняв морскую форму за милицейскую.

Ответом на вопль девицы и заявление Виктора был хохот Артема. Он смеялся так заразительно, что я невольно тоже рассмеялась. Парочка тупо глядела на нас и изредка икала. Смеяться Артем прекратил внезапно.

– Ну-ка встали оба!

Подчинились. Стоят рядом. Тут я вижу, что у Мэрилин по колготкам что-то течет. Какой срам! Она описалась.

Потом я прошла в комнату, нашла коробочку Наума и вернулась на кухню.

Такую картину я застала там: Виктор и его подружка сидят у окна на табуретах, окно открыто, оба прикрыты снизу какой-то тряпкой, а Артем стоит у газовой плиты и что-то греет на ней в кастрюле.

– Артем, – удивлено спрашиваю я, – ты решил тут суп варить?

– Кипячу её чулки и его трусы. Воняет же.

Опять в квартире раздается наш смех. А входную дверь мы закрыть позабыли. Соседи не глухие и очень любопытные: по какому поводу в квартире профессора такое веселье. Первым пришел, правильно, Иван.

– Чего ржете? – спросил он, не видя ни Виктора, ни его подругу.

– Ваня, – радушно отвечаю я, – проходи. Мы с Артемом в гости к Вите пришли, а он тут… – подбираю слово. Артем опередил:

– Молодые люди так много выпили, что не успели дойти до гальюна.

– Да, воняет тут у вас, как в параше. Что отцу скажешь, Витя? До чего докатился! А ты, Машка, – вот как зовут Мэрилин, – чего намазалась, как шлюха? – У неё мать больна, одна её поднимает. От рук отбилась. В школу не ходит, болтается по вокзалам, ложится под командированных. Мать на работу, она в дом тащит кобелей. Эй, Машка, ты в диспансере была, как я велел?

– Да кто ты такой, чтобы я тебя слушалась?

Поразительная реакция у бывшего зека: ему хватило нескольких секунд, и вот уже на голый зад Маши сыплются хлесткие удары ладони Ивана. Она молчит, дергает головой так, как будто хочет увидеть, как её бьют, и только.

– Катись домой. Завтра приду с участковым. Определим тебя в спецприемник для несовершеннолетних.

Потом наступила очередь Виктора. Иван схватил того за ворот рубахи и отволок в комнату. Оттуда послышалось плаксивое:

– Дядя Ваня, вы моим родителям не говорите, я больше не буду.

Сопляком оказался с виду мужественный студент.

– Ира, – это уже после того, как Иван свершил «правосудие», – познакомь с товарищем.

Мне не пришлось представлять Артема, он это сделал сам.

– Значит, Артем батькович, ты на Севере служишь? Мне севера знакомы.

– Проходили службу на Северном флоте?

– Нет, браток, я другую лямку тянул.

Я увидела, что Артем догадался, какую такую лямку тянул Иван.

– Мой двоюродный дед отбывал срок по 54-й статье тоже на Севере, в Колымлаге.

– Политический, – понимающе отвечает Иван. – Мы по уголовке. Медвежатник я, если знаешь, что это такое.

Я прервала их беседу.

– Товарищи, не пора ли нам уходить отсюда?

– Девушка права, – ответил Иван. – Пошли ко мне. Я как раз чай собирался пить.

Мы вышли. Впереди Иван, следом, как утята за уткой, мы с Артемом.

Всего-то надо сделать пять шагов, но за это время Артем успел шепнуть мне:

– Он бывший вор, а каков, а?

Я тоже успела ответить:

– Он ужасно начитан.

Какой слух у Ивана!

– Я же тебе говорил, Ира, какая у нас в колонии библиотека была.

В комнате Ивана стерильная чистота и обстановка аскета. Окно задернуто плотной шторой, на подоконнике цветок алоэ, у окна письменный стол – на таком я делала уроки, – на столе лампа с зеленым абажуром, стопка книг и чернильный прибор из малахита.

