Текст книги "Адамант Хенны"

Автор книги: Ник Перумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава III

АВГУСТ, 13, РАННЕЕ УТРО, СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЕ ПОДСТУПЫ К МОРДОРУ

В эту ночь горбуну по имени Санделло не спалось. Взглянув на его лицо, пожалуй, кто-нибудь мог бы сказать, что старого мечника до самого рассвета мучили кошмары. Глаза воина ввалились, окружённые синеватыми кругами. Проснувшись, он долго сидел, приходя в себя.

Позади лежал длинный путь. Впереди вздымались скалы Мордора – громадные, чёрные, грозные. Цепи хребтов закрывали от Санделло вершину Ородруина, но великая гора не дремала – над вершинами в небо уходила тонкая струйка чёрного дыма. Прищурившись, горбун несколько мгновений смотрел туда, на юго-запад, а потом его рука неожиданно потянулась к небольшому серому кошелю-зепи, что висел на поясе. Расстегнув стягивавший его ремешок, Санделло натянул перчатку и осторожно запустил пальцы внутрь.

Горбун осторожно извлёк на свет сперва тонкую чёрную цепочку, а затем – и висевшее на ней кольцо тусклого жёлтого металла. Щека Санделло дёрнулась – то ли презрительно, то ли негодующе.

– Ищи, – негромко произнёс он, давая кольцу свободно повиснуть на чёрной цепочке.

Несколько мгновений ничего не происходило, и на лице горбуна уже начало появляться выражение привычного разочарования, когда кольцо неожиданно дрогнуло и цепочка отклонилась от вертикали. Удивительный компас указывал на юг.

АВГУСТ, 13, УТРО, ЮЖНЫЕ РУБЕЖИ ХАРАДА

Если за отрядом Фолко погоня и была выслана, то впустую. Четверо спутников благополучно укрылись в зарослях на границе степи и леса. Лагерь остался на юго-востоке.

– Будем считать, что оторвались, – резюмировал Торин, обозревая окрестности.

– Оторваться-то оторвались, да только, думаю, не потому, что бегаем быстро, – усмехнулся с вершины дерева Малыш. – Гляньте-ка во-он туда!

Маленький Гном не поленился вскарабкаться повыше.

– Ну и что там? – нетерпеливо осведомился Торин.

– Влезай – и сам всё увидишь!

Приглашению Малыша немедленно последовал Фолко.

С вершины степь просматривалась далеко на юг и восток. Вот он, лагерь, вот чёрные росчерки рвов, валы и всё прочее… Скопище каких-то странных телег о шести здоровенных – в человеческий рост – колёсах каждая (это уже на пределе зрения)… выходящие из ворот лагеря колонны невольников…

– Не туда, не туда! – прошипел Малыш, удобно устроившийся в развилке пятью футами ниже. – Дальше, дальше!

Взгляд хоббита скользнул к самому горизонту. Там всё было черным-черно. Солнечные лучи оказались бессильны проникнуть сквозь плотную завесу. Дым стоял настоящей стеной, и в высоту эта стена достигала многих сотен футов, если судить по горной цепи, уходившей прямо в чёрную завесу. Возле самой земли время от времени мелькали алые и жёлтые искорки.

И кое-что ещё. Там, вблизи от стены дыма, зелень степи исчезла, погребённая под неким серым колышущимся покрывалом. Мало-помалу хоббит смог различить отдельные ручейки и реки, что неумолимо текли на северо-запад, – людские реки. Это колышущееся покрывало было исполинским войском – войском в невесть сколько сот тысяч воинов, – и оно быстро двигалось вперёд.

Не веря себе, Фолко протёр глаза. Ничего, разумеется, не изменилось. Да, пока ещё воинство довольно далеко, но не пройдёт и часа… Да нет, нет, чушь, ерунда, бессмыслица! Неужели они станут атаковать с ходу – после такого марша? Воин должен идти в бой свежим, а не вымотанным долгим переходом, да ещё по здешней полуденной жаре!

В лагере харадримов тоже заметили опасность. Бросая недокопанные рвы, отряды рабов освобождали дорогу выкатываемым телегам и немногочисленным харадским тысячам, на конях и велбудах.

Хоббит только покачал головой. Да, невольников харадримы пригнали немало… Вот только станут ли рабы воевать? И разве могут те несколько тысяч тхеремских воинов остановить всесокрушающую серую лавину, что катилась с юго-востока?

