Текст книги "Тайны ушедшего века. Власть. Распри. Подоплека"
Автор книги: Николай Зенькович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Сущий пустяк перечеркнул многомесячные усилия офицеров «Бюро номер один», давших путевку в жизнь герру Хофбауэру, страховавших каждое его действие.
Впрочем, в той командировке удача сопутствовала Хохлову во всех странах, начиная с Австрии, где он поселился не в советском, а для поддержания легенды о благонадежности герра Хофбауэра – во французском секторе Вены. Снял комнату через посредническое бюро у француженки – ей будет труднее, чем прирожденному австрийцу, уловить искусственность в австрийском диалекте постояльца. Цюрих, Женева, Париж, Копенгаген. Все прекрасно. В Женеве выполнил одну из труднейших задач командировки – открыл счет в банке. Получил узкую полоску бумаги, подтверждавшую, что господин Хофбауэр имеет на своем счету одиннадцать тысяч швейцарских франков. По правилам конспирации, «ситуацию» личного банковского счета полагалось уничтожить. Хохлов свернул полоску и заложил ее в дальнее отделение бумажника.
На обратном пути из Женевы в Вену перед пересечением швейцарско-австрийской границы поезд, как всегда, остановился. В вагон, в котором ехал Хохлов, вошли австрийские таможенники. Поезд тронулся. Началась проверка багажа.
Один из таможенников остановился перед багажной сеткой, в которой лежали вещи Хохлова:
– Чей это багаж?
– Мой, – храбро отозвался Хохлов.
– Везете что-нибудь, кроме своих личных вещей?
– Нет. Только свои.
Таможенник, кажется, удовлетворился ответом и спросил менее официальным тоном, как о чем-то второстепенном:
– Аккордеон где купили?
Хохлов купил его в Женеве. Зашел в музыкальный магазин за патефонными пластинками и увидел чудо, от которого уже не мог оторвать глаз. У партизан Белоруссии он научился играть на этом музыкальном инструменте. Аккордеон был трофейный. Приобрести свой в Москве было недоступной роскошью – цены в комиссионках не по карману. Там же, в Женеве, стоимость аккордеона не превышала недельного жалованья. И он купил его.
Что ответить таможеннику? Правду? Но ведь это может быть ловушкой. У австрийца Хофбауэра не должно быть денег для покупки аккордеона в Швейцарии! Откуда у него могла появиться иностранная валюта за пределами Австрии?
– Я купил его в Вене.
– Когда?
– Месяца два назад.
– Откройте футляр.
Таможеннику и так все ясно: аккордеон новехонький.
У Хохлова требуют документы. Они в руках таможенника. Хохлов внезапно выбивает их и нервно, под коммерсанта, кричит:
– Кто дал вам право копаться в моем бумажнике?!
Ему скручивают руки за спину и прочно прижимают к вагонной двери. На следующей станции ссаживают с поезда, производят тщательный обыск. В бумажнике обнаруживают банковскую «ситуацию».
– У вас такие деньги за границей? А национальному банку о них известно?
Герра Хофбауэра отводят в полицейское отделение. На несколько часов забирают паспорт. Опросы, штраф, подозрения – а вдруг инцидент с аккордеоном не случайность? В Москве поняли: герр Хофбауэр для работы в Австрии погиб, его надо немедленно выводить из игры.
Слово – П. А. Судоплатову:
– Как только Хохлов доложил о случившемся в Центр, мне стало ясно: легенде о герре Хофбауэре наступил конец. В результате незначительного на первый взгляд инцидента на границе Хохлов привлек к себе внимание властей и наверняка попал в список подозрительных лиц. Отныне западные спецслужбы даже при обычной проверке уже не оставят его в покое. Понятно, что для подготовки боевых операций по этой легенде он больше не годится. Хохлов сам попросил освободить его от выполнения своих обязанностей, и я удовлетворил его просьбу. В его личном деле должен храниться подписанный мною рапорт об отчислении его из бюро. К несчастью, несколько позднее его послали в качестве оперработника и переводчика в наше представительство в Германии, а в 1954 году, уже после моего ареста, поручили возглавить группу боевиков для ликвидации Околовича.