– Этот прибор мне подарил мой товарищ по колонии, большой мастак он резать камень.

– Иван, – спрашиваю его, – у тебя и на затылке есть глаза?

– Не одни вы, женщины, умеете видеть боковым зрением. Когда живешь в стае бешеных волков, не захочешь, а выучишься так глядеть.

Артем как вошел, так и стоит у двери.

– Чего встал? Проходи. – Иван добродушен. – Книги посмотри. Их у меня немного, но все классика. Так сказать, каждой твари по паре. – И неожиданно прочел: – Завыла буря, хлябь морская клокочет и ревет, и черные валы идут, до неба восставая. Похоже, мореход?

– Похоже, – несколько оторопев, отвечает Артем.

– Похоже, – передразнивает Иван. – Евгений Абрамович Баратынский был сыном генерал-лейтенанта, что родом из Польши, а родовой их замок звался Боратынь, оттуда и фамилия, – мы с Артемом переглянулись: каков Иван. – Ты, Ирина, послушай, как пишет бывший шляхтич о любви. – И опять стал читать наизусть: – Сей поцелуй, дарованный тобой, преследует мое воображенье: и в шуме дня, и в тишине ночной я чувствую его напечатленье. Каково сказано, – что за восторг в тоне Ивана! – напечатленье! – Это слово он проговорил по слогам.

Прервав свою речь, неожиданно и мрачно Иван вышел из комнаты.

– Он ненормальный какой-то, – тихо говорит капитан-лейтенант.

– Я тоже раньше таких людей не встречала, – тут я вспомнила слова Ивана о каком-то комсомольском секретаре, которого при Сталине расстреляли. Не просто так он упомянул о нем. А что, если этот Косарев его отец? Прикинула в уме: Ивану лет двадцать восемь, это значит, он родился в тридцать восьмом году, а когда был репрессирован Косарев?

– О чем задумалась? – спрашивает Артем.

– Вспоминаю, когда расстреляли Косарева, – говорю быстро, опасаюсь, что вернется Иван.

– С чего это тебя интересует этот вопрос?

Ответить не успела, вошел Иван с расписанным красными петухами чайником и большим блюдом.

– Заждались, гости дорогие, чай пить будем с оладьями. Они, правда, немного остыли, но чаек горяч.

– Интересно, мы будем пить одну заварку? – думаю и получаю от Ивана – как всегда, он угадал мои мысли, – ответ.

– Чай я завариваю по-нашему, по-зековски. Зато выпьешь такого чая и улетишь.

– Иван, – решила я пошутить, – мне улетать не хочется, я не героиня пьесы Островского. Мне ближе проза жизни, так, чтобы и хлеб с маслом, и дом теплый, и, конечно, немного развлечений.

– Благословен святое возвестивший! Но в глубине разврата не погиб! Какой-нибудь неправедный изгиб сердец людских пред нами обнаживший. Две области – сияния и тьмы – исследовать равно стремимся мы. Плод яблони со древа упадет: закон небес постигнул человек. Так в дикий смысл порока посвящает нас иногда один его намек.

– Это Вы к чему? – возмутился Артем. Все-таки эти военные лишены чувства прекрасного.

– Так просто. Командир, чего вскинулся? Пей чай и кушай оладьи.

Тут я сообразила, оттуда у Ивана оладьи: их испекла Лариса Александровна. Теперь все встало на места: велика сила любви. Иван молодец, наизусть читает стихи никому сегодня не известного поэта.

Чай был цвета дегтя, но пила я его с большим удовольствием. Немного сердце постучало, а в остальном все прекрасно, и никуда я не улетела. Иван стихов не читал, сидел, угрюмо уставившись в окно, штору раздвинул и открыл форточку. Вечерний воздух освежил наши головы, издалека доносились звуки города; редкие гудки автомобилей, подвывание троллейбусов, голосов людских слышно не было. До поры. Когда часы на стене пробили девять вечера, а из-за стены раздались позывные программы «Новости», со двора донесся женский голос:

– Пашка, гад! Если ты сейчас уйдешь к этой стерве, домой не возвращайся.