От гор на юге и до зелёной полосы лесов на севере – в надвигающемся сером море не видно ни единого разрыва. Куда там Саурону с его жалкими отрядами орков! Куда там Олмеру, что привёл на Исенскую дугу около ста тысяч! Нет. Этих, наступающих сейчас на один-единственный укреплённый лагерь тхеремцев, было больше. Гораздо больше…

«Но этого же не может быть! – крикнул сам себе Фолко. – Откуда могут взяться такие армии? Там же все должны помереть если не от голода, то от жажды!»

По пути наступления серой армады один за другим вспыхивали крошечные коробочки домов. Чёрная отвесная стена дыма тоже мало-помалу приближалась.

Гномы и Рагнур, оцепенев, смотрели на катящийся вал. Какая скала остановит его? И сколько человеческих тел лягут в основание этой скалы, прежде чем ярость наступающих разобьётся о неколебимость защитников?

– Эовин! – вырвалось у хоббита. – Она же сейчас там!

– Это наш последний шанс, – хрипло произнёс Торин. – В суматохе сражения…

– В случае чего – отобьёмся! – беззаботно подхватил Малыш. – Вот только Рагнур…

– Уж, наверное, не уступлю ловкостью тебе, коротышка! – обиделся кхандец. – Я не поверну назад, не думайте!

– Вот и хорошо. – Хоббит спешил вооружиться до зубов. – Идём же, идём, нельзя терять время!

– Будет много крови… – уронил Торин.

– Да! – с болью выкрикнул Фолко. – Но что поделать?! Постараемся хотя бы не убивать без нужды…

Маленький Гном подпрыгивал от нетерпения. Для него каждый бой по-прежнему оставался забавой…

Они бежали через равнину, почти не прячась и уповая лишь на удачу. Разумеется, они существенно опережали серую волну, но как отыскать потом Эовин, когда начнётся свалка? И вдобавок они пешие… Как увезти потом девушку из-под самого носа наступающих?

– Ну вот и всё, – очень спокойно промолвил Серый, опуская поднесённую козырьком ко лбу ладонь. – Вот и всё. Они уже тут. Право же, рождённая в Рохане, на это стоит посмотреть!

Последние дни сотник обращал все свои речи исключительно к Эовин.

Отряд Серого оказался впереди других невольничьих сотен, и наступление серой армады предстало им с холма во всей зловещей красе. В толпе раздались вопли ужаса, кто-то проклинал весь белый свет, кто-то просто падал ничком, закрывая голову руками. Разве могли выдержать такое зрелище бедные пахари и лесорубы Минхириата, никогда особо не рвавшиеся в бой?!

Эовин застыла неподвижно, закусив губу. Тёплый эфес лежал в ладони. Нет, она не опозорит роханскую кровь постыдными воплями и рыданиями! Если здесь ей суждено принять последний бой, что ж, да будет так. Пусть никто не сложит песен о её гибели, пусть её никто не оплачет (старшая сестра не в счёт; небось и приданое-то, мамой оставленное, давно уж себе прибрала)… Да, да, пусть! Она будет сражаться на этом холме так, как сражались герои Исенской дуги и Хелмского ущелья!

Тем временем харадримы оправились от неожиданности. Похоже, их не слишком пугал вид надвигающейся вражьей орды, – очевидно, они знали, с чем придётся столкнуться. Засвистели бичи; стражники в полном вооружении наводили порядок. Рабов десяток за десятком, сотня за сотней гнали к здоровенным шестиколёсным возам – очень странным возам, с высоченными крутыми бортами и громадными колёсами с толстыми ободами и спицами.

– Ого! – Серый удивлённо поднял бровь, разглядывая странные сооружения. Больше всего они напоминали поставленные на колёса деревянные коробки. Никаких признаков того, что в них должны запрягать лошадей. Кроме того, суетящиеся вокруг возов мастеровые быстро и сноровисто прикрепляли к ободам колёс длинные, сверкающие серповидные клинки, каждый длиной в три, а то и в четыре локтя. В верхней части шёл ряд узких отверстий, вроде как бойниц. Борта были обиты мокрыми шкурами.

Во взгляде Серого что-то блеснуло.