Между жерновами
Арест Судоплатова, Эйтингона, Маклярского и многих других руководителей советской разведывательно-диверсионной службы связан с падением Берии. На Лубянке началась грандиозная чистка. Сажали в тюрьму, снимали с постов, лишали воинских званий, отправляли в отставку тех, кого раньше заставляли жить по совести государственной, определяемой партийной программой и требованиями правительственной стратегии. Они жили по государственной совести и несли теперь за это наказание.
Идеологический угар, связанный с расправой над Берией, прошел быстро. Новые кремлевские вожди, обвинявшие сталинские спецслужбы в диверсионной и террористической деятельности, похоже, заигрывали с общественностью, стремясь завоевать популярность у народа. Сменившие Сталина правители тоже не отказались от заданий по диверсиям и терактам против врагов советского государства, живших за границей.
Поскольку крупнейшие авторитеты по этим операциям были не у дел, а их прежняя агентура деморализована, требовались исполнители нового поколения. В их число, наверное, попал и Хохлов. Мало кто знал о его досадном провале в Австрии, да и те, кто знал, находился либо в тюрьме, либо в опале, ожидая ареста со дня на день. За Хохловым же тянулся шлейф славы удачливого диверсанта – взрыв гауляйтера Белоруссии Кубе тому подтверждение.
Увы, несмотря на орден, которым был награжден Хохлов за участие в этой операции, он не сыграл сколько-нибудь решающей роли в приведении в исполнение акта возмездия белорусского народа палачу Кубе. Москва узнала о взрыве в гауляйтерской спальне из сообщения берлинского радио. Стоило этой новости прозвучать в эфире, как из партизанских отрядов вокруг Минска полетели радиограммы в Центр. Каждый из отрядов заявлял о своем участии в уничтожении Кубе.
Сама Мазаник, горничная гауляйтера, вывезенная в Москву после осуществления операции, заявила, что все происходило совсем иначе, что она имела дело с партизанами из другого отряда, которые были связаны с военной разведкой ближайшего фронта. Мину в цветочной корзине принесла Мария Осипова из отряда Минского комитета партии. Куда же девался розовый пакет с английской миной, который принес Хохлов?
Версий было много и все они были противоречивые. Спецслужбы разной ведомственной принадлежности боролись за «лавры». Конец спору пухлых рапортов положил Сталин, который якобы написал: «Склоки прекратить. Девушкам – Героев. Остальным – ордена». Героями Советского Союза стали Елена Мазаник, Надежда Траян и Мария Осипова.
Мало кому известно, что через несколько месяцев после ликвидации Кубе в Минске предпринималась попытка еще одного теракта. Новый гауляйтер Белоруссии Готтберг в декабре сорок третьего года проводил совещание зондерфюреров оккупированных областей республики. Москва приказала Хохлову и Карлу Кляйнюнгу организовать взрыв этого совещания.
Действовали через Надежду Моисееву, уборщицу загородной резиденции Готтберга. Резиденция перешла к нему по наследству от Кубе. Хохлов познакомился с этой девушкой еще во время подготовки ликвидации Кубе. Надежда согласилась заложить мину в день совещания в одну из бездействовавших печек большой столовой в дачном доме. Однако мина была обнаружена другой уборщицей, которая сообщила о находке охранникам. Надежда, ее мать и подруга Надежды Лидия Чижевская были повешены через несколько дней в центре своей деревушки, примыкавшей к резиденции.
Неудача постигла Хохлова и здесь.
Тем не менее его отправили во Франкфурт. Что в действительности там произошло – остается только гадать. Не исключено, что сработал «австрийский» след. А его версия побега – всего лишь инсценировка.
Ветераны Лубянки не хотят признавать прозрения бывшего советского разведчика. Они ссылаются на заявления руководителей ЦРУ: за все послевоенные годы не было ни одного случая, когда советский разведчик перебежал бы к ним по идейным соображениям.
