Текст книги "Армагеддон. Книга 1"

Автор книги: Ник Перумов

Соавторы: Аллан Коул
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Разве ты, мой милый Ауэркан, не знал, что этот корабль двигался по разрешённому и согласованному курсу – строго в пределах свободного коридора в пространстве? Разве ты не знал, что корабль не был ни вооружен, ни бронирован, ни заколдован должным образом для ведения боевых действий? Наконец, неужели ты не догадывался, какова будет реакция на то, что ты затеял? Тебя послушать, так ты сама невинность, хотя это твои псы без всякого повода набросились на несчастный корабль и разорвали его в клочья.

Теперь Россия и Америка стоят на пороге полномасштабной войны. Не пограничного конфликта, а настоящей мировой войны. Тут-то и становятся понятны цели, которых добивался – и добился – наш почтенный собрат. То, что он получил в результате гибели лайнера, ничто в сравнении с тем, что он собирается получить. Развязать войну – вот чего хотел он! Развязать войну, набить себе брюхо её салом, а затем – вознесшись надо всеми, занять в Совете место председателя, которое по праву принадлежит глубоко мною уважаемому господину Аполлиону.

Но – слышишь ли ты меня, благородный Ауэркан? – ты не учел одного. Эта война разрушит всё, и ты не сможешь насладиться плодами своего коварства. В этой войне погибнет всё человечество. Не просто пострадает, а именно погибнет! Нацело! И что мы тогда будем делать? Мы останемся нагими, голодными и беспомощными, одни против Планетарного Демона, – последние слова Пилиардок произнес особым, похожим на далёкий раскат грома голосом. – Так вот, теперь я напрямую обращаюсь к нашему мудрейшему Ауэркану – пусть он объяснит всё, что натворил, – лицо Пилиардока едва ли не почернело от прихлынувшей крови. – Почтенный Аполлион объявил, что каждый из нас может говорить открыто – всё, что думает. Так я и поступаю.

Вот вам моё слово, почтенные господа: я считаю, что уважаемый лорд Ауэркан, Хранитель русских, должен быть исключён из нашего Совета! Изгнан с позором! А ещё лучше – просто ликвидирован.

Пилиардок сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и Ауэркан немедленно воспользовался этой брешью, чтобы перейти в контратаку. Он тоже не на шутку разозлился; его глаза пылали столь же безумной злобой.

– Изгнан? – словно рокочущее эхо, переспросил Ауэркан, глядя на обидчика так, как будто желал пронзить его взглядом, словно копьём. – Согласен с постановкой вопроса: кто-то в Совете Семи действительно лишний. Но осмелюсь при всех обратиться к тебе, почтенный Пилиардок: а не тебя ли самого следует с позором изгнать из Совета, уважаемый Хранитель американцев? А ещё лучше – просто ликвидировать!

Обратите внимание, уважаемые собратья, на странность и необычность случившейся катастрофы. Пассажирский лайнер испепелён русской ракетой! Ох уж эти мои русские. Хлебом их не корми – дай пострелять по гражданским кораблям. Да вокруг их крепости такие лайнеры дюжинами крутятся. Американские и любые другие. Подходят и ближе, чем этот несчастный. И хоть один из них был когда-нибудь задержан, обыскан, конфискован, я не говорю уже – сбит?

И вдруг ни с того ни с сего опытный офицер открывает огонь! А не приходит ли вам в голову логичная мысль, что у того офицера были веские причины так поступить? Я имею в виду причины, несколько отличающиеся от той, что была так выразительно расписана в самых чёрных красках почтенным и уважаемым сэром Пилиардоком. Гражданское судно могли просто-напросто принять за боевой корабль.

Из того, что мне сообщили, я понял, что всем экипажем и всеми системами наблюдения, слежения и наведения на цель русской космической крепости «Бородино» приближающееся судно было принято за ударный крейсер в боевом развороте, замаскированный под пассажирский корабль. Так почему мы должны походя отбрасывать эту версию? Обращаю ваше внимание – наиболее правдоподобную версию. И почему мы должны отбрасывать самое простое, даже напрашивающееся объяснение случившегося? А заключается оно в том, что уважаемый сэр Пилиардок не вдруг, но хорошенько всё обдумав, решил сочинить одну маленькую историю. Историю почти правдивую, но всего лишь поставленную с ног на голову. Именно он, Пилиардок организовал заговор и развязывает войну, именно он собрался нажиться на ней, вознести в сокровищницу небывалые донации, и так далее, и так далее… А мои русские – что ж, ради такого дела даже приятно огульно объявить их бездушными и кровожадными убийцами. Разумеется, по ходу дела можно оговорить и проклясть заодно и меня. Симпатичная получается история, не правда ли? Отличный план!