– Они совсем обезумели, – шепнул он ничего не понимавшей Эовин. – Ничего у них не выйдет. Завязнет вся эта громада…

– Внутрь! Внутрь! Все внутрь! – прервал его речь вопль полутысячника.

Сзади борт воза открывался, словно настоящие ворота. И длиной эта повозка, самое меньшее, вдвое превосходила знакомые Эовин телеги. Шириной, кстати, тоже.

На уровне груди от одного борта до другого тянулись поперечные жерди – так что можно было налегать и руками, и грудью. Над головами – дощатый потолок. Снизу боевую повозку защищали подвешенные на цепях доски – чтобы не поразили стрелой.

– Ну и придумают же!.. – Губы Серого кривились в усмешке.

– Ваше дело – катить всё это! – проорал командир-тхеремец. – Часть внизу – толкает. Часть наверху – бьёт врага стрелами и копьями!

– И всё? – спокойно осведомился Серый. – А как тут поворачивать?

Оказалось, что поворотной сделана передняя ось…

– За мной. – Серый первым шагнул внутрь.

Наверху и в самом деле нашлись луки, копья, топоры на длинных рукоятках и очень много стрел. Всей сотни Серого хватило лишь на четыре боевые повозки.

– Не отставай, – бросил он Эовин, расставляя своих людей по местам и ободряя павших духом. Девушка заметила, что вокруг себя сотник собрал самых сильных и крепких. И ещё – она, Эовин, была единственной девушкой, попавшей в одну команду с Серым.

– Там, внизу, – орал снаружи тхеремский глашатай, – ваша свобода! Все, кто вернётся в лагерь, – станут свободными и полноправными тхеремцами! Все, кто струсит и побежит, – будут преданы лютой смерти! Выбирайте сами: свобода или шакалья яма!

Вдоль длинной гряды холмов выстроилась нескончаемая шеренга боевых повозок. Все тхеремцы остались во второй линии. Началось ожидание…

– А может… – тихонько шепнула Эовин Серому, – может, всех харадримов… их же стрелами… да и бежать?

– Нет. – Серый даже не повернул головы. – Те, кто будет думать о спасении, – погибнут.

– Но почему… – начала было Эовин, и тут оказалось, что схожие мысли приходят в дурные головы одновременно.

С одной из повозок в харадримов густо полетели стрелы. Воз заскрипел и тронулся с места, направляясь прямо к группе харадских всадников. Двое или трое из них упали под стрелами – но оказалось, что тхеремские воители хорошо подготовились к подобным неожиданностям. Прямо под ноги невольникам полетели утыканные гвоздями доски – и не одна, а десятки. В мгновение ока мятежники оказались в колючем кольце. Крики и вопли наступавших с разбегу на гвозди… проклятия… и повозка остановилась. Затем началось самое страшное.

Подступиться к возу было невозможно, и вперёд выдвинулись харадские пращники, заложив вместо камней в ременные петли какие-то дымящиеся глиняные горшочки. Летели эти штуки недалеко и медленно, однако, разбиваясь о доски, вспыхивали чадящим ярко-рыжим пламенем.

Эовин вскрикнула от ужаса.

Воз запылал как-то сразу весь, от колёс до крыши, струи жидкого огня текли по сырым шкурам; воздух наполнило непереносимое зловоние. Дикий предсмертный вой рвался из рдяного нутра; людям осталось жить несколько мгновений, их прикончит даже не огонь – но едкий чёрный дым…

Остальные невольники, все, сколько их было, окаменев, смотрели на жуткое зрелище. Да, харадримы шутить не умели.

Крики стихли. Слышался только треск пламени. Девушка покосилась на Серого: сотник стоял, скрестив на груди руки, и молча взирал на пожарище. На лице его застыло странное выражение – словно он уже видел нечто подобное… нечто очень похожее… и тогда ему тоже было очень больно…

– Смотри-ка, запалили зачем-то? – удивился Маленький Гном при виде взвившегося впереди пламени.

Друзья ненадолго остановились перевести дух. Всё-таки сейчас предстояла нешуточная схватка, и лучше поберечь силы.

– Запалили и ладно, – махнул рукой Торин, – лишь бы нам это помогло.