Но новейшие времена дают немало примеров, когда даже идеологи КПСС, состоявшие в Политбюро, пересматривают всю систему своих взглядов на сущность советского строя. Почему этого не могло произойти и с Хохловым, близко соприкасавшимся с Западом и имевшим возможность сравнить два образа жизни?
Вопросы, вопросы… Вряд ли найдешь на них однозначный ответ – настолько запутались сегодня представления о прошлом и настоящем, иллюзорном и подлинном.
* * *
Дальнейшая судьба перебежчика такова. ЦРУ заключило с ним контракт на обучение тактике антипартизанских операций на Тайване и в Южном Вьетнаме. Увы, удача снова отвернулась от него. Хохлов провалился и на этом поприще. Прав, наверное, П. А. Судоплатов: Хохлов имел лишь опыт агента-нелегала, вербовщика привлекательных женщин и осведомителей. Специалистом по боевым операциям он был никудышным и вскоре навсегда распростился с жизнью разведчика, выбрав научную карьеру.
В 1992 году Ельцин подписал указ о его помиловании. Не о реабилитации, а только о помиловании. В том же году Хохлов приезжал на короткое время в Москву. Тогда его впервые в жизни увидел сын, профессор биологии. Сын до этого бывал в США, но мать никогда не говорила ему про отца, сбежавшего на Запад, и это была их первая встреча.
Глава 12ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЕКРЕТНОГО ДОКЛАДА
До сих пор не утихают споры вокруг доклада Хрущева на XX съезде КПСС. Одни ставят его в заслугу Никите Сергеевичу, который первым сказал правду о сталинских злодеяниях. Другие, напротив, вменяют это ему в вину – своим докладом он нанес чудовищной силы смертельный удар по коммунистической системе, от которого она уже не смогла оклематься.
Говорят об ином предназначении документа, о невиданном вероломстве Хрущева – без ведома Президиума ЦК, вопреки прежней договоренности с соратниками неожиданно выступившего на съезде с докладом, который готовился совсем для иных целей и буквально за несколько дней до оглашения был коренным образом переработан за спиной членов Президиума. Задаются вопросами: а, собственно, на основании чего доклад составлен? Кем? Каков его правовой и политический статус? Что отражал этот документ – настроения в обществе, верхушечную борьбу или авантюрную натуру самого Хрущева?
Магический знак «ХХ»
Нынешнее поколение не изучает историю КПСС. Ни в вузах, ни в упраздненной вместе с партией системе политпроса. Бесполезно спрашивать у сегодняшних студентов, когда какой съезд проходил и какие вопросы он решал.
Исключение, пожалуй, составляет XX съезд. О нем знают даже первокурсники платных коммерческих вузов. Знание, правда, своеобразное.
– XX съезд освободил Сталина от должности и отправил его в отставку, – убежденно говорил мне воспитанник одного из престижных коммерческих институтов, приятный мальчик из хорошей семьи.
– XX съезд разоблачил Сталина как врага народа, – морщила лобик соседская девочка-первокурсница.
Не надо смеяться над простодушием нового поколения! Для нас в этой ситуации важно совсем другое, а именно: магический знак «XX» осеняет российскую жизнь и поныне. Во времена же Горбачева этот знак был знаменем, символом веры пришедшего в движение общества. Из всех более чем двух с половиной десятков партийных съездов на слуху постоянно был только один – двадцатый.
С него началась знаменитая хрущевская оттепель. Был осужден культ личности Сталина, разоблачены его преступления, выпущены из тюрем и реабилитированы невинно пострадавшие. Страна перешла на рельсы демократического развития – в соответствии с установками XX съезда.
Трудно сказать, заглядывали ли в первоисточники те, кто упорно насаждал эту точку зрения. Ибо многое из того, что утверждалось в многочисленных учебниках и общественно-политической литературе, не подтверждается документами. И особенно те разделы, где говорилось, что решения XX съезда – плод коллективного разума партии. Мнение многомиллионной партийной массы как раз меньше всего интересовало кремлевскую верхушку.
