Текст книги "Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

В обед нас всех позвали на митинг. Я помнил – 23 июня они шли повсеместно, на всех заводах, во всех учреждениях.

Зала в небольшом и старом здании института не было, мы все собрались в фойе у входа; оно заполнилось до отказа. Научные сотрудники, инженеры, лаборанты, рабочие мастерских, бухгалтерия, хозяйственная часть. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, и по большей части молчали.

– Добровольцев сегодня записывать будут? – спросил где-то за моей спиной молодой голос.

– Куда тебя записывать, у тебя очки минус шесть, – буркнул кто-то из рабочих.

– Сахар уже по два кило в руки дают, – услыхал я краем уха двух бухгалтерш. – Я утром заходила, очередь до угла.

– Бросьте вы, – отозвался старик из мастерских. – Неделю, другую – и немца назад погонят. Не впервой ведь.

К лестнице вынесли длинный стол, накрыли алым сукном; появились директор, его замы, другое начальство.

Директор начал речь, и оказалась она именно такой, что я ожидал, о чём не раз читал в книгах, видел в кино.

Звучали знакомые слова – о вероломном нападении германского фашизма, о героической борьбе и сплочённости советского народа, о верности делу партии Ленина – Сталина…

Потом выступал секретарь парторганизации, за ним председатель месткома, и напоследок – инструктор из райкома партии.

Все говорили правильные вещи, которые я знал почти наизусть.

Люди слушали, аплодировали, но…

Что-то было не так. Все эти фразы казались затёртыми и общими, словно и не касающимися всех и каждого здесь, в небольшом нашем институте.

Когда директор спросил, есть ли желающие выступить, зал привычно замолчал.

Я ждал именно этого.

Докладная лежала у директора, но любую бумагу можно было отложить, переписать и «потерять» между папками. Нужно было, чтобы весь институт услышал простую вещь – старое оборудование теперь вовсе не хлам, а резерв военного времени. Тогда снять автоклавы тихо и незаметно уже не получится.

И ещё одно. Если в институте есть человек, который смотрит не на оборудование, а на реакции людей… после выступления он сам подойдёт ко мне. Лучше чтобы наш разговор состоялся сразу и при всех, после правильных слов, чем потом по чужой докладной в душном кабинете.

Я поднялся сам, не поднимая руки, не спрашивая разрешения. Просто встал и пошёл к импровизированной трибуне.

Лебедев, стоявший у стены, резко поднял голову и одними губами сказал:

– Саша, сядь.

Секретарь парторганизации нахмурился, директор чуть подался вперёд, будто хотел спросить, кто мне дал слово. Но я уже шёл.

На меня оглядывались. Ленка Крылова так и вовсе не отрывала глаз. Кажется, она удивилась даже больше, чем я ожидал; видать, молодой Шереметьев раньше предпочитал не высовываться. Неудивительно, учитывая, что устроился я в институт совсем недавно.

– Товарищи, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Мне кажется, что мы сейчас немного недооцениваем значение нашей работы.

Вокруг сделалось совсем тихо.

– Кто-то наверняка думает – что может сделать наш институт, когда на фронте бьётся наша Красная Армия?.. Но для того, чтобы она могла воевать, должны работать заводы, электростанции, железные дороги и научные институты. Наш может показаться не самым важным предприятием. Мы не выпускаем танки, не делаем снаряды…

В толпе кто-то согласно кивал, кто-то хмурился.

– Но война требует не только оружия, – продолжал я. – Нужны медикаменты, бинты для раненых, спирт для обеззараживания. Требуется масса химической продукции и ещё множество всего, сейчас и не перечислить. Ни армия, ни остальная промышленность зачастую не могут ни воевать, ни работать без очень простых вещей.

Стоявший в самом первом ряду Капитон Иванович быстро и часто закивал.

– И потому мы обязаны сейчас пуще глаза беречь и сохранять всё оборудование, что может понадобиться нашей Родине. Сегодня утром мы едва не потеряли три действующих автоклава только потому, что ждали новые. Новые придут – прекрасно. Поставим, примем, запустим. Но пока они не под парами, старое оборудование должно оставаться рабочим, готовым к делу. Даже если оно покажется кому-то устаревшим – особенно сейчас, когда новое существует для нас только в накладных да в обещаниях.

