Текст книги "Микробиолог. Спасти Ленинград (СИ)"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Микробиолог. Спасти Ленинград.

Глава 1

23 июня 1941 года

Я проснулся за несколько минут до звонка будильника.

И впервые за эти два дня понял, что проснулся по-настоящему. На этот раз я не выплыл из горячечного бреда, где Ленинград сорок первого путался с моей прежней жизнью, чужая память била короткими вспышками, а лица людей над кроватью казались одновременно родными и незнакомыми.

Сегодня я больше не провалился обратно в мутную темноту, едва открыв глаза.

Ночью температура наконец отпустила. Мать поила меня какой-то горькой аптечной дрянью, ставила на тумбочку воду, щупала лоб и шептала отцу, что Сашенька будто совсем не свой.

Она была права.

Сашенька теперь и впрямь был не совсем свой.

Чужое тело оставалось слабым, ватным и болезненным, будто из него вынули стержень. Зато голова стала ясной. А ясная голова твердила одно: сегодня у меня последний шанс. Именно сегодня малую автоклавную должны начать разбирать. Если я не встану сейчас, то к вечеру от моего первого настоящего плацдарма останутся голые стены, снятые фланцы и унылый акт о демонтаже.

Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам квартиры. За стенкой негромко переговаривались родители, звякала посуда. Хлопнула дверь, проскакала по коридору Лизёнок, Лиза, Елизавета, младшая сестрёнка, школьница.

Всё совершенно обыденное. Узкая кровать, книжный шкаф напротив, письменный стол у окна.

Чернильница с малахитовым медведем – папа с Урала привёз, вспомнил я памятью прежнего Александра. Память эта шла неровно: то открывала целый кусок жизни, то оставляла чёрную дыру там, где должен был быть простой ответ.

Я скинул одеяло, сел. Комната осталась на месте. Чужая память тоже – хоть и с дырками.

Живу я в Ленинграде, зовут меня Александр Шереметьев, мне девятнадцать лет. Нет, не из «тех» Шереметьевых, из их крепостных. Но «графьём» прежнего обладателя этого тела дразнили в школе всё равно, драться приходилось немало.

Только что он, а теперь уже я окончил химико-технологический техникум, получил распределение в гидролизный институт младшим лаборантом. И слёг где-то в середине июня, да так, что прежний Шереметьев, похоже, уже не пришёл бы в себя. А вот я, оказавшись в его теле, выкарабкался, хотя пришлось тяжко. Первые дни болезни я вовсе думал, что попал в ад и всё это – расплата за грехи прошлой жизни. Грехи там и правда были, а кто не без греха? Но прошлую жизнь я закончил так, чтобы самому было не стыдно. Пацанам на передке помог – истощение штука страшная, а бойцы сидели в укрепе больше месяца и были на грани. Так вот – наших ребят я спас, а сам… впрочем, теперь это и не важно. Родине я свой долг отдал.

Теперь судьба определила мне новый шанс, и им я собирался воспользоваться во что бы то ни стало.

На перекидном календаре у нас 23 июня 1941 года, понедельник.

Второй день войны. И первый день, когда я мог идти сам. Плохо, через слабость, но мог. А значит, обязан был успеть раньше Капитона Иваныча Сальникова и его рабочих.

На кухне за дверью шипел примус. Газа здесь нет, пока ещё нет. Из угла кухни негромко забубнил голос диктора, до неприятного спокойный, и от этого каждое слово звучало как-то особенно тяжело. Снова говорили о вероломном нападении Германии, о городах, подвергшихся бомбёжке, о Красной Армии, вступившей в бой…

Трах-бах, дзынь, тресь – что-то упало, кажется, разбилось.

– Лизавета!.. Кому по рукам кривым надаю⁈ Война началась, где теперь миску такую достанешь⁈

– Мам, я не виновата! Мам, она сама из рук выскочила!..

Ага, сама. Так, но сестрёнку пора спасать, мама у нас женщина решительная.

Я поспешно натянул летние парусиновые штаны, рубаху, двинулся на кухню.