Для того чтобы убедиться в уязвимости оценок роли и значения партийного съезда с магическим знаком «XX», достаточно ознакомиться с его документами, главный из которых, безусловно, стенографический отчет.
Он вместился в два увесистых тома – 1100 страниц. Четко обозначена повестка дня. Четыре вопроса: отчетный доклад ЦК КПСС, докладчик Н. С. Хрущев; отчетный доклад Ревизионной комиссии КПСС, докладчик председатель Ревкомиссии П. Г. Москатов; директивы XX съезда КПСС по шестому пятилетнему плану, докладчик Н. А. Булганин; выборы центральных органов.
И все. В повестке дня XX съезда КПСС вопроса о культе личности Сталина не было!
Может, он поднимался выступавшими в ходе обсуждения докладов? Инициатива, так сказать, снизу? Отнюдь нет, из 126 ораторов, которым было предоставлено слово в течение десяти дней работы съезда, никто не то что не разоблачал Сталина, даже его имени не вспомнил! Это невероятно, но тем не менее факт: в стенограмме съезда, который вошел в историю как съезд, осудивший злоупотребления Сталина, нет ни единого упоминания его имени.
Вот странички, запечатлевшие последний день работы съезда, 24 февраля 1956 года. И снова – никаких разоблачений. Оглашаются итоги голосования по выборам в центральные органы партии. Все, повестка дня исчерпана, съезд завершил работу.
Стоп! А это откуда взялось? На последней, 1100-й странице стенографического отчета – девять машинописных строк, помещенных под заголовком «О культе личности и его последствиях». Батюшки, да это ж постановление съезда!
Как? Неужели приняли, не обсуждая? Не может быть!
О ком оно? О Сталине? Но почему же тогда не названо его имя? – ломали головы советские и зарубежные коммунисты, увидев в «Правде» это незаметное девятистрочное постановление среди других опубликованных материалов съезда.
Ночной звонок Шелепину
Десятого июля 1956 года Н. С. Хрущев принял в Кремле делегацию ЦК Итальянской компартии. В то время она была одной из крупнейших компартий Запада – в ней состояло около двух миллионов человек. Предвыборная программа итальянских коммунистов собрала около девяти миллионов голосов, что было колоссальным успехом.
Решения двадцатого партийного съезда в Москве привели итальянских коммунистов в замешательство. Начался массовый отток из партии. Руководство КПИ прибыло в Москву за разъяснениями.
Запись их беседы почти сорок лет была засекречена. Доступ к ней появился только сейчас. Предупредив гостей о доверительном характере фактов, которыми он будет оперировать, Хрущев так объяснил постановку вопроса о Сталине:
– В тюрьмах находилось около двух миллионов человек. Эта цифра увеличилась после победы над Гитлером: все наши бывшие военнопленные, а также некоторые малые народы были высланы, и сейчас в связи с реабилитацией возникают большие трудности. Эти люди получили право передвижения, хотят вернуться на родину, а там уже другие люди живут. Сотни тысяч членов партии сидели в тюрьмах более 10–15 лет в условиях худших, чем уголовники. При проверке ни одно дело не оказалось состоятельным. Например, член партии с 1916 года т. Шатуновская работала раньше в орготделе МК, ее знал лично я, а еще лучше т. Маленков, как очень принципиального товарища. Ее арестовали и выслали, и мы верили, что она была связана с врагами. После разоблачения Берии мы ее освободили, восстановили в партии, а сейчас она работает в КПК при ЦК КПСС. Таких тысячи. Ясно, что этим людям надо дать объяснения, чтобы у них не осталось нездоровых настроений по отношению к партии и ее руководству…
Хрущев говорил много, горячо и сбивчиво. Одну и ту же мысль варьировал по нескольку раз. Ему хотелось, чтобы собеседники поняли: картина ужасных преступлений Сталина открылась в полном масштабе только сейчас, когда он занял его место. Раньше многого не знал. Поэтому решение открыто осудить Сталина окрепло в последнее время.