По рядам прошёл лёгкий шум, люди переглядывались – об остановленном демонтаже автоклавов, похоже, знал уже весь институт.

– Война только началась. Мы непременно победим, но пока ещё не знаем, какие задачи поставит нам партия через месяц, через два или через полгода. Поэтому каждая исправная установка, каждый автоклав, каждый насос, каждый котёл могут оказаться важнее, чем нам кажется сегодня.

Я закончил. Постоял немного, окидывая взглядом собравшихся; кто-то явно недоумевал, кто-то, похоже, соглашался.

– Красиво говорите, товарищ Шереметьев. Только словами на войне-то никого не одолеешь.

Надвинув засаленную кепку, сунув руки в карманы комбинезона, на меня смотрел старый мастер, память услужливо подсказала – Ступин, Макар Егорович, золотые руки, но на язык остёр.

– Ни словами, ни автоклавами. Штыком да пулей – это да, как мы беляков в Гражданскую. А работать усердно ты нас не понукай, молод ещё. Для Родины нашей и без твоих указаний постараемся. Яйца курицу не учат.

В толпе одобрительно загудели. Не все, но многие. Я кивнул. Это службишка, не служба. Как на такое отвечать, мы знаем.

– Верно говорите, Макар Егорович. Вас мне учить и впрямь не надо, вы ещё в Гражданскую воевали, а меня тогда и на свете не было.

Люди слушали.

– И про штык с пулей тоже верно. Только штык кто-то из стали сделать должен, патрон кто-то снарядить. Паровоз отремонтировать. А раненого – перевязать да вылечить. Инструмент спиртом протереть – ну, или внутрь чуть-чуть, для сугреву, – по фойе прокатился смешок, но быстро стих. Я помолчал и добавил уже серьёзнее: – На войне каждый своё дело делать будет. Красноармеец – на фронте воевать. Рабочий – в тылу работать. Учёный – думать, как армии помочь. Мне кажется, сейчас самое опасное – решить, будто наше дело маленькое и ничего от нас не зависит. Мол, подумаешь, автоклавы!..

Ступин хмыкнул, уже без прежнего задора.

– Так что никого учить не собираюсь, Макар Егорович. Просто предлагаю считать, что наш институт тоже находится на своём участке фронта.

Ступин медленно вытащил руки из карманов.

– Ладно, молодой, поглядим, как ты сам работать будешь.

– Поглядим, – согласился я. – Работы всем хватит.

Я направился к своему месту, и люди вдруг расступились. Аплодировать начали не сразу. Сперва один человек, потом присоединились ещё несколько. Часть людей промолчала. Ступин не хлопал вовсе – отвернулся и что-то сказал соседу.

Но главное уже произошло. Теперь про автоклавы, старое оборудование и военный резерв услышал весь институт. Я вернулся на место и наконец позволил себе выдохнуть. Первый ход получился. Слишком громкий, между прочим, и оставалось понять, кто именно в институте следит за такими громкими ходами.

И тут я почувствовал чей-то внимательный взгляд – не враждебный, не дружелюбный, но именно что внимательный и оценивающий.

Так обычно смотрят на человека, которого впервые заметили по-настоящему.

С краю за столом вместе с директором сидел незнакомый мне мужчина лет сорока, невысокий и широкоплечий, в неприметном тёмно-сером костюме.

И сам мужчина этот был подстать – совершенно неприметный.

Он не аплодировал, только внимательно наблюдал. Потом достал блокнот, карандаш в его пальцах побежал по бумаге.

Писал он недолго, наверное, лишь пару строчек.

Тогда я ещё не знал, что зовут его Климом.

Собрание едва закончилось, а я уже ощутил, как изменилась атмосфера – неуловимо, но изменилась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то пожал руку; я же собрался уже поймать Ленку и идти с ней снова к каталогу, но возле лестницы меня остановил тот самый мужчина в тёмно-сером костюме.