У примуса там возилась женщина лет сорока, стройная, не потерявшая красоты. Мама. Мама Александра и… смутно на кого-то похожая. Где-то я видел это лицо, в совсем другой жизни, но где?..

Лицо у неё вытянулось.

– Саша? Ты куда это?

– На работу.

– На какую ещё работу? – она даже ложку опустила. – Ты вчера до уборной еле дошёл. Садись, сейчас кашу дам.

Мужчина, уже застёгивавший рубаху, обернулся от окна. Отец. Ему, наверное, сорок пять. Лицо словно резцом из дуба, резкое, решительное. И его я тоже видел!.. И тоже не помню где!..

– Мать права, Александр. Отлежишься день. Институт без тебя не рухнет.

Рухнет, подумал я. Не весь институт, конечно. Только то, что мне нужно было в первую очередь.

На столе, застеленном клеёнкой в зелёную клеточку, – скудноватый завтрак. Каша, хлеб, чай. Сахар в вазочке. Несколько конфет.

Лиза, девчонка лет одиннадцати-двенадцати, тянет руку и тут же получает шлепок.

– Ты свою уже съела!..

Я на миг зажмурился.

– Мам, не слопай Лизёнку живьём.

Так, разбитая миска – это, конечно, мелочь. Куда важнее – есть ли тут вообще какие-то запасы?..

Квартира отдельная, в те годы немалая редкость.

Кухонный шкаф, белые дверцы. Я распахнул их, заглянул внутрь.

Мука, крупы, соль, сахар. Немного.

– Мама, сегодня надо идти в магазины. Пока всё не скупили. Вот деньги, – я раскрыл кошелёк, выложил наличность. Хорошо, что зарплату успел получить до болезни… – Никаких возражений. Сахар бери, крупу, макароны, консервы. Всё, что может храниться.

Отец, явно удивлённый, медленно повернулся ко мне.

– Ты чего это, Сашок, раскомандовался?

– Так надо.

– Кто сказал?

– Я сказал.

На кухне стало тихо. Даже Лиза перестала тянуться к конфетам. Отец нехорошо так прищурился.

– В этом доме я пока ещё хозяин.

– Знаю, – сказал я. – Поэтому и прошу тебя пойти с мамой. Одной ей всё не унести.

– Да с чего ты взял, что надо хватать продукты?

– Не хватать, – я медленно покачал головой. – Покупать за честно заработанные деньги, пока есть возможность.

Мама тревожно смотрела на меня.

– Саша, что-то ты, дорогой, после болезни сам на себя не похож.

– Похож, – твёрдо ответил я. – Просто время уже терять нельзя. Сегодня в городе все в магазины бросятся, а завтра на полках ничего не останется. Пап, тебе ж в вечернюю смену?

– В вечернюю, – буркнул он.

– Значит, успеете за продуктами сходить.

Отец хотел возразить, но я уже убрал кошелёк, оставив им деньги.

– Потом все споры, потом. Мне в институт надо – сегодня оборудование снимать собрались, а его отдавать нельзя. Так что вернусь – поговорим.

Мама растерянно хлопала ресницами, косясь на тарелку с кашей.

– Ты бы поел хоть, Саша…

– Ничего, спасибо, не помру. Хлеба вот с собой заверни, по дороге перекушу. И ещё, – я повернулся к отцу. – Соберите сумку на случай тревоги. Документы, деньги, вода, сухари, что-то тёплое для Лизы. Чтобы не искать ночью.

– Саша, ты уже совсем разошёлся, – хмуро сказал отец. – Ночью повыло и что? Побудили людей, нервы потрепали, потом отбой дали. Немец до Ленинграда не долетит.

– Пусть не долетит. Тогда сумка просто постоит у двери.

– У двери у нас теперь склад будет? – недовольно буркнул он.

– Лучше склад у двери, чем беготня по квартире под сирену.

Мама, отец, Лиза – семья, которой у меня в прежней жизни уже не было. И довоенный клан Шереметьевых, от которого до моего времени дожил один я. Большинство сгинет здесь же, в Ленинграде, в блокаду. Если я ничего не сделаю, они тоже станут частью этой зимней статистики.