Сидевшие за столом вдруг заговорили все, практически одновременно. Лишь Ауэркан и Пилиардок сидели молча, испепеляя друг друга взглядами.

Аполлион поднял руку.

– Я призываю почтеннейших членов Совета Семи к молчанию! – властно сказал он. – Спокойствие и терпение, господа. Пусть все успокоятся. Судя по тому, что было здесь сказано, ни вы, любезный Ауэркан, ни вы, почтенный Пилиардок, не собираетесь брать на себя ответственность за случившееся.

Оба оппонента мрачно кивнули.

– Чего и следовало ожидать. – Аполлион опять снял очки и занёс над ними терзающую ткань. – Вы оба указываете обвиняющим перстом друг на друга, а значит, в противоположных направлениях. И разумеется, каждый из вас подготовил не один рубеж оборонительных доказательств своей невиновности, а также немало атакующих аргументов, обвиняющих противника.

Здесь речь Аполлиона второй раз за встречу была бесцеремонно прервана Симионтом.

– Благороднейший Совет должен расследовать это происшествие! – громко заявил он. – И я, как крупнейший донациант сокровищницы, настаиваю на этом!

Откуда-то из темноты рядом со столом появилась ещё одна фигура. Кем был вошедший, откуда он появился, не мог сказать никто, за исключением, быть может, самого Аполлиона. Незнакомец был крив, скрючен, выжжен солнцами и взятыми на душу грехами. Кожа на его лице была загорелой настолько, что казалась дублёной. Из-под тонких бровей сверкали ярко-синие глаза. Не снимая с головы капюшона походного плаща, незнакомец шагнул к столу, наклонился к Аполлиону и что-то прошептал ему на ухо.

Аполлион усмехнулся и злорадно посмотрел на Симионта.

– Почтенный донациант, – обратился председатель к Симионту. – Я только что получил важное сообщение, адресованное лично мне, но касающееся всех нас, а вас – в особенности. Случилась ещё одна неприятность: караван с вашими донациями, почтенный Симионт, был перехвачен и уничтожен. Проделки Планетарного Демона, я полагаю. Да, и столь любовно выпестованная вами тирания приказала долго жить. Тиран Козарра повешен восставшими пять минут назад… Такое вот невесёлое сообщеньице.

Симионт сидел, словно парализованный, широко раскрыв глаза и забыв прикрыть рот. Тишина в зале сгустилась такая, что можно было подумать, сама смерть прилегла отдохнуть где-то неподалёку.

Инфелиго довольно улыбнулся и подмигнул Мамри.

– Да, – наконец задушенно произнёс Симионт. – Это очень удобно, списывать собственные дела на Планетарного Демона, уничтоженного в седой древности. Помнится, я сам тогда… Ну да ничего, я докопаюсь, кто среди нас решил разыграть давно побитую карту.

– Позволю себе выразить сочувствие Совета нашему почтенному собрату, благороднейшему сэру Симионту. – По голосу Аполлиона было ясно, что ему с трудом удаётся скрыть радость по поводу несчастья, свалившегося на зарвавшегося наглеца. – Совет Семи несомненно обсудит эту неприятность на ближайшем заседании, а пока что, уважаемые члены, позволю заметить, что нам следует вернуться к теме, заявленной в повестке дня нашей сeгодняшней встречи. Кстати, хочу напомнить собравшимся, и прежде всего шутнику, сотворившему инцидент с круизным лайнером, что я не зря уже дважды помянул Планетарного Демона. Когда-то нам удалось загнать его в небытие, но, надеюсь, все понимают, что такое существо нельзя уничтожить окончательно. Сейчас Планетарный Демон бессилен, но если разразится мировая война, в первые дни армагеддона пищи появится столько, что хватит и на долю «уничтоженного», как неудачно выразился почтенный Симионт, Демона. И потом, когда наше могущество пойдет на убыль, воспрянувший Планетарный Демон будет чувствовать себя отлично. Ведь ему в пищу годится всё – живое и мёртвое. И значит, наши дни сочтены. Полагаю, расправившись с нами, воскрешённый Планетарный Демон придумает для предателя, выпустившего его из небытия, особенно вычурную казнь. Вы отлично знаете, что на благодарность Планетарного Демона рассчитывать не приходится. Поэтому ещё раз предлагаю вернуться к повестке дня, особо обсудив вопрос, как следует предупредить катастрофу. Или вы не согласны, любезный Симионт?