К этому документу мы еще вернемся – в нем содержится немало интересных подробностей, проливающих свет на историю возникновения замысла, связанного с разоблачением культа личности Сталина. А сейчас обратимся к другому свидетельству, относящемуся к более раннему периоду, но тем не менее имеющему прямое отношение к затронутой теме.
Свидетельствует А. Н. Шелепин, в ту пору первый секретарь ЦК ВЛКСМ:
– На третье или четвертое (может быть, пятое или шестое) марта 1953 года был назначен пленум ЦК ВЛКСМ… Это было время болезни Сталина, и нас уже дважды вызывали в ЦК КПСС, где информировали о его здоровье. Пятого марта – вновь вызов: Сталин умер. Нужно проинформировать все организации. Собрали Бюро ЦК ВЛКСМ – предложили переименовать комсомол в ленинско-сталинский. Все были единодушны в этом решении. Подключили писателей для составления обращения к молодежи. Звоню Хрущеву, сообщаю о нашем решении. Пауза, а потом: «Ну, а что? Давайте действуйте!». Мы быстро составили обращение в связи с переименованием комсомола, я доложил членам Бюро о разговоре, утвердили текст обращения. В 12 часов ночи звонок домой – Хрущев: «Когда пленум?» – «Завтра». – «Вы обращение подготовили?» – «Да». И он так спокойно, как о чем-то обыденном: «Не надо этого делать. Мы тут посоветовались и решили, что этого делать не надо». Значит, там что-то произошло…
Произошло! На второй день после похорон Сталина, 10 марта 1953 года, по коридорам зданий на Старой площади прошелестел слух о совещании у Маленкова, который якобы произнес многозначительную фразу. Ее произносили шепотом, с опаской поглядывая на телефонные аппараты: «У нас были крупные ненормальности, многое шло по линии культа личности».
А еще через неделю-другую стало известно, что в Кунцеве, на Ближней даче Сталина, прекращены работы по созданию музея. Совсем недавно туда возили партийный актив – посмотреть, как жил великий вождь и учитель. И вдруг все остановилось. Многоопытные аппаратчики поняли: подули новые ветры.
Шепилов, на выход!
– В Советском Союзе Сталин был вроде полубога, – рассказывал Хрущев посетившим его в июле 1956 года руководителям ЦК Итальянской компартии. – Ему приписывались все достижения, от него якобы исходили все блага. Он был отцом для всех. Как известно, после его смерти дело доходило до кликушества. В дни процессии к Колонному залу на улицах было задавлено много людей. Даже члены Президиума ЦК КПСС уговаривали народ разойтись, однако никто не слушался – все хотели увидеть тело Сталина. Это одна сторона. Другая сторона – неблаговидные дела, совершенные по его воле и под его давлением… 70 процентов делегатов ХVII съезда ВКП(б) и большинство членов ЦК, избранных на съезде, расстреляны, а это – подпольщики, участники гражданской войны, активно боровшиеся против троцкистов и бухаринцев. Это также требует объяснения…
Архивные документы, ныне рассекреченные, свидетельствуют: поначалу акция, задуманная Хрущевым против мертвого Сталина, ограничивалась лишь рамками судеб делегатов ХVII съезда. По первоначальному замыслу расследованию подлежали дела на несколько десятков человек. Прослышав об этом намерении Хрущева, к нему потянулись сотни других просителей и ходатаев. Хрущев охотно принимал их, выслушивал множество хватающих за душу историй. Постепенно круг намеченных к пересмотру дел расширялся.
И вот в последний день 1955 года Хрущев проводит через Президиум ЦК КПСС решение об образовании специальной комиссии. Ей вменяется в обязанность изучение материалов о массовых репрессиях не только членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных ХVII съездом партии, но и других советских граждан. В основном тех, за кого хлопотали перед Никитой Сергеевичем оставшиеся в живых родственники. Расширились и временные рамки – с 1935 по 1940 годы.