– Слышь, командир, какие у нас страсти? – тут Иван, бывший вор-медвежатник, вновь поразил нас: он прочел такой стих: – Издержки духа и стыда растрата – вот сладострастье в действии. Оно безжалостно, коварно, бесновато, жестоко, грубо, ярости полно, – он передохнул. – Поняли, какие страсти? Высокие чувства.

В этот момент внизу раздалось:

– С тобой, ведьмой, жить?! Да пошла ты… – и дальше мат.

– Иван, – говорит Артем, – это ты называешь высокими чувствами? У нас боцман – и тот такого не позволяет.

– Браток, то флот, там все строго. Тут быт, – Иван и философ, открываю я его. – Мой товарищ из уголовки говорит, что больше всего преступлений совершается на бытовой почве. Настоящий вор на мокруху не пойдет, а тут раз-два – и кухонным ножом по глотке.

Весёленький вечер поучился у нас.

Мужчины продолжали обсуждать перипетии быта, а я задумалась о своем: где мне переночевать.

– Так что, командир, в быту все сложнее, чем на флоте. Я за базар отвечаю.

Я ляпнула:

– Это точно, мне, например, сегодня ночевать негде.

– Как это негде? – искренне удивился Иван.

Я объяснила и получила тут же ответ:

– Что же я, зверь какой, чтобы тебя на улицу выгнать? Ляжешь на мою шконку, а я на полу. Не привыкать.

Вижу, как напрягся Артем. Ах ты, боже мой, да он втюрился в меня! Ишь, как ревнует. Заметил это и Иван.

– Браток, береги нервы, я не фраер. К девочке не подойду. – Вижу, как затуманились его глаза, знамо дело, по ком он сохнет.

Через минут десть мы с Иваном проводили Артема до входной двери и распрощались. Шагнув в темноту лестничной площадки, Артем сказал мне:

– Послезавтра буду ждать тебя у кинотеатра «Баррикада», – и исчез в темноте. Хороши жильцы, повывинчивали лампочки.

Мы с Иваном в комнату. Иван походил, походил по ней, а потом сказал:

– Пожалуй, я пойду ночевать к корешу. Так будет лучше. Спи спокойно.

– А как же утром? Мне рано на работу.

– Попей чайку, а входную дверь просто прихлопни. Там «французский» замок, – ушел.

Спать мне не хотелось. Подошла к окну: там темнота и тишина. Соседи затихли, им тоже рано вставать. Села за стол. Ивановы книги. Вот он, сборник стихов Баратынского. Открыла наобум:

 
В восторженном невежестве своем
На свой аршин он славу нашу мерит;
Но позабыл, что нет клейма на нем,
Что одному задору свет не верит.
Как дружеским он вздором восхищен!
Как бешено своим доволен он!
 

Мудрено. Другая книга. Проза, Исаак Бабель. Читать сейчас нет никакой охоты. Взяла чистый лист, выбрала ручку и написала:

 
Вдыхаю нежность и туман.
Опять впадаю я в дурман.
И слышу шепот, губ твоих касанье.
И поцелуй, и звезд больших мерцанье.
И снова в омуте любви,
Где только страсть и мы одни.
 

Фу ты, черт! Опять я влипла. Делом надо заняться, тогда всякие нюни исчезнут.

А где Наума коробочка?

Как умудриться открыть её и не попортить обертку? Придумала: надо обдать паром, клей и отойдет. А пар откуда взять? Пришлось крадучись идти на кухню. На плите три чайника. Который из них Иванов? Да какая разница. Вода закипела быстро, так же быстро отстал клей.