Взглянув на Симионта, было нетрудно понять, что для него всё, кроме обрушившегося удара, потеряло смысл.

– Не желает ли почтенный Симионт воспользоваться правом главнейшего донацианта, чтобы первым высказать своё мнение по поводу плана наших дальнейших действий? – преувеличенно вежливо поинтересовался Аполлион; выждав паузу, он продолжил говорить: – Что ж, раз уважаемый сэр Симионт не желает участвовать в обсуждении, я предлагаю высказываться всем желающим.

– Я предлагаю провести расследование. Полное, всестороннее и объективное, – поспешил заявить Мамри. – Нужно выяснить все обстоятельства, сопутствовавшие…

– А тем временем начнётся война, – подсказал лорд Сирр.

– Немного времени у нас есть в любом случае, – ответил Инфелиго. – Маловато, конечно, но лучше, чем ничего. А расследовать я предлагаю отправить… – Он замешкался, подыскивая подходящего кандидата.

– Кого-нибудь из воинов нашего корпуса? – предложил Аполлион.

– То есть как? – ошарашенно спросил Ауэркан. – Послать на расследование одного из бойцов…

– Да-да, из корпуса «Одиссей», разумеется. – Пилиардок довольно улыбался.

– Ну уж нет! – взвыл Ауэркан. – Я не идиот, как, впрочем, и мои мудрые собратья по Совету. Я требую, чтобы расследование вели двое. Два человека! По одному с каждой стороны. Одного из «Одиссеев» и одного из Церкви Меча. Я уверен, что тогда мы в самое ближайшее время получим полные и объективные донесения.

– И вдобавок – прорву грязи: склоки, конфликты, заговоры… – зло произнес Пилиардок.

– Гром и молнии! – взревел его оппонент. – Это твои заговоры следует расследовать, а не бояться других!

– Господа, господа, – примирительно обратился Аполлион. – Лично я полагаю, что мудрый Ауэркан предложил весьма разумный план, которым нам следует воспользоваться. Двое следователей – по одному с каждой стороны – залог объективности следствия.

– Не стоило бы забывать и о полиции Объединённых Планет, – вставил Сирр.

– Согласен! – кивнул Аполлион. – Очень любезно с вашей стороны напомнить об этом, мой благородный друг. Посредник, нейтральный наблюдатель, непредвзято оценивающий ситуацию и разводящий не в меру субъективных следователей, выставленных каждой из сторон.

– Таня Лоусон, – едва дождавшись, когда председатель закончит говорить, выпалил Пилиардок. – Это лучший магистр расследований…

– Американка… – скривился Ауэркан.

– Эта американка будет отстаивать интересы русских до последней капли крови, если обнаружит, что виноваты в случившемся американцы, – заметил Аполлион. – Я, кстати, знаю эту женщину: нет, какая женщина! – Председатель облизнул губы.

– В любом случае я полагаю, что нам нужно защитить её, обезопасить от возможных недоразумений, – вмешался в разговор Инфелиго. – Что, если она раскопает что-нибудь такое, о чём ей, по мнению кого-то из здесь присутствующих, знать не следует?

Инфелиго посмотрел сначала на Ауэркана, а затем на Пилиардока. Оба оппонента понимающе кивнули.

– Мне скрывать и бояться нечего. Я невиновен, – заявил Ауэркан. – И я обещаю, что ни один волос не упадёт с головы Тани Лоусон.

– Я могу поклясться в том же, – с вызовом сказал Пилиардок. – И точно так же обязуюсь охранять посредницу.

– Отлично, – подытожил Аполлион. – А как мы распорядимся нашими людьми?