Возглавить комиссию Хрущев поручил секретарю ЦК П. Н. Поспелову. В ее состав вошли секретарь ЦК А. Б. Аристов, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник и заместитель председателя КПК при ЦК КПСС П. Т. Комаров.
Как рассказывал автору этой книги один из членов рабочей группы комиссии, первоначально перед ними ставилась несколько иная задача. Собирая рабочую группу, руководитель комиссии Поспелов подчеркивал:
– Надо сбалансировать положительные и отрицательные стороны в отношении Сталина.
По свидетельству этого же члена рабочей группы, огласить данное сообщение должен был Поспелов:
– Оно замышлялось не как разгромный доклад, а в виде сдержанной информации. Тактика была продуманная, взвешенная: критику культа Сталина начать с мелочей, растягивая по времени и подавая ее малыми дозами. Мы исходили из того, что ни КПСС, ни страна не были подготовлены к восприятию прямых обвинений в адрес Сталина. Не говоря уже о компартиях зарубежных стран.
Съезд открылся в Большом Кремлевском дворце 14 февраля 1956 года. За два дня до открытия комиссия Поспелова представила Хрущеву результаты своей деятельности.
Хрущев никак не откликнулся. Ни одобрил, ни «зарубил».
На второй день работы съезда к секретарю ЦК Д. Т. Шепилову – тому самому, через год «примкнувшему», неслышно приблизился помощник Хрущева Шуйский и что-то прошептал ему на ухо. Дмитрий Трофимович поднялся и, сопровождаемый Шуйским, направился к Хрущеву, ожидавшему его в комнате отдыха членов Президиума.
Два дня после этого Шепилов на заседаниях съезда не показывался. Подолгу отсутствовал Хрущев.
Не много ли исключений?
В марте 1989 года, спустя 33 года после оглашения, горбачевское Политбюро ЦК КПСС приняло решение об опубликовании доклада, который наделал столько шума и вокруг которого не утихают споры: во благо он пошел или во вред.
Доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» был заслушан делегатами XX съезда на утреннем закрытом заседании 25 февраля 1956 года. «Свои» приглашенные и делегации зарубежных компартий не присутствовали.
Исключений из правил проведения подобного рода мероприятий было много. Первое исключение: ход закрытого заседания не стенографировался. Второе: после окончания доклада было решено прений по нему не открывать. Третье: по предложению председательствовавшего на заседании Н. А. Булганина съезд единогласно принял постановление «О культе личности и его последствиях».
Случай, небывалый даже для большевистской партии, – постановление принято без прений и обсуждения. И по какому вопросу! То, что услышали делегаты, ошеломляло, приводило в шок, некоторым, как свидетельствовали очевидцы, становилось дурно и они теряли сознание.
И тем не менее – никакого обмена мнениями. Странно, если учесть, что куда более мелкие, второстепенные и третьестепенные вопросы обсуждались часами, а то и сутками. А тут самый главный вопрос и, пожалуйста, «прения открывать нецелесообразно».
Загадка? Загадка. А вообще-то в процедуре подготовки оглашения доклада, принятия одобряющего (единогласно!) постановления таких недомолвок и интриг – тьма-тьмущая. Не меньше и нестыковок.
Вот одна из них – о невесть откуда взявшемся закрытом заседании.
В примечаниях к опубликованному в 1989 году секретному докладу Хрущева сказано: предложение о проведении закрытого заседания и выступлении на нем Хрущева с докладом о культе личности было выдвинуто Президиумом ЦК КПСС 13 февраля 1956 года. Получается, что Президиум ЦК уже до 13 февраля имел текст доклада, ознакомился с ним, одобрил и поручил Хрущеву огласить его на закрытом заседании?
Однако это утверждение не стыкуется с заявлением самого Хрущева, которое он сделал во время уже известной нам беседы с руководством Итальянской компартии.