Он возник передо мной без всякой поспешности, но с идеальной точностью.

– Товарищ Шереметьев?

Голос у него был низкий, спокойный, даже немного усталый.

– Да, – я оглядел незнакомца, уже догадываясь, что за организацию он тут представляет.

– Клим Петельников.

Он не назвал ни отчества, ни должности, и это само по себе было неприятно.

Я спокойно пожал протянутую руку.

Ладонь оказалась крепкой, сухой, пожатие крепким, но без показной силы.

– Хорошо выступили, – сказал Клим.

– Спасибо.

– Убедительно получилось, товарищ Шереметьев. Александр, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Рад, что слова мои вам понравились.

Клим чуть улыбнулся.

– Не любите похвалы?

– Просто не привык.

– Это заметно.

Он говорил негромко, и вроде бы ничего особенного в этом разговоре не было; обмен обыденными на первый взгляд фразами. Обычный человек после митинга остановил молодого сотрудника – сказать пару слов, быть может, и впрямь похвалить. Но я уже понимал, что ошибиться здесь нельзя.

– Вы, товарищ Шереметьев, давно в институте?

– Недавно, месяц всего. Из техникума, по распределению.

– И вы, Александр, у нас химик-технолог?

– Да, – я пожал плечами. – Тут что-то не так?

– Не то чтобы не так, просто говорите, словно уже лет десять хозяйством заведуете.

Я смотрел ему прямо в глаза, твёрдо и без тени сомнения.

– Нас в техникуме хорошо учили, и здесь я времени не терял, не прохлаждался.

– Несомненно, – он вновь улыбнулся, но взгляд оставался острым, внимательным, оценивающим. – И всё же интересно. От молодого человека ваших лет в первые дни войны естественно ждать заявления о добровольцах, о фронте, о ненависти к врагу. А вы с утра останавливаете демонтаж оборудования, потом говорите перед всем институтом о срыве поставок, госпиталях, спирте и стерилизации.

– Я говорил о сохранении действующих мощностей.

– Вы упомянули, что новое оборудование может задержаться.

– Может.

– Почему?

– Потому что оно не здесь.

– Откуда должно прийти?

– Из Минска, насколько я помню слова Капитона Ивановича.

Клим чуть прищурился.

– И вас именно это встревожило?

– Меня встревожило, что старое оборудование уже снимают, а новое ещё не принято и не запущено, – я раскладывал по полочкам свою логику.

– Вы понимаете, товарищ Шереметьев, что разговоры о возможных срывах, задержках и нехватке оборудования в первый день войны могут быть истолкованы как распространение панических настроений?

– Понимаю. Поэтому и говорю не в коридоре, а письменно и по делу. Докладная уже на столе директора лежит.

Клим помолчал, словно проверяя, начну ли я оправдываться.

– Тогда объясните, откуда у вас такая уверенность.

– Уверенности нет, – сказал я. – Но есть расчёт: готовыми надо быть к любому стечению обстоятельств.

– Поясните, – потребовал Клим.

– Если новое оборудование придёт вовремя, мы только потеряем разве что пару дней, да будем выглядеть перестраховщиками. Но лучше уж мы перестрахуемся, потому что если поставки не будет, а старые автоклавы мы уже сдадим на слом, эффективность работы нашей сильно упадёт. Едва ли мы можем себе это позволить в военное время.

Клим молчал, и я пошёл в атаку по всему фронту.

– То же самое с остальным. Если госпиталям хватит стерильных материалов и гидролизного спирта, прекрасно. Если не хватит, поздно будет вспоминать, что у нас стояли рабочие автоклавы, пока кто-то не сдал их во вторцветмет.

– Сильные выражения, – заметил Клим, зачем-то извлекая блокнот из кармана.

– Зато точные, – отрезал я.

– Вы всегда так говорите с незнакомыми людьми?

– Нет.

– А сейчас почему?

– Потому что вы спрашиваете не из праздного любопытства.

Он чуть наклонил голову, словно оценивая этот мой ответ.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, но потом Клим кивнул, убирая блокнот во внутренний карман пиджака.