– Я прикажу своим людям выяснить, кто несёт ответственность за пуск ракеты, – ответил Ауэркан. – По-моему, выяснив это, мы получим ключ к действительно полному расследованию случившегося. А ещё я прикажу разобраться надлежащим образом с предателями. – При этих словах Хранитель русских бросил красноречивый взгляд в сторону своего недруга – Хранителя американцев. – Оба сотрудника будут докладывать всю информацию своему начальству. Мы должны сделать всё, чтобы избежать мировой войны.

– Да, это в наших интересах, – кивнул Аполлион. – И я полагаю, всем ясно, что информация, которую будут получать правительства обеих стран, должна убеждать только в одном: случившееся с кораблём было результатом трагического недоразумения, рокового стечения обстоятельств, чего угодно – только не злого умысла. Думаю, наши люди справятся с этой задачей. А мы должны быть готовы в любую минуту прийти к ним на помощь.

– Но только после того, как мы закончим наше собственное расследование, – продолжал настаивать Пилиардок, с которым неожиданно согласился Ауэркан.

Симионт вдруг вздрогнул в своём кресле.

– Все спорите? – усталым, вялым голосом поинтересовался он. – Ну-ну, продолжайте, продолжайте… Интересно, что вы будете делать, оставшись без моих щедрых донаций?

В зале повисла долгая пауза, которую наконец оборвал Аполлион.

– Мы обсудим это завтра, друг Симионт, – таков был убийственный ответ председателя.

Очередное заседание Совета Семи было закончено.

Часть третья
ГЛАЗА ДЕМОНА

Глава 12

Похожий на жука скоростной катер стремительно нёсся по реке Рио-Гранде, по фарватеру, обозначенному магическими буями и бакенами. В кабине катера находился Дэвид Келлс. Щурясь от яркого солнца Нью-Мексико, он разглядывал транспортный поток, беспрерывно движущийся вверх и вниз по течению.

В основном транспорт был военным, в чём не было ничего особенного, – почти весь Юго-Запад принадлежал военному ведомству. Запретная зона включала территорию всего Нью-Мексико и значительную часть Техаса, Аризоны и Колорадо.

Саму реку – скорее, гигантский канал с пластоцементными берегами и дном – заполняли военные суда: огромные, похожие на толстые трубы сухогрузы, плоскодонные баржи, транспортные корабли – всё новейшее, выполненное по самым совершенным технологиям. Все они почти бесшумно шли по фарватеру, скользя в нескольких сантиметрах над водой. Коридор «Рио-Гранде» являлся важной составной частью военной мощи Америки на Земле. По этой магистрали из укреплённых пещерных лабораторий колдунов, расположенных в Скалистых Горах, секретные грузы и скрытые от посторонних глаз существа доставлялись в военный космопорт Олд-Ларедо, расположенный на гигантской платформе в Мексиканском заливе.

Всё это Дэвид уже видел не единожды. Он проплывал по этому пути всякий раз, отправляясь в очередную экспедицию на благо хранимой богом Америки, а затем возвращался тем же маршрутом. Так что само по себе речное движение не могло заинтересовать его. Удивляла интенсивность и скорость перемещения кораблей. Обычно на реке всё двигалось несколько лениво, в строгом, раз и навсегда заведённом порядке. В конце концов, это была часть государственной деятельности. И уж если ты присосался к кормушке, пополняемой налогами, то нечего суетиться и без нужды торопить события. Но на этот раз всё было иначе. Дэвид с трудом узнавал привычные корабли, несущиеся по реке на полной скорости, предельно сократив дистанцию, – словно ангелы ада гнались за ними по пятам.

Катер сделал крутой вираж, уворачиваясь от гигантского транспорта-сухогруза, несущегося на всех парах вниз по течению. «В космопорт, наверное», – отметил про себя Дэвид, вновь выводя катер на курс. В борту сухогруза зиял оставленный по чьей-то небрежности открытым один из погрузочных люков. В чреве трюма Дэвид успел рассмотреть батарею джинн-пушек с привязанными к станинам и лафетам бешено воющими и дёргающимися стрелками-ифритами.

Оружие такого типа используется ударными частями в наступлении – для прорыва обороны противника. «Ещё один признак, – подумал Дэвид, – что война скорее всего начнётся в ближайшее время».