Тишком обратно. Аккуратно разворачиваю, за бумагой коробочка из картона. Тут просто, она открывается сверху. За крышкой ещё бумага – и её долой. В свете настольной лампы с зеленым абажуром я вижу много желтых монет. Взяла одну. Поднесла к свету – на одной стороне профиль: узнаю, это наш последний император – Николай Второй, на другой стороне цифра десять. Так это десять золотых червонцев! Начала считать – получилось двадцать штук. Опять бумага – и её осторожно снимаю. Такие бумажки я видела у отца, это облигации. Мамочки! Да их тут на десять тысяч. Испугалась я страшно. Такая прорва денег! И золотые монеты. Ну и Наум! Что делать? Куда деть это богатство?

Часы пробили два часа ночи. «Спать!» – командую себе и ложусь на кровать Ивана.

Два дня я вкалывала без передыху: заболела сменщица, и Вера Петровна упросила меня подменить её. Спала я в подсобке: не хотелось тратить время и обременять Ивана. Коробочку держала в своем шкафчике. Работаю, а сама все думаю, где спрятать её. О том, что Артем назначил мне свидание, я напрочь позабыла. Оперативник обо мне позабыл. Артем не позабыл, запомнил, черт, где я работаю и явился в конце моей смены. Учуял, что ли.

– Ирина! – зовет меня Вера Петровна. – Там на проходной какой-то морской офицер просит тебя. Когда ты успеваешь знакомиться с мужиками? – глянула хитро и добавила: – Впрочем, с твоей внешностью мужика зафаловать раз плюнуть. Даю тебе десять минут. Беги.

Стоит Артем у вертушки и курит. Никому бы не разрешили курить в этом месте: у нас на заводе с курением строго, курим только в специально отведенных местах. А тут на тебе. Курит. Что же, он морской офицер, и гость тут.

– Целый час ждал тебя на Невском, – начал с упрека он. Этого не терплю.

– Не ждал бы. Полагается ждать пятнадцать минут. Ты приперся для того, чтобы мне выволочку устроить? Если так, катись отсюда. Тут завод, а не танцплощадка.

– Молодец! – Ну и характер у этого командира. – Люблю таких. Приехал спросить, когда с работы встречать.

– Выйду через полтора часа, – отвечаю. Моя смена заканчивается через час. Пятнадцать минут я обычно переодеваюсь. Пускай он тут потопчется, пускай мои подружки увидят, кто пришел встречать меня.

Вернулась в цех, наш склад – тоже цех, ко мне тут и подошла Вера Петровна.

– Ну, чего? Откуда морячок-то?

– Этот морячок – командир боевой части. Служит на Севере, – гонористо отвечаю.

– Понятно, – тянет слово бригадирша. – Того и гляди мы не досчитаемся работника. Жена офицера – звучит. – Вижу, Вера Петровна не насмехается, говорит серьезно. Тут и я призадумалась, а хочу ли я быть женой офицера. Он пойдет в плавание, а ты сиди у окошка и жди? Специальности у меня нет, образование среднее школьное. Кем я там, на Севере, буду? Да что я размечталась-то? А может быть, у него жена, дети. Так, решил покобелиться, знаю я мужиков. Нарочно долго возилась в раздевалке. Провозилась до того, что бригадир ночной смены прогнала меня.

– Нечего тут дневать и ночевать, – вытолкала.

– Сколько у вас красивых девушек.

Ну, вот, что я говорила, просто он кобелирующий тип. Ни одной юбки не пропустит.

– Так чего за ними не побежал? Наши девушки добрые, пригреют.

– Ты красивее всех, – улыбается. – Пошли ужинать.

Повел меня на Кировский проспект. И привел в ту столовую, где меня угощал Родион. В этот раз угощение было богаче. «Пыль пускает мне», – зло думаю и уплетаю чудно пожаренную картошку.

– В походе нас кормят даже лучше, чем у стенки, – рассказывает о своей службе Артем. – Если к экватору приходим, то дают сухое вино, если же в Арктических водах, то водку.

– Ты алкоголик?

– Чтобы ты знала, я могу выпить пол-литра водки и ни-ни, ни в одном глазу. Вообще, я не пью. Зачем водкой свой мозг убивать? Мне он нужен трезвым. От нашей работы зависит успех боевой работы. А о водке я сказал просто так. Мороженое будешь?