– Ладно, товарищ Шереметьев. Работайте.

Клим снова едва заметно улыбнулся и раскрыл передо мной красную книжечку.

– Это чтобы у вас сомнений не было, товарищ Шереметьев.

Ну разумеется. Старший лейтенант госбезопасности.

– Нервный день у всех сегодня, – заметил он как бы между прочим.

– И не говорите, – сухо сказал я.

– Советую вам, Александр Сергеевич, запомнить как следует: все предложения по снабжению, оборудованию, госпиталям и прочим военным нуждам – через директора и письменно. Самодеятельность сейчас может быть полезной, а может оказаться и весьма вредной. Граница тонкая.

Он сделал короткую паузу.

– Мы с вами ещё побеседуем.

Глава 4

Я смотрел ему вслед и понимал – первый контакт состоялся. Это было хорошо.

Плохо было то, что теперь за мной будут смотреть в оба.

А значит, следующий шаг должен быть оформлен безупречно.

Митинг закончился, но работать после него никто толком уже не мог, какая уж тут работа!.. Всё из рук валится.

Я собрался было вернуться к Ленкиному каталогу, но у лестницы меня перехватил мой непосредственный начальник – заведующий лабораторией Алексей Николаевич Лебедев. Выглядел он очень озабоченным.

– Александр, вы куда?

Ал-Эн, как мы его звали, мужиком был хорошим, и, скорее всего, скоро мне понадобится, поэтому я ответил честно.

– К Крыловой, Ал-Эн. Каталог культур посмотреть.

Лебедев покосился в сторону директорской приёмной, куда только что ушёл Клим Петельников.

– Заварили вы кашу, Александр, – он вздохнул. – После такого выступления умные люди идут к себе в лабораторию, садятся за стол и тихо пишут ровно то, что им поручено.

– Алексей Николаевич, если я сейчас сяду тихо, автоклавы так и останутся стоять пустыми железками. Так что мне нужен каталог.

– Зачем же?

– Чтобы понять, какие культуры живы, а какие только числятся, и что можно быстро поднять в работу.

Лебедев нахмурился.

– Вы уже решили поднимать культуры, я так понимаю?

– Я решил проверить, что у нас есть на самом деле в наличии.

Завлаб молчал несколько секунд, потом только пожал плечами.

– Хорошо. Только ничего не надо пересевать без моего разрешения. И, Александр…

– Да?

– Если вас снова спросят, чья это инициатива, вспоминайте сначала мою фамилию. А уж потом только свою.

– Справедливо, – ответил я.

Лебедев тяжело вздохнул.

– Идите, только постарайтесь недолго.

Люди разошлись по лабораториям и кабинетам, но двери были распахнуты настежь, то тут, то там мои коллеги собирались кружками, и разговоры везде шли почти одни и те же.

У окна двое молодых техников спорили, идти ли самим в военкомат, не дожидаясь повесток.

– У меня отец в Гражданскую воевал, – горячился один. – Я что, хуже?

Мобилизация уже объявлена, мой возраст пока не призывали, но многие, не дожидаясь повестки, собирались идти добровольцами.

В финотделе женщина, то и дело нервно поправляя локон, быстро говорила коллеге за соседним столом.

– Сестра у меня на Васильевском, детишек двое. А вдруг эвакуация будет, куда их? Кто скажет?

– Какая эвакуация, Марь Васильна? – отозвался немолодой счётовод от окна, в чёрных сатиновых нарукавниках. – Из Ленинграда? Эвакуировать? Да вы что, с чего ради? Финнов позапрошлой зимой били – никого никуда не эвакуировали. И сейчас не будут!

Вопросы крутились вокруг одного и того же – что теперь будет, как отобьём немца и погоним.

Кто-то вполголоса говорил и насчёт нехватки продуктов, о длинных очередях, но эти темы не очень-то развивали. Большинство сходилось, что наши вот-вот пойдут в наступление и что немцы наверняка получат по зубам ещё до осени.

Я прошёл через весь этот шум и свернул в Ленкину лабораторию, там, где помещались коллекции культур.