Впрочем, это, как и все дальнейшие доказательства, было уже излишним. Дэвид всё понял, едва сойдя с борта посадочного челнока, стремительно, едва ли не излишне жёстко приземлившегося в порту Олд-Ларедо. Всё, что Дэвид видел и слышал, лишь подтверждало слова молоденького лейтенанта, сказанные срывающимся, взволнованным голосом:

– Война, сэр! Война уже почти началась!

Дэвид протёр глаза. Господи, как же он устал! Единственное, что не давало ему уснуть за штурвалом, передав управление магоштурману, было висевшее в воздухе возбуждение – этакий коктейль из взволнованного ожидания больших событий, приправленного изрядной долей чванливого шапкозакидательства и щепоткой ещё не растворившегося страха.

Дэвид понимал, что ещё немного – и он будет брошен прямо в гущу этого закипающего варева.

Генерал Линк дал ему ясно понять это во время их краткой встречи на штабной звезде. Вполне в духе Линка – вызвать подчинённого, не зная толком, что ему сказать, а затем, зачитав пришедший из штаба приказ, пожелать счастливого пути. Но на этот раз Линк был в таком взвинченном состоянии и так близок к истерике, что Дэвиду Келлсу не нужно было и к гадалке ходить, чтобы понять, что ожидает его. Похоже, сбывалось пророчество, которое из поколения в поколение передавали в песне солдаты корпуса «Одиссей», сидя за столом в кают-компании. В припеве этой песни были такие слова: «Брошены кости, брошены кости, и выпало мне сгноить мои кости в далёкой стране – в России, в далёкой стране». Нынче на костях судьбы вырисовывался тот самый жребий, который был обещан песней.

Из-под кожуха двигателя высунулась голова маленького моторного чертёнка. От неожиданности Дэвид чуть не вздрогнул, а чертёнок заверещал:

– Приближаемся к пункту назначения, сэр! Прибываем вовремя! Вовремя, сэр! Боже, храни Америку, вовремя!

Два безумных глаза уставились на Дэвида, чтобы удостовериться, что он расслышал доклад.

Улыбнувшись, Келлс поблагодарил старательного чёрта. Во всех Соединённых Штатах Галактики не было существ, испытывавших большие патриотические чувства, чем странный народец из потустороннего мира. Дэвид понимал, что такое поведение было своего рода щитом, самообманом, прикрывающим самое низкое, абсолютно бесправное положение этих существ в современной Америке. Впрочем, ничего против выражения любви к его стране со стороны презренной и жалкой нечисти Дэвид не имел. Вообще ему даже нравились многие из бесплотных существ, с которыми доводилось сталкиваться на службе или дома. В некотором роде Дэвид даже соотносил себя с ними. Другие люди частенько проклинали чёрные души созданий ада. Другие, но не Дэвид Келлс, который сердцем чуял, что его душа – чернее самой чёрной ночи и вечность в адском пламени может оказаться облегчением, если карающему огню удастся хоть чуть-чуть развеять этот мрак.

Выудив из внутреннего кармана формы походный гигиенический комплект, Дэвид занялся приведением себя в порядок перед встречей с отцом Зорзой.

Водя по подбородку депилирующей салфеткой, под корень сбривающей отросшую жёсткую щетину, Келлс предавался созерцанию пейзажа сквозь прозрачный колпак, накрывающий пассажирский отсек катера. В его распоряжении оставалось ещё с четверть часа. И большую часть этих драгоценных минут он собирался потратить на то, чтобы привести свои нервные клетки в состояние покоя, близкое к анабиозу. Так он и мчался в скоростном катере, совмещая меланхолическое разглядывание проносящихся мимо красот Нью-Мексико и обтирание бесчисленными салфетками самых разных предназначений: гигиенических, очищающих, дезинфицирующих, а под конец – ароматизирующих. Он изо всех сил пытался избавиться от впечатлений последней экспедиции, которые на редкость глубоко вонзились в память и до отвращения прочно прилипли к его телу, словно холодная, густая, клейкая грязь.

Катер миновал порт Лас-Крусес, до пункта назначения осталось каких-то семьдесят пять миль. Само это место даже на самых секретных, предназначенных для очень ограниченного круга пользователей картах обозначалось как Испытательный Полигон Херонимо-Спрингс. На самом деле никакого полигона здесь и в