Танков у меня не было, дивизий тоже. Немецкие удары я не остановлю, даже если стану трубить о них на каждом углу. Зато у меня было другое оружие – знание того, что в Ленинграде начнут делать слишком поздно.

Я молекулярный биолог, но и в классической микробиологии тоже не чужой человек. Дрожжи, гидролизаты, стерильные среды, спирт – всё это сейчас звучало почти смешно на фоне фронта, самолётов и танков. Но зимой смешного уже не будет. Зимой за лишний источник белка, витаминов и стерильного материала будут цепляться зубами.

И автоклавы.

Особенно автоклавы.

Старые, тяжёлые, медные, с облупленной арматурой и паропроводами, которые нормальный хозяйственник давно бы списал. Через несколько месяцев за таким «старьём» будут гоняться по складам, свалкам и вторцветмету. А у нас оно стояло подключённым.

Пока стояло.

Поэтому сегодня мне было нельзя болеть.

Летнее утро встретило меня привычным ленинградским шумом.

По Толмачёва спешили прохожие, возле газетного киоска на углу с Ракова собралась небольшая очередь.

Я ускорял шаг. Город всё ещё живёт почти обычной жизнью. И одновременно уже совершенно иной: точно незримый саван лёг на с детства знакомые улицы и площади. Они ещё не знают, что будет твориться здесь полгода спустя.

По Невскому – то есть проспекту 25 Октября – шли трамваи. Подошёл мой, «12». Я заплатил 15 копеек мрачному кондуктору.

Мозг лихорадочно работал.

Я снова и снова прокручивал порядок действий. Сначала – малая автоклавная. Остановить демонтаж. Потом – каталог культур у Ленки Крыловой. Если дрожжи в коллекции живы, у меня появится второй рычаг. Если не живы – надо будет искать другие коллекции, пока они ещё доступны.

Главное – успеть до того, как рабочие снимут первый аппарат окончательно.

Наряд пришёл ещё в начале прошлой недели, и молодой Шереметьев успел забрать из малой автоклавной рабочие журналы вместе с остальным лабораторным имуществом. Тогда он послушно освободил место. Сегодня я собирался забрать его обратно.

Отключать и разукомплектовывать они собрались!..

Ага, так я вам и дал!

Трамвай оставил меня на Большой Зеленина, несколько минут спустя я уже сворачивал на Лодейнопольскую.

Райончик там был, конечно, «тот ещё». Неухоженный, старая брусчатка; сам институт стоял на углу с Пудожской – двухэтажное здание, он же главный корпус, а вдоль Лодейнопольской – одноэтажные мастерские, котельная, заезд в хоздвор.

Всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть в памяти Александра Шереметьева, – за исключением тройки полуторок у ворот. Окна первого этажа раскрыты, оттуда доносился металлический лязг.

Я махнул пропуском на проходной. Так, кажется, уже начали…

По коридору деловито сновали люди в замасленных спецовках, на полу – мотки кабеля, какие-то доски, инструменты; двое работяг тащили стремянку, за ними третий нёс здоровенный трубный ключ, торжественно, «словно поп кадило», как сказала бы Ленка, наш секретарь комитета комсомола.

Ленка, Ленка… Ай, товарищ Шереметьев, какие несвоевременные, даже аполитичные мысли!..

Знакомый голос донёсся из автоклавной раньше, чем я дошёл до двери.

– Да какой из него работник, Катенька, – весело говорил Капитон Иваныч. – Мальчишка после техникума, без году неделю на месте не работает, а уже вид умирающего профессора. Ещё на прошлой неделе, говорят, пластом лежал. Не выйдет он сегодня. И завтра не выйдет. А участок простаивать не должен.

Кто-то из рабочих хохотнул.

– Так у него же больничный наверняка оформлен? Может, подождём? – спросила Катя неуверенно.

– Конечно, оформлен, дорогуша, как же иначе? Сами знаете, по Указу двадцать шесть – шесть, о прогулах, теперь с этим всё очень строго. Советская власть больных не бросает, но и оборудование ждать не будет.

В открытой двери малой автоклавной я увидал Капитона Ивановича Сальникова.