– Едва ли, – с некоторым унынием отметил Фолко. – Сам видишь, невольников-то внутрь этих дурацких штуковин загнали! Знать бы ещё зачем… Что же теперь – заглядывать в каждый такой воз и осведомляться: прошу прощения, судари мои, а нет ли здесь некой Эовин Роханской?

– Надо будет – заглянем, – посулил Малыш.

Им предстоял последний бросок. Но – по совершенно гладкой и ровной, как стол, луговине. Впереди торчало одно-единственное дерево – и на его ветвях уже обосновалась целая стая голошеих стервятников – пожирателей падали…

– То-то будет им поживы, – мрачно заметил Маленький Гном. – Ну, так что теперь? Встанем во весь рост – и вперёд?..

– Вперёд, вперёд… Э, похоже, харадримы на том костре человечину жарят! – Торин сжал кулаки.

– Эовин там нет! – вырвалось у Фолко.

– Но есть другие, ничуть не хуже, – сурово молвил Торин. Фолко лишь тяжко вздохнул и скрипнул зубами. На сердце было черным-черно, и он как-то даже невольно начинал забывать о том, что они и сами очень даже могут не вернуться из этого боя, выдержав сперва атаку тхеремцев, а потом наверняка – той таинственной серой армады, что надвигалась с юго-востока. Неужто и в самом деле перьерукие?..

– Если в открытую – то пойдём, а не побежим. – Торин лишний раз тронул топор – легко ли вынимается? – Побежим если – даже последний глупец поймёт, что дело неладно. А так… может, и проскочим…

– Безумие, чистое безумие… – пробормотал Фолко, не сводя глаз с пылающего воза. – Пожалуй, побезумнее даже, чем тогда, с Олмером… у Болотного замка…

– Если что – погодите в драку лезть, я сперва с ними поговорю, – торопливо бросил Рагнур. – Наплету им что-нибудь… мы, мол, наёмники из Умбара, желаем сражаться вместе с вами… Хорошо? За железо схватиться всегда успеем…

Солнце меж тем поднималось всё выше и выше – и, словно завидуя дневному светилу, в злобной гордыне тщась потягаться с ним, росла на горизонте дымная стена. Вражье войско было уже неподалеку. Только теперь Фолко вдруг подумал, что, наверное, для Великого Орлангура битвы людей и впрямь кажутся очень красивым зрелищем. Могучий, все сметающий серый вал человеческих тел, неведомыми силами согнанный к поспешно возводимой тхеремцами запруде; длинная вереница высоких повозок со сверкающими сталью косами на ободах (о подобных боевых колесницах хоббиту доводилось и слышать, и читать в Гондоре и Эдорасе); строй верховых харадримов, на конях и велбудах, в блистающих бронях, в алых и золотых одеяниях; зелень степи – хотя ей давным-давно полагалось быть иссушенной дожелта; голубизна небес; чернота вздыбившегося дыма. Пожалуй, впервые в жизни хоббит смотрел на разворачивающуюся перед ним драму чуть со стороны, взглядом хоббита, а не воина, отличающегося от людей только ростом да густой растительностью на ногах. Это было грандиозно. Страшно. Завораживающе. Гибельно. Разумом Фолко понимал, что совсем-совсем скоро захватывающая картина, что могла тешить взоры холодного, стоящего вне Добра и Зла Золотого Дракона, исчезнет, сгинет, развеется, подобно утреннему туману под ветром. Развеется, едва лишь силы сшибутся. К трём основным цветам картины добавится четвёртый – алый, цвет крови. А она, похоже, разольётся здесь настоящим половодьем.

Невольно хоббит вспомнил незабываемую атаку хирда в самой первой, победоносной битве с воинством Олмера на полпути между Аннуминасом и Форностом, вспомнил цветное лоскутное одеяло, бессильно повалившееся под ноги наступающим подземным копейщикам. Это случится и здесь… только теперь серая волна перьеруких захлестнёт и похоронит под собой разряженные харадские тысячи. И ничего тут уже не поделаешь. Четверым не остановить такое воинство. Успеть бы Эовин спасти – а там как Дьюрин рассудит, по присловью гномов…

Четверо воинов шли через поле – прямо к линиям харадского войска. Время рассчитано точно: сражение вот-вот должно начаться – и тхеремцам станет просто не до них. Но как подать о себе весть Эовин?..