Здесь было тихо, толстые стены старого здания почти не пропускали звуки из коридора; на столе так и лежал с утра оставленный мною каталог.

Я не волшебник, и, если собираюсь заниматься не чудесами, а микробиологией, следовало прежде всего понять, чем вообще располагает институт.

Этого в памяти младшего Шереметьева не было – он всё-таки химик.

Я раскрыл большую амбарную книгу в плотном картонном переплёте и начал листать страницы.

В журнале культура могла числиться годами, а в шкафу от неё оставалась высохшая пробирка, мутная плесень не того вида или красивая этикетка. Поэтому помимо названий я смотрел даты получения и последнего пересева. Отмечал, кто проверял чистоту и наличие дублирующих проб.

Первая же страница оказалась заполнена знакомыми и одновременно непривычными названиями.

Не штамм номер такой-то из международной коллекции, не привычные мне коды, всё куда проще и основательнее.

«Дрожжи хлебопекарные прессованные. Ленинградский хлебозавод № 4. Получены 17.III.1940».

«Дрожжи винные. Южный берег Крыма. Переданы Всесоюзным институтом виноградарства и виноделия».

«Дрожжи пивные верхового брожения. Завод имени Степана Разина».

«Дрожжи пивные низового брожения. Завод имени Степана Разина».

Аккуратный почерк, наверняка Ленки Крыловой, – значит, коллекцию создавать начали недавно и едва ли она очень богатая.

Я перевернул страницу.

«Torula utilis. Культура № 17. Получена из коллекции ВИГИ».

Вот это уже было интересно – этот штамм мог оказаться одним из основных кандидатов на роль будущего спасителя голодного города. Очень богат протеинами и глютаминовой кислотой.

Я сразу посмотрел правый край страницы. Последний пересев – март. Но отметка стояла карандашной галочкой, почему-то без подписи, что не добавляло оптимизма. Значит, сначала надо высеять и убедиться, что растёт именно то, что записано, что культура чистая и соответствует всем параметрам, и только потом думать о производстве.

Дальше шли другие записи. Были там варианты, выделенные из «загрязнённых гидролизных растворов», нашлись «Mycotorula sp. Архангельский лесохимический завод», «Дрожжи кормовые. Выращивание на сульфитных щёлоках»…

Я машинально достал карандаш и поставил на полях маленькую отметку, потом ещё одну и ещё.

Люди, что работали здесь до войны, были отнюдь не дураками и не бездельниками; делали они именно то, что несколько месяцев спустя окажется жизненно необходимым.

Они просто не знали, насколько необходимым.

Никто не заходил в лабораторию, и я заработался. Ленка, правда, предупредила, что журнал из лаборатории не выносить, и ушла по комсомольским делам, оставив меня под честное слово. Спустя какое-то время дверь распахнулась; я поднял голову – на пороге стоял смутно знакомый мужчина. Молодой Шереметьев его не знал.

Был он молод, лет тридцать пять, наверное, подтянутый, в хорошем светлом костюме, авторучка в нагрудном кармане – то есть скорее всего не чиновник, привык носить что-то пишущее в лабораторном халате.

– Здравствуйте. Вы Александр Шереметьев? – очень интеллигентно осведомился он.

– Да, это я, – я привстал.

– Так вот вы какой, – с искренним интересом сказал гость, разглядывая меня. – Шарков Василий Иванович, ваш замдиректора по науке. Вы, я вижу, меня не узнали?

Да, молодому Шереметьеву такое знать, скорее всего, и не положено.

– Здравствуйте, Василий Иванович, я вас узнал, конечно.

Тот улыбнулся.

– Вы у нас прямо знаменитость – сперва директор ко мне подошёл после митинга, потом ваш шеф Лебедев, а за ними, представьте себе, Капитон Иванович Сальников. Говорили все разное-разное, но сходились в одном – молодой лаборант слишком много знает и очень уверенно говорит. Не ожидали они от вас такого.

Шарков вполне дружелюбно развёл руками.