Завотделом капитального строительства оказался именно таким, каким его помнила память Александра. Невысокий, кругленький, подвижный до невозможности – казалось, он ухитрялся одновременно оказываться сразу в нескольких местах: то подскакивал к рабочим, то проверял какие-то бумаги, то высовывался в окно и командовал что-то шофёрам на улице, успевая при этом ещё и любезничать с лаборантками.

– Любимые мои, вы только проход не загромождайте, – убеждал он двух девушек, державших папки с документами. – Сейчас всё быстренько закончим, и будет у вас красота тут необыкновенная.

Лаборантки переглянулись.

Та же Катя, с длинной пушистой косой, тихонько и робко спросила:

– Капитон Иванович, а новые автоклавы уже привезли?

– Привезут, дорогуша. Обязательно привезут.

– То есть их ведь пока ещё нету…

– Значит, будут. Непременно будут! – Сальников только отмахнулся. – У нас всё по плану, милые мои, всё по плану!.. Вот, у меня сказано – «старое оборудование демонтировать, место для нового расчистить». Тут и говорить не о чем!..

Половину комнаты, наверное, заполняли старые массивные автоклавы, вертикальные цилиндры высотой метра два каждый, опутанные трубами, с многочисленными вентилями.

Это был мой участок. Не по должности, конечно, – младший лаборант не владеет участками. Но именно здесь молодой Александр Шереметьев был приставлен и считал эту комнату своей первой настоящей работой в институте. Тут, вспомнил я опять же памятью того Александра, раньше гидрировали растительные масла.

А теперь, пока я тут с температурой валялся, мою работу решили по винтику разобрать.

Сейчас возле одного из автоклавов уже возились рабочие – паропровод наполовину разобран, главный манометр снят, фланцы и крепёж на полу.

Второй автоклав ожидал своей очереди, третий пока ещё оставался подключённым.

Я шагнул ближе.

Рабочий с ключом застыл у фланца. Катя резко обернулась. Капитон Иваныч моргнул, улыбка на миг съехала с лица, но тут же вернулась обратно – шире прежнего.

– Доброе утро, Капитон Иванович.

– А-а-а! Александр Сергеевич! – пропел он так радостно, будто и не он только что списывал меня в утиль. – Да вы прямо ожили! А мы уж думали, как без вас справляться-то станем? Как здоровьечко, дорогой мой?

– Нормально всё.

– Вот и прекрасно. Люблю бодрых людей. Война войной, а работу никто не отменял.

Он ещё разок широко улыбнулся, снова поворачиваясь к рабочим.

– Лапочки мои, трубопровод этот тоже снимайте.

– Подождите, – сказал я. – Капитон Иванович, Катя вот правильно вопрос ставит – новое оборудование уже поступило?

– Нет ещё, – Сальников нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Александр Сергеевич, вы…

– Тогда демонтаж останавливаем, – перебил я.

Капитон Иваныч перестал улыбаться.

– Простите?

Глава 2

– Останавливаем демонтаж до поступления новых автоклавов.

– Александр Сергеевич, – сказал он уже другим тоном, – вы, кажется, после болезни ещё не вполне понимаете обстановку. У меня подписанный наряд и план-график. Машины заказаны. Рабочие выделены.

– Вижу.

– А вы кто вообще, чтобы всё это останавливать? – наскочил он на меня.

– Сотрудник, на чьём участке вы снимаете рабочее оборудование.

– Участок институтский, – отрезал Капитон. – Не ваш личный. Да и не припомню, чтобы у вас на прошлой неделе вопросы по этой части были!

Возмущался он не на пустом месте – прежний Сашка безропотно подписал всё, что ему подсунули, и никаких сомнений у младшего лаборанта не возникло.

– Так что, товарищ Шереметьев, не забывайтесь, – бросил Капитон, поворачиваясь к рабочим с явным намерением скомандовать, мол, продолжайте.

Но я снова вырос перед ним.

– Капитон Иванович, а как институту план выполнять, если старое оборудование вы уже снимите, а нового нет? Когда оно ещё поступит, вы знаете? И откуда?

– Скоро. Совсем скоро, дорогуша! – ответил он с таким лицом, будто отмахивался от назойливой мухи. – Из Минска.