Цилиндрик, запечатанный алым сургучом!.. Детская забава, огненная потеха из тех, что так любят мирные по природе своей хоббиты!.. Авантюра, безумный риск – а что ещё оставалось делать?

Рука хоббита уже сжала тёплое дерево, пальцы уже тянули витой шнурок – когда в харадских рядах грянули боевые рога и все до единой повозки, быстро набирая ход, устремились вниз.

Широко раскрыв глаза, забыв и о сабле, и о луке, Эовин смотрела вперёд, не в силах отвести взор. Там, от края и до края земли, от гор до леса, развёртывалось покрывало из сотен тысяч живых существ. За их спиной был только дым. Казалось, он порождает их, своих бесчисленных слуг и рабов, и они, послушные злой воле этого облака, идут и идут вперёд – чтобы убивать и быть убитыми. Передовые отряды подошли уже достаточно близко; можно было различить отдельных воинов, в лёгком вооружении, с короткими дротиками или топорами. Шлемов, щитов, кольчуг Эовин не видела.

Чувствительный тычок в плечо заставил девушку прийти в себя. Прищурившись, Серый пристально глядел на неё – и от одного этого взгляда из головы Эовин разом вылетел весь страх. Их повозка, набирая ход, катилась вниз по длинному, пологому склону, прямо навстречу атакующим. Внизу, под дощатым настилом, слышался мерный топот ног. Сверкали, сливаясь в гибельный круг, острые косы на ободах колёс. Воины Серого были уже готовы к бою. Наложены стрелы, выставлены копья…

Справа и слева от повозки Эовин катились вниз десятки других возов. Их длинная цепь растянулась больше чем на лигу – и всё же крылья вражеского войска могли беспрепятственно окружать боевые возы невольников.

– Первый удар ничего не решит, – спокойно заметил Серый. Сотник замер в своей излюбленной позе – руки скрещены на груди – и невозмутимо взирал на быстро приближавшиеся вражеские цепи.

Перьерукие наступали без всякого строя, подбадривая себя визгливыми боевыми кликами. Казалось, вид надвигавшихся повозок ничуть не смутил врагов Великого Тхерема. Воины других народов, быть может, попытались бы расступиться, пропустить набравшие ход, щетинящиеся сталью повозки; а перьерукие словно бы ничего не замечали. Даже напротив – казалось, сверкание кос на ободах только притягивает их.

– Готовься! – коротко приказал Серый. Невольники подняли луки и копья. Эовин же внезапно оробела – ей впервые в жизни предстояло вступить в бой с теми, кто не сделал ничего плохого ни ей, ни её народу. Убивать этих несчастных – за что? Несмотря на свои неполные пятнадцать, Эовин уже довелось видеть смерть и страдания; и, хотя девочки в роханских степях взрослеют быстро и учатся сражаться наравне с мальчишками, первой выпустить стрелу в наступающих Эовин не могла.

Серый, похоже, понял её колебания.

– Либо убьёшь ты – либо убьют тебя. – Он жёстко взглянул в глаза Эовин. – Выбирай, но только не медли!

Перьерукие воины оказались совсем рядом. Разумеется, никаких перьев на руках у них не оказалось: как говорил Вингетор, перья служили отличительным признаком аристократии. Эовин увидала совершенно обычных людей, худощавых, высокорослых, с вытянутыми длинными лицами, смуглокожих. На голове каждый из них носил плюмаж из перьев.

Свистнула первая стрела, выпущенная кем-то из перьеруких. Тхеремцы поскупились на доспехи, невольников прикрывали только борта повозки; то и дело приходилось кланяться шелестящей смерти. К ногам Эовин на излёте упала стрела – грубое древко, кое-как укреплённое оперение, наконечник из кости… Такими баловались роханские подростки, получив первый в своей жизни доспех из толстой бычьей кожи. «Эх, будь у меня кольчуга!.. Пусть не такая, как у мастера Холбутлы, пусть самая обыкновенная!..»

– Стреляй! – гаркнул Серый. До вражеских рядов оставалось совсем немного. Повозка набрала ход, бешено крутились косы, готовые врубиться в незащищённую плоть.

Остальные невольники дружно отпустили тетивы, торопясь набросить новые стрелы. Промахнуться было невозможно – настолько плотными оказались ряды наступавших. Эовин неуверенно подняла лук… и внезапно обжёгшая левое плечо боль заставила её – от неожиданности – пустить первую стрелу.