– Вот пришёл понять, с чем мы имеем дело. И вижу, вы занялись чем-то более интересным, чем спасение социалистической собственности от инициативных хозяйственников? Я, кстати, туда заглянул. Всё уже обратно подключили; Алексей Николаевич сказал, что вы сюда теперь направились.

Бог ты мой, мелькнуло у меня, да ведь это ж и впрямь сам Василий Иванович Шарков!.. Легендарная личность. Заведовал кафедрой в Лесотехничке, а с недавних пор и замдиректора по науке здесь, у нас. Его портрет – только уже пожилого, увенчанного всеми регалиями – висел в галерее того института, где я начинал в восьмидесятые годы, построенном на том же месте, что это старое здание… Шарков скончается совсем ещё не старым по меркам нашего времени, шестидесяти семи лет…

А сейчас он – человек, который через несколько месяцев станет одной из ключевых фигур всей истории с пищевыми дрожжами.

Впрочем, последнее знал только я.

Я поднялся из-за стола.

– Сидите, сидите, – сказал Шарков. – Это я к вам пришёл, а не наоборот.

Он прошёлся вдоль шкафов, скользнул взглядом по раскрытому журналу, затем остановился возле меня.

– Значит, это вы сегодня спасали автоклавы?

– Скорее, мешал их ломать, – я пожал плечами.

– Скромно, – заметил Шарков.

– Зато ближе к истине. Автоклавы вполне крепкие, надёжные, проработают ещё не один год. А нам они понадобятся – все, какие только возможно.

– Мешали ломать, – повторил Шарков. – Хорошее начинание. А теперь, как погляжу, мешаете спокойно храниться коллекции? Каталог-то вы зачем изучаете? Вы разве микробиолог?

– Хочу понять, какие культуры можно быстро проверить и масштабировать хотя бы лабораторно.

Шарков внимательно на меня смотрел.

– Масштабировать? Лаборант товарищ Шереметьев, широковато вы берёте.

– Пока я только смотрю журнал, – я не отвёл взгляда.

– Вот как? – Шарков поднял бровь. – И вы мне можете что-нибудь рассказать о… – он склонился над каталогом, – ну хотя бы вот об этой культуре?

– Torula utilis? Она вас интересует, Василий Иванович?

– Именно.

Я посмотрел и заставил себя не торопиться с ответом. Слишком подробный ответ мог насторожить сильнее незнания.

– Насколько помню, культура перспективна для выращивания на древесных гидролизатах. Обычные хлебопекарные дрожжи с пентозами работают хуже. А здесь, если подобрать условия, можно получить приличную биомассу.

Шарков выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

– Так-так. Продолжайте, пожалуйста.

– Растут быстро, довольно неприхотливы, белка дают много. Если нужна именно дрожжевая биомасса, а не спирт, то культура весьма перспективная.

– Для чего перспективная? – Шарков глядел на меня в упор, очень пристально.

– Для кормовых целей прежде всего. Ну и… – я слегка пожал плечами, – вообще для получения пищевого белка.

– Пищевого?

– А почему нет? Дрожжевая масса вполне съедобна. Конечно, вкус так себе, но если говорить о питательной ценности…

– Вам это в техникуме рассказывали? – Шарков продолжал смотреть на меня с возрастающим интересом.

– Частично там, остальное сам читал. Самообразование, библиотеки…

Ну да, библиотеки, только лежали они в будущем и оставалось до них ещё целых полвека.

– И что же вы думаете об этой коллекции?

– Пока обнаружил, что культур у нас больше, чем я ожидал, но всё-таки разнообразия не хватает. Кроме того, многие из них не велись постоянно, а проверялись согласно графику. Так что будем надеяться, что большинство из них жизнеспособны.

Шарков поднял бровь, нахмурился.

– Как-то странно вы рассуждаете всё-таки, товарищ Шереметьев.

– Да чего ж тут странного, Василий Иванович, – вполне может случиться так, что запись есть, а культура – тю-тю. Не пересеяли вовремя, пробирку на столе забыли, опрокинули, разбили – да мало ли? Знаете ведь, как оно в лабе…

Я мысленно щёлкнул себя по носу. Слова тоже придётся фильтровать.

– Где-где, простите?