Из Минска. К Минску уже рвутся две танковые группы фрицев. Дороги будут бомбить, по ним на восток хлынут толпы беженцев. Какие тут, к чёрту, автоклавы?..

– У нас война второй день идёт, Капитон Иванович, – я не отступал. – А если поставка сорвётся?.. Задержится просто? Ясно же, что войска надо в первую очередь везти, танки, снаряды!..

На этот раз Сальников ответил не сразу. Огляделся на работяг и девчат-лаборанток.

Взял меня под локоть и отвёл чуть в сторону.

– Вы молодой, в институте всего ничего, а я двадцать лет здесь работаю, – запыхтел он недовольно. – Вы ответственность-то понимаете, а? План нам сорвать хотите? План по капитальному строительству?

Это милейший Капитон Иванович меня на пушку пытался взять. Смена оборудования – отнюдь не «капитальное строительство».

– Планы мы и так сорвём, если старые автоклавы снимем, а новых не появится. А ведь автоклав – это такая машинка, что не только паром пыхтеть может, «у автоклава я и моя Клава, а за стеклом – стерильное бельё», песенку нашу забыли?.. Стерилизовать материал для госпиталей, например, где станем?

Я вывернулся из его захвата.

– И не говорите мне, что, дескать, и так всего хватает. Хватит – прекрасно. А если нет? С кого спросят?.. А с вас, Капитон Иванович, и спросят!.. Мол, зачем демонтировали хоть и старое, но вполне рабочее оборудование, если замены ещё не приняли.

Капитон Иванович слегка побледнел и явно заколебался.

– Так, так, Александр Сергеевич, понимаю вас, дорогой мой…

Ага! Я уже не «лапочка» и не «дорогуша», отлично.

– План, конечно, закон, выполнять надо… так ведь и у меня план тоже имеется… кто за его срыв ответит?..

– Никто отвечать не будет, Капитон Иванович. Всё, война, теперь планы совершенно другие.

– Ха! Другие! Да кто это вам сказал, милейший Александр Сергеевич?

– Комсомольское правосознание! – с серьёзной гримасой на лице заверил я. – Мне не верите, Капитон Иванович – пойдём к начальству. Доложим все обстоятельства. И я обязательно скажу, товарищ Сальников, что разбирать вполне себе пригодное оборудование, пока не пришло новое, сейчас, в военное время…

– Ладно! Ладно! Хватит, – замахал руками Капитон Иванович. – Давайте докладную напишем… на имя директора… Как он распорядится…

– Докладную напишем. А демонтаж пока остановим. Шофёров лучше на угольные склады отправить, накладная нужна будет.

– На угольные склады?.. – Сальников недоумённо наморщил лоб.

– На склады, да. Автоклавам пар нужен, а пар – он из котельной. А котельная на чём? На угле. И хорошо, что на угле…

Да, хорошо, потому что и на дровах работать сможет. И на торфе, после некоторых переделок.

– Ну будет вам, будет, – плаксиво вздохнул Капитон Иванович. – Уговорили. Но докладную идёмте писать! И… вы же понимаете, товарищ Шереметьев, что, в случае чего, отвечать за всё придётся именно вам?

– Прекрасно понимаю. Пошли в приёмную. А вы, – я обернулся к рабочим, – первый автоклав обратно мне подключите. Всё ясно?

Старший рабочий, широкоплечий мужик с седой щетиной, медленно опустил ключ.

– Это как же понимать? Нам наряд дали разбирать.

– Теперь будет распоряжение приостановить, – пояснил я.

Рабочий усмехнулся.

– Раз такой грамотный, сам и крути гайки, товарищ лаборант. А мы без бумаги туда-сюда железо таскать не нанимались.

Капитон Иваныч оживился, но я не дал ему вставить ни слова.

– Весь крепёж на место, манометр подключить, да чтобы не на живую нитку, а как следует! Фланцы чтобы все были затянуты, приду – проверю. До письменного распоряжения автоклавы и пальцем не трогать.

Старший прищурился.

– Ловко командуешь, товарищ младший лаборант.

– Работа такая. Чтобы потом всем не переделывать.