Навсегда оставшийся безымянным воин перьеруких схватился за пробитую грудь и рухнул.

Несколько мгновений спустя повозка врезалась в толпу.

Первое, что услышала Эовин, – тупой жуткий хряск. Хряск, через секунду потонувший в истошных предсмертных воплях. Давя, рубя и калеча, повозка прокладывала дорогу через людское море, и борта её сверху донизу мгновенно окрасились алым.

Эовин выпустила лишь одну-единственную стрелу. И замерла от ужаса, не в силах смотреть и не в силах отвернуться. Девушка застыла, глядя, с какой лёгкостью резали человеческую плоть громадные косы, как пронзали перьеруких длинные копья, рубили тяжёлые топоры и пробивали стрелы. Вместо того чтобы расступиться перед чудовищем, воины перьерукого племени бросились на него со всех сторон. Эовин видела их лица – на них не осталось ничего человеческого. Это были даже не звери, нет… словно какая-то Сила выпила до дна у несчастных души, бросив после этого на убой. Они словно бы забыли о том, что жизнь даётся один раз, что побеждать врага надо так, чтобы не погибнуть самому, что умирать без толку проще всего… Они лезли на повозку со всех сторон, словно пытались остановить её голыми руками. Топорики пытались рубить потемневшие от крови серпы – бесполезно, тхеремские железоделы славились по всему Средиземью; сами воины бросались под колеса, тщась уцепиться за торчащие копейные навершия и взобраться наверх – лишь для того, чтобы им раскроили головы длинные топоры воинов Серого.

Сам сотник не притронулся ни к копью, ни к луку. Не обращая внимания на кипящую вокруг жуткую бойню, на взлетавшие брызги крови, он смотрел по сторонам, отдавая команды. Самое опасное – застрять в грудах мёртвых тел, потерять ход и остановиться. Тогда участь всей команды Серого предрешена. Прежде чем иссякнут силы у тех, что толкали повозку вперёд, Серому надо было или выйти из боя, или найти такое место, где они смогли бы продержаться…

Эовин обернулась. Там, на гребне всхолмья, неподвижно стояли конные тысячи Великого Тхерема. Стояли, безучастно наблюдая за бойней. Они могли не беспокоиться – ни один из воинов вражеской армады не прошёл дальше линии боевых повозок. Не потому, что невозможно было проскочить, – а потому, что никто из перьеруких не уклонился от боя.

Склон кончился, возы замедляли ход. Каждый из них напоминал сейчас медведя, со всех сторон облепленного свирепыми псами. Борта походили на шкуру встопорщившегося ежа от множества воткнувшихся дротиков; лезвия вязли в кровавом месиве из мяса и костей.

Спереди и сзади, где не было смертоносных кос, кипела особенно жестокая схватка. Перьерукие выстраивали живые пирамиды, пытаясь вскарабкаться наверх; наконечники копий увязали в насаженных на них трупах. Стальные резаки рассекали пытавшихся грудью остановить повозку, но на место павших вставали всё новые и новые. Это казалось невозможным, но это было именно так. Воз Серого оставлял за собой широкую дорогу, вымощенную мёртвыми телами; наверное, воины иных народов остановились бы, попытавшись справиться с врагом как-то иначе, но – не перьерукие. С непонятным безумством они лезли и лезли на верную смерть.

Оцарапанное стрелой плечо Эовин кровоточило, но девушка даже не чувствовала боли. Развернувшееся избиение было страшным, неестественным и чудовищным, и юная роханка с трудом удерживалась, чтобы не упасть без чувств. Невольники из сотни Серого отлично справлялись без неё. Крепость на колёсах прокладывала себе путь сквозь толщу вражеских отрядов и теперь уже вся, без остатка, была залита горячей человеческой кровью.

Соседние возы, следуя примеру Серого, пробивались всё глубже и глубже в ряды перьеруких, которым успех сопутствовал лишь однажды. Эовин видела, как, возведя целую баррикаду из мёртвых тел, перьерукие взобрались по передку воза, и вскоре через борта полетели разодранные на куски тела рабов…

– Смотришь? – спокойно осведомился Серый у Эовин. Сотник оставался каменно, неправдоподобно спокойным; казалось, он всё знает наперед. – Смотри-смотри. Полезно… Эй, вы, а теперь давайте-ка прямо!..