– В лаборатории, – поправился я. – И вот думаю про другие коллекции тоже…

– Другие коллекции? Уж не герасимовское ли собрание вы имеете в виду?

Память молодого Шереметьева тут на помощь не спешила. Ну, ничего, тут главное – уверенный вид и чтобы без малейших колебаний.

– В том числе и его, – я кивнул. – И лучше бы все их собрать, чтобы были в пределах досягаемости…

– Ну, старик профессор Павел Антонович ещё с царских времён как в Пушкине со своими почвенными бактериями да грибками засел, так и сидит, – Шарков потёр лоб. – Но что-то планы у вас, товарищ лаборант, поистине громадные. Не широко ли шагаете?

Почвенные бактерии и грибки?

– Так у него и плесневые там имеются, – заметил я так, чтобы непонятно было, спрашиваю я или утверждаю.

– Конечно, – пожал плечами Шарков. – Но к делу это отношения не имеет. Что за ресурсы института вы, Александр, боретесь, горой за дело стоите – это, бесспорно, хорошо, оттого я к вам и наведался. А вот разбрасываться не надо. Вижу, как у вас глаза загорелись – нет, нечего вам там, в Пушкине делать.

Вот теперь-то я точно знал, что именно в Пушкин мне и надо. Потому что плесневые грибки – это пенициллин. Потенциально. И, если начать отбор сразу сейчас…

Шарков постучал пальцем по раскрытому журналу.

– В общем, так – каталог досмотреть разрешаю. Но культуры без моего распоряжения не трогать. Ни одной пробирки. К завтрашнему утру, товарищ Шереметьев, жду от вас записку. Какие культуры вы считаете первоочередными для проверки, почему, что потребуется для разворачивания первичной культивации и какие мощности нужны.

– Будет, – пообещал я.

– И ещё.

– Да?

– Про Пушкин забудьте. Пока забудьте, – поправился Шарков. – Там коллекцию кому попало не отдадут, а я не собираюсь посылать туда молодого лаборанта только потому, что у него загорелись глаза.

Вот теперь-то я точно знал, что в Пушкин мне понадобится попасть.

– Понял, Василий Иванович. Сначала записка.

– Именно.

– И, Шереметьев…

– Да?

– Если половина того, что вы сказали про Torula, не случайно нахватанное из книжек, вы можете оказаться полезнее, чем выглядите. Не испортите первое впечатление о себе.

Я понимал, что Шарков пришёл не для того, чтобы знакомиться. Он хотел проверить, не завёлся ли в институте молодой болтун с опасными речами. Ушёл он, конечно, не моим союзником, так что поднажать ещё надо.

И вечером придётся не только спасать семью от беспечности, но и писать записку Шаркову так, чтобы любые сомнения у него отпали.

И ещё одно. Если Сальников после утренней докладной промолчал, значит, он просто выбирал, через кого ударить. Через директора не вышло. Через Шаркова – тоже. Оставался административный ход.

Интересно, сколько ему понадобится времени?

Шарков снова едва заметно улыбнулся.

– В общем, и впрямь любопытный вы молодой человек, Александр Сергеевич.

Он положил ладонь на каталог.

– Сальников вот на вас по-прежнему сердится, утверждает, что вы ему план сорвали.

Ну, Капитон Иваныч, ну, погоди, старая лиса!.. И нашим, и вашим решил?.. Это тебе даром не пройдёт.

– Сальников считает, что старое оборудование следует демонтировать независимо от того, есть ему замена или нет. Я его убедил, но, видать, не до конца.

– А вы считаете иначе? Что снимать их нельзя?

– Я считаю, что работающий автоклав лучше неработающего.

– Даже старый?

– Особенно старый, если нового пока нет.

Несколько секунд Шарков молчал; похоже, ответ мой его устроил.

Дверь за Шарковым едва закрылась, и – я и дух не успел перевести – как в лабораторию влетела Ленка Крылова – волосы растрёпаны, щёки горят.

– Сашка! Савченко вызывает, срочно!.. Все твои тебя уже бегают-ищут!.. Ступай скорее!