– Мы считали, – сказал он итальянцам, – что доклад не будет опубликован, в противном случае мы бы его построили иначе. Более того, решение поставить этот вопрос было принято не при подготовке к съезду, а в ходе его. Поэтому мы были лишены возможности посоветоваться с братскими партиями…
И далее:
– В ходе XX съезда было проведено несколько бурных заседаний Президиума ЦК. Отдельные члены Президиума считали, что не следует поднимать вопроса о культе личности, так как это создаст трудности внутри страны и в рабочем движении. Как видите, мы учитывали это, но также стояли перед необходимостью ответить на вопрос, кто же виноват в том, что погибли многие лучшие коммунисты. Не ответить на него – значило показать, что нынешний ЦК КПСС покрывает виновников, соглашается с ними, боится сказать правду…
Итак, согласно официальной версии, вошедшей во все учебники истории и в другие массово-политические книги, Президиум ЦК выдвинул предложение выступить Хрущеву с докладом о культе Сталина на закрытом заседании XX съезда. Сам же Хрущев утверждает: решение созрело во время съезда, в ходе ожесточенных дебатов с соратниками.
К сожалению, живых участников тех событий, во всяком случае среди членов Президиума ЦК, уже не осталось. Но некоторые успели кое-что рассказать благодаря неуемным, пытливым исследователям недавнего прошлого. Феликсу Чуеву, например, удалось разговорить даже великого молчуна Кагановича.
Лазарь Моисеевич на вопрос, каким образом они разрешили Хрущеву прочесть тот злополучный доклад, поведал все, что слышал и помнил. Была комиссия Поспелова, которую создали в связи с потоком заявлений от осужденных о политической амнистии. Поспелов с задачей справился, подготовил хорошую справку. Ее обсудили на Президиуме и решили: после съезда созвать пленум ЦК и на нем заслушать доклад Поспелова. И сделать политические выводы. Оценить все, что было при Сталине. Хрущев тоже был за такое решение.
И вдруг, когда съезд фактически закончился, уже были оглашены итоги выборов центральных органов партии, объявили перерыв, и в кулуарную комнату съезда, где собирались члены Президиума во время перерывов, входит Хрущев. Нам раздали красные брошюрки с каким-то текстом. Показывая на них, Хрущев говорит:
– Надо выступать на съезде.
– Мы говорим, – вспоминал Каганович, – что условились обсудить этот вопрос на отдельном пленуме ЦК, после съезда, в спокойной обстановке. Съезд ведь уже кончился. Мы выступили с речами едиными, мирно, без раскола.
– Надо сейчас! – говорит Хрущев.
Согласно рассказу Лазаря Моисеевича, члены Президиума не успели толком посмотреть, что в тех красных брошюрках. Времени-то было всего пятнадцать минут. Хрущев торопит: быстрее, съезд ждет.
– Он потом написал, что ему предложил Президиум выступить с докладом. Это он врет. Он сам сказал: «Я сделаю доклад».
Свидетельствует Д. Т. Шепилов:
– Никакого согласования с членами Президиума ЦК не было, не говоря уже о решении. Просто в кулуарах, в комнате отдыха президиума съезда, Хрущев сказал: «Мы не раз говорили об этом, и вот время пришло доложить коммунистам правду».
Автора!
Дмитрия Трофимовича Шепилова, как помнят читатели, мы оставили в комнате отдыха, куда он был препровожден Шуйским. За столом сидел Хрущев.
– Мне нужна твоя помощь, – сказал Никита Сергеевич, обращаясь к вошедшему.
Шепилов выжидательно смотрел на Хрущева.
– Надо срочно подготовить один докладец, – многозначительно произнес Хрущев. – Поможешь?
– Разумеется, не сомневайтесь.
– Тогда пошли, сделаем это без промедления.
И они в кабинете Хрущева два дня работали неотлучно. По версии Шепилова, только спать уходили. 25 февраля, когда все было написано и отпечатано, вернулись на съезд. Тогда и был озвучен потрясший всех доклад.