Лавируя, подаваясь то назад, то вперёд, повозка пробивалась всё дальше и дальше, навстречу стене дыма. Ряды перьеруких казались бесконечными; места убитых тотчас занимали новые. И у невольников начало иссякать мужество.

– Всё напрасно! – Звероподобный детина, только что зарубивший очередного врага, внезапно отбросил алебарду, плюхнулся на задницу и в голос зарыдал, уткнувшись бородатой физиономией в ладони. – Всё это зря-а-а…

– А ну, вставай! – неожиданно для самой себя, крикнула на него Эовин. – Стыдись, трус! И смотри!

Она вновь растянула лук, пустив стрелу в упор. Перьерукий, что карабкался вверх с зажатым в зубах ножом, молча опрокинулся вниз, и коса враз располосовала его тело надвое.

– Молодец! – услыхала она одобрительный возглас Серого. – Давай дальше!

За первой стрелой последовала вторая, третья, четвёртая… Промахнуться в такой толчее не смог бы даже слепой. Пронзённые стрелами Эовин, враги падали один за другим. Бездоспешные, почти беззащитные… Они размахивали топорами, швыряли дротики – но Эовин словно хранили иные, Высшие Силы. Юная роханка отвечала, в очередной раз отпустив тетиву, – и счёт убитым возрастал ещё на одного.

– Теперь держи прямо! – отдал Серый очередное распоряжение. Здесь вновь начинался пологий склон; если взять чуть влево, то можно было пробиться к смутно темнеющему вдали лесу. Остальные повозки, ведомые не столь опытными командирами (хотя где и как мог Серый набраться такого опыта?) сильно отстали.

Только теперь Эовин увидела, что войско перьеруких не беспредельно. Ряды воинов в серых накидках с плюмажами редели; стала видна вытоптанная, истерзанная земля. А впереди, в нескольких лигах от повозки, вздымалась в небо исполинская чёрная стена. Вдоль её нижнего края сновали мелкие языки пламени.

– Что это?! – воскликнула Эовин.

– Это горит сама земля! – крикнул в ответ Серый. Сотник сильно наклонился вперёд, всматриваясь.

– Как так?!

– Не знаю; похоже, какое-то чародейство!

Невольники, все, как один, взвыли:

– Поворачиваем! Поворачиваем!

– Нет! – зарычал Серый, точно старый вожак на ощетинившуюся от страха стаю. – Вперёд! Спасение – только там!

– Но…

– Никаких «но»! Оглянитесь и посмотрите сами – только не останавливайтесь, рубите, рубите, пока нас не разорвали на куски!

Эовин оглянулась. И верно – мало-помалу, ценой неимоверных потерь перьерукие останавливали одну боевую повозку за другой. Сильные в движении, возы, остановившись, рано или поздно не выдерживали натиска. И тогда волна смуглых, едва прикрытых серыми накидками воинов с ликующими криками врывалась внутрь… победные кличи мешались с предсмертными воплями ужаса и жалкими, бесполезными мольбами о пощаде…

Разговоры тотчас оборвались.

– Эй, внизу! Поднажмём! Осталось уже немного!

Граница дыма тоже не стояла на месте. Она приближалась, и притом довольно быстро. В щели между землёй и нижним краем непроглядной тучи бушевал огонь. Девушка уже могла различить рвущиеся вверх клубы, ярко-рыжие, перевитые чёрными струями дыма… Эовин затрясло от страха. «Это же верная смерть!» – вопило всё внутри её. Но Серый, нимало не смущаясь, вёл утлый деревянный корабль всё дальше и дальше, вниз под уклон, навстречу огненному валу. Воины перьеруких по-прежнему валились снопами под колёса, падали под ударами топоров, катились вниз, пронзённые копьями…

Но уже сдавали те, кто толкал повозку там, внизу. Скрепя сердце Серый отправил вниз полдюжины бойцов покрепче; Эовин пришлось сражаться за троих. Закинув лук за спину, она выхватила припрятанную саблю. Первая же голова, показавшаяся над бортом повозки, слетела с плеч – Эовин и сама не знала, что в силах нанести такой выверенный удар – чётко, с оттягом… Её обрызгало горячей кровью; а на смену убитому врагу уже лезли двое новых…

Тут уж настала пора взяться за дело самому сотнику. Эовин не разглядела его замаха – только застонал рассекаемый воздух. Широкий топор на длинной рукояти разом снёс головы двоим перьеруким, что на беду свою одновременно вскарабкались на борт…

«Он не человек, – внезапно с трепетом подумала девушка. – Человек не в силах так ударить. Только… только богатырь вроде Хамы… А Серый… на вид-то… не больно силён…»

Сотник в несколько секунд очистил борта от прилепившихся врагов. Невольники внизу поднавалились, крякнули, ухнули – и вырвали завязший было воз из завала изрубленных тел.