Он помолчал, сплюнул в сторону ящика с инструментом, но спорить больше не стал.

– Ладно, мужики, собираем обратно! Манометр назад, фланец как следует. А бумагу, товарищ лаборант, чтобы сегодня нам показали.

Девчонки-лаборантки глядели на меня с каким-то совершенно новым интересом.

Но мы уже шли с Капитоном Ивановичем составлять докладную.

Докладную мы писали почти час – и первые двадцать минут Капитон Иваныч пытался изложить всё так, чтобы в случае чего крайним оказался исключительно я.

Он вывел аккуратным почерком:

«По инициативе лаборанта Шереметьева А. С. демонтаж малой автоклавной временно приостановлен…»

– Нет, – сказал я.

Ручка замерла.

– Что значит «нет», Александр Сергеевич?

– Зачёркивайте.

– Александр Сергеевич, – мягко проворковал Капитон. – Инициатива ведь ваша.

– Решение наше, – поправил я. – Вы со мной согласились.

Капитон Иваныч посмотрел на меня уже без всякой доброты.

– Я согласился оформить вашу точку зрения, – просипел он.

– Нет. Вы согласились, что демонтаж действующего оборудования до поступления нового создаёт риск остановки работ института. Так и пишем.

Он поджал губы, зачеркнул строку и начал заново:

«В связи с предложением лаборанта Шереметьева…»

– Тоже нет.

– Да что же вам всё не так?

– Пишем: «В связи с отсутствием на площадке нового оборудования, необходимостью сохранения действующих производственных мощностей и риском остановки работ института просим временно приостановить демонтаж малой автоклавной до поступления, монтажа и приёмки новой аппаратуры».

Капитон Иваныч даже ручку отложил.

– Вы понимаете, что это уже совсем другой смысл?

– Именно поэтому так и пишем.

– А если новое оборудование придёт через неделю? – искренне возмутился Капитон.

– Тогда все порадуются вашей предусмотрительности. Старое снимем после приёмки нового, – объяснил я.

– Моей предусмотрительности?

– Разумеется. Вы же завотделом капитального строительства. Кто ещё мог вовремя поставить вопрос о сохранении действующих мощностей?

Капитон Иваныч долго смотрел на меня. Он уже понял, что свалить ответственность на себя я не дам.

– Ловкий вы стали после болезни, Александр Сергеевич.

– Температура спала, голова заработала. Пишите, товарищ Сальников, у нас ещё работы полно.

Когда мы наконец вышли из директорской приёмной, выглядел Капитон Иванович изрядно утомлённым.

– Ну и напугали вы меня, Александр Сергеевич, – признался он, делясь причинами своей сговорчивости. – Нет ли тут, говорите, вредительства… У меня аж сердце ёкнуло.

– Я же не про вредительство говорил.

– А про что же ещё? Если начальство такую бумагу увидит, первым делом именно про вредительство и подумает.

Он вздохнул.

– Ладно. Автоклавы ваши стоят пока. Довольны?..

– Очень. Спасибо вам, Капитон Иванович, за сознательность вашу и за содействие. Вот увидите, очень пригодится нам оборудование это.

– Н-да? А вдруг новое привезут, а у нас площадка не готова?..

– Вот я и отвечу тогда, – я глядел на него сверху вниз, уверенно и без тени сомнений.

Капитон Иваныч улыбнулся почти по-отечески ласково.

– Молодость – прекрасная вещь. Очень помогает человеку верить, что он всё рассчитал.

– А опыт помогает вовремя подписывать правильные бумаги, – ответил я.

Улыбка у него дрогнула и медленно сползла с лица.

– Посмотрим, Александр Сергеевич. Обязательно посмотрим. Ну а пока пойдёмте работать оба, дорогой мой. И хорошо бы без новых революционных предложений хотя бы до обеда, а?

Я пообещал подумать и направился на лабораторный этаж.

Следующей целью была Ленка, точнее, Крылова Елена Павловна, наш секретарь комитета комсомола, а одновременно хранитель коллекции дрожжевых и бактериальных культур института.

Сочетание, на мой взгляд, довольно необычное.

Впрочем, память Александра Шереметьева уверяла, что ничего необычного тут нет.