Впрочем, существует несколько версий по поводу его авторства. Одна из них – доклад произнесен Хрущевым экспромтом. Как известно, Никита Сергеевич за словом в карман не лез, был большим мастером импровизации, и по речистости сопоставим разве что с последним генсеком.
В пользу этой версии говорит и то, что текст доклада, предназначенный для отправки партийным организациям, подвергся значительной редакторской и смысловой правке. Были даны ссылки на произведения Маркса, Энгельса и Ленина, а также на другие цитируемые источники, уточнены даты принятия отдельных документов. Все это, несомненно, свидетельствует об экспромтном характере доклада.
Сторонники указанной версии, восхищаясь поступком Хрущева, отдают дань и его хитроумности – усыпил бдительность соратников, произнес доклад «из головы». Однако новейшие архивные изыскания и свидетельства присутствовавших на закрытом заседании лиц подобные мнения не подтверждают.
Велика заслуга в прояснении этого вопроса известного исследователя истории пятидесятых-шестидесятых годов Н. А. Барсукова. Весной 1989 года в Центральном партийном архиве (ныне Российский центр хранения и документирования новейшей истории) он встретился и провел ряд бесед с виднейшими политическими деятелями «великого десятилетия». Благодаря Н. А. Барсукову, мы располагаем живым словом тогдашних секретаря ЦК КПСС и председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина, первого секретаря ЦК ВЛКСМ и председателя КГБ СССР В. Е. Семичастного.
Шелепин был делегатом съезда. Семичастный сидел на балконе как гость, а после избрания кандидатом в члены ЦК КПСС присутствовал на закрытом заседании.
Так вот, у обоих сложилось впечатление, что доклад был готов заранее.
– Подтверждением тому может служить тот факт, – сказал Семичастный, – что Хрущев строго придерживался текста, что случалось с ним редко. А текст подготовить за дни съезда очень трудно. Хрущев был сдержан, взволнован. От текста ни разу не отступил.
(Ну как тут не вспомнить примечания горбачевского Политбюро, которым было сопровождено обнародование текста закрытого доклада в 1989 году. В разделе, в котором говорилось о редакторской и стилистической правке перед рассылкой в партийные организации, есть и такая фраза: «…включены отступления докладчика от заранее подготовленного текста»).
Шелепин. Известно, что была драка до съезда: делать доклад – не делать. Может быть, доклад был подготовлен раньше, а на съезде только был решен вопрос о его оглашении – этого мы не знаем.
(Шелепин в ту пору был первым секретарем ЦК ВЛКСМ и «рядовым» членом ЦК КПСС. Судя по его признанию, вопрос решался в самых верхах, куда «рядовых» членов ЦК не пускали).
Барсуков. Шепилов рассказывал, что Хрущев вызвал его со съезда на второй день заседаний и засадил за написание материалов к докладу. Это, видимо, было дополнение к тому, что уже было подготовлено Поспеловым.
Шелепин. Почему я уверен, что доклад готовился заранее, потому что помогал в его подготовке Серов. Хрущев ему многим обязан, держал его до декабря 1958 года. Серов был заместителем Берии, а до этого был при Хрущеве на Украине. На совести Серова тысячи и тысячи загубленных людей. Он был непосредственным участником репрессивного выселения чеченцев, карачаевцев, ингушей, крымских татар и других. Оклеветал генерала Телегина и не одного его. Он один из инициаторов создания спецтюрем для политических заключенных. Имел в руках большую власть.
Семичастный. Хрущев очень доверял Серову – значит, их что-то связывало. Характерно, когда я пришел в КГБ, многие документы были уже уничтожены или подчищены, вытравлен текст. Это мне сказали и показали архивисты.
Шелепин. Я несколько раз говорил Хрущеву, что Серова нужно изгнать из партии, лишить боевых орденов (а награды были – орден Александра Невского, орден Суворова!), которые он получил за выселение народов в годы Великой Отечественной войны…