Огонь ярился уже совсем близко; Эовин всем телом ощущала горячее, злое дыхание пламени. Казалось, там, впереди, горит сама земля и жадный огонь не успокоится, пока не сгрызёт под собой всё-всё, добравшись до каменных Костей Земли, крепче которых ничего нет в целом свете…

Рабы падали на доски настила с жалобными воплями, бросая оружие и закрывая головы руками. Казалось, их сотник обезумел, направляя уже почти прорвавшуюся сквозь вражеские ряды повозку на верную гибель. Вскоре продолжала отбиваться одна только Эовин, вся забрызганная чужой кровью, точно древнее божество войны.

Перьерукие не осмелились приближаться к пламенной стене. С хриплым разочарованным воем они раздались в стороны; путь был открыт.

Пламя торжествующе гудело, свиваясь в тугие смерчи. И прежде чем рухнуть ничком, прячась за высокими бортами, Эовин бросила последний взгляд назад: там, далеко позади, неспешно тронулась с холмов харадская конница. Единой катящейся волны перьеруких более не существовало; посреди усеянной тысячами и тысячами трупов равнины уцелевшие с ожесточением добивали невольников в их боевых повозках. Харадские командиры правильно выбрали время удара. Ни раньше, ни позже их сотни не смогли бы сделать большего…

Жар опалял лицо, девушке казалось, что на ней вот-вот вспыхнет одежда.

– Голову накрой! – услыхала она свирепый рык Серого. Сотник, единственный из всех, остался стоять, словно пламя не могло причинить ему вреда.

В следующий миг повозка ворвалась в огонь.

В жизни своей Фолко не видел ничего страшнее.

Он прошёл через множество битв, познал чёрное отчаяние на башнях обречённой крепости Кэрдана, когда казалось, что рушится весь мир. Изведал смертную горечь – после поражения на Исенской дуге, когда под ноги воинства Олмера легло тридцать тысяч роханских храбрецов. Он дрался с призраками и нежитью, стоял лицом к лицу с самой Ночной хозяйкой, чувствуя, как злобное чародейство высасывает из него жизнь. Десять лет жизнь трепала его, как могла; десять лет он мерил шагами всё великое Средиземье от Вод Пробуждения на Восходе до Синих Гор на Закате, сражаясь под знамёнами Рохана, Беорнингов, Гондора, Эсгарота, родной Хоббитании, – но никогда ему не было настолько страшно, как в тот день.

Укрывшись за стеной брошенного харадского лагеря и чувствуя, как неведомая прежде томительная боль разрывает сердце, Фолко Брендибэк видел, как катились вниз по склону боевые повозки харадримов. Не требовалось много ума, чтобы понять их замысел. То, что на первый взгляд казалось безумством, на деле было хорошо продуманным планом. Перьерукие набросились на повозки, точно голодные псы на добычу, напрочь позабыв обо всём.

С замиранием сердца, чувствуя, что дыхание его вот-вот готово прерваться, Фолко следил, как множество боевых повозок всё глубже и глубже погружалось в рыхлую, неисчислимую массу воинства перьеруких. За каждой из повозок оставался широкий кровавый след – настоящие курганы изрубленных и раздавленных тел. Только что это мёртвое мясо было живой плотью живых людей, невесть зачем ринувшихся навстречу собственной гибели… Фолко не чувствовал к ним ненависти, напротив – неожиданно для самого себя ощутил, что жалеет их. Тысячи и тысячи расставались с жизнями там, внизу, – расставались невесть зачем и непонятно ради чего. Они уже никогда не вернутся к семьям, их очаги остынут, а сыновья станут копить силы и раздувать в собственных душах жажду мести.