Ленка училась на вечернем биофаке университета, пришла работать в институт года три назад, каким-то образом ухитряясь одновременно заниматься общественной работой, вести учёт культур и ставить какие-то эксперименты.

Сам молодой Шереметьев к ней явно был неравнодушен.

Судя по воспоминаниям, пару раз провожал домой, пытался приглашать в кино, но без особого успеха.

Ленка относилась к нему доброжелательно, но не более того.

Поэтому, когда я появился на пороге под чёрно-золотой вывеской «Лаборатория хранения культур», посмотрела она на меня с явным подозрением.

– Привет, Саша. Что случилось?

– Ничего, кроме войны.

Она хмыкнула.

– Говори сразу, чего тебе надо.

Я невольно усмехнулся.

– Мне много чего надо, Лена. Даже не знаю, сумеешь ли помочь.

Ленка вскинула бровь.

– Чего это я – да не смогу? Что нужно? Только, Шереметьев, если это ты таким хитрым образом меня, несмотря ни на что, в кино пригласить опять пытаешься…

Я сощурился.

– Нет, не пытаюсь. Даже в мыслях не имел.

Кажется, ей это не слишком понравилось, но перехватить инициативу я ей не дал.

– Мне нужен каталог нашей коллекции дрожжей. Все штаммы, все характеристики.

– В каталоге и есть все характеристики, – Ленка глядела на меня пристально и тоже с каким-то удивлением.

– Отлично. Дашь?

– Нет, конечно!

– Почему?

– Потому что это каталог коллекции, а не библиотечная книжка. Ты технолог, Саша. Культуру от чайного гриба отличишь, конечно, но у нас не проходной двор, журнал учёта кому попало не выдаём, – заявила она с важностью.

– Мне не чайный гриб нужен. Мне нужно понять, какие дрожжи у нас есть.

– Зачем? – Ленка сдвинула брови домиком.

– Автоклавы я на сегодня отбил. Теперь надо понять, чем их можно будет загружать, если институту поставят задачи по пищевым или госпитальным направлениям.

От такого ответа Ленка явно чуть растерялась.

– Ты это серьёзно?

– Более чем.

– Без Лебедева я тебе журнал не отдам.

– Отдавать и не надо, Лен. Покажи здесь, посмотрю при тебе.

Она смотрела на меня долго, с подозрением, явно ожидая более развёрнутых объяснений.

– Есть идеи на рацпредложение. Или ты забыла, что Лебедев мой как раз дрожжами занимается? – пояснил я чуть более развёрнуто. – Вернуться и сказать, что мне товарищ Лена каталог не даёт?

Алексей Николаевич Лебедев, кандидат наук, был непосредственным начальником молодого Шереметьева.

– Ясно. А почему он не запросил, как положено?

– Потому что времени нет, – отрезал я. – Война. Завтра, может, мы все на фронт уйдём. Не до бумажек.

Конечно, объяснить настоящую причину Ленке было невозможно.

– И потому сейчас самое время навести порядок в том, что у нас есть.

– Так ты поэтому с утра с Сальниковым сцепился?

Я невольно насторожился.

– Уже весь институт знает?

– Конечно, – она неожиданно рассмеялась. – Смертельный номер!.. Только один раз!.. Александр Шереметьев спасает автоклавы от отдела капитального строительства. Последняя новость сезона.

– Очень смешно, – бросил я. – Только автоклавы нам тоже нужны. Но ты зубы мне не заговаривай, Ленка! Я жду каталог.

Ленка долго на меня смотрела, то снимала очки, то вновь надевала.

– Ладно, – наконец сказала она. – Каталог покажу. Но если выяснится, что это всё-таки очередная попытка пригласить меня в кино, я тебя прибью.

– Договорились. Тем более что в кино сейчас всё равно некогда ходить.

– Вот именно. И всё-таки, Саша… Ты сегодня какой-то совсем другой.

Я пожал плечами.

– Говорю ж тебе – война.

Ленка медленно кивнула и впервые за весь разговор не нашла, что ответить.

– Держи.

– Вместе будем смотреть?

Ленка закатила глаза – мол, иди уже.