Мы ели мороженое, он все говорил. Интересно, конечно, но меня интересует, когда он обо мне начнет спрашивать. Если молодой человек знакомится с девушкой с серьезными намерениями, то он должен же поинтересоваться её жизнью. Кто родители, как она жила раньше и как живет сейчас. По моему разумению, Артем желает одного – скорее бы меня в койку уложить.

Подошла официантка.

– Еще заказывать чего будете?

Я её понимаю. Мне в окно видна очередь, народ кушать хочет, он свое отработал и заслужил вкусную еду. И потому я отвечаю за Артема:

– Счет, пожалуйста.

Девушка пожимает плечами и кладет счет передо мной. Определенно она решила, что мы с Артемом супруги.

– А я хочу ещё кофе, жена поторопилась.

Ну не гад ли он, этот морской офицер! Не на такую нарвался. Я покажу ему, какие бывают жены.

– Девушка, – говорю спокойно и прямо смотрю ей в глаза, – мой муж был контужен и после этого иногда заговаривается. Ему кофе противопоказан, язва у него, – тут сказанула такое, что любой человек опешил бы, но не официантка, – прободная язва.

Так как в столовой в этот момент не было ни одного свободного места, я имею в виду, что народу было полно, то кто-то из близ сидящих оказался сведущ в медицине и, услышав мои слова о прободной язве, вскочил:

– У кого прободная язва? Я врач. Кто-нибудь вызовите скорую помощь.

Народ зашумел, один парень вскочил со своего места.

– Где тут телефон?! – орет.

Официантка встала как столб телеграфный. Врач к Артему походит и без слов начинает расстегивать ему тужурку.

– Больной, не волнуйтесь, постарайтесь не делать резких движений, это может усилить кровотечение.

Что было потом, достойно пера сатирика. Артем сопротивляется, врач пытается пощупать у него пульс, народ вокруг прервал трапезу и сгрудился у нашего столика. Каждый пытается дать совет: галстук с него снимите, положить его надо и так далее. Одна я спокойна. Зато Артем буквально готов лопнуть от возмущения, он повторяет одно:

– Здоров я, здоров я.

Врач ему не верит и твердит свое:

– Это у него шок от боли.

Так продолжается пять минут, после этого срока решаю: цирку конец – и громко объявляю:

– Болезнь моего мужа прошла.

Все разом умолкли и уставились на меня. Первым пришел в себя врач:

– Так не бывает. Я практикую десять лет и такого прецедента не помню, чтобы прободная язва вот так сразу зарубцевалась.

Секунда-другая, и народ начинает расходиться по своим местам. Разочарованно.

Отставив счет на столе и допив вино, я встала из-за стола и пошла к выходу. Услышала себе в спину:

– А кто по счету будет платить?

На этот возглас официантки я без слов взмахнула рукой: он, мол. Артем догнал меня на улице.

Зажглись фонари, небо окрасилось во что-то сиренево-желтое, дул слабый западный ветер, он охладил мое лицо, я полностью успокоилась. Волновал меня один вопрос: где сегодня я буду ночевать.

– Ну и спектакль ты устроила, – это подошел Артем, – тебе бы в театре выступать.

– Вся наша жизнь – сплошной театр, – ответила, не подозревая, что до меня эту мысль высказал английский драматург Вильям Шекспир.

– Это у вас тут театр, а у нас на флоте просто жизнь.

Неожиданно для себя я предложила поехать к Ивану: дело в том, что нам выдали премию, и я хотела как-то отблагодарить бывшего зека.

– Опять я в качестве сопровождающего? – незнакомые нотки обиды прозвучали в голосе Артема. Разубеждать его у меня не было никакого желания, я просто пошла в сторону Большого проспекта на остановку троллейбуса. Если он всерьез надумал ухаживать за мной, пойдет, а нет, так и черт с ним. В угловом гастрономе я накупила всякой вкуснятины и задержалась у витрины отдела, где торговали вином и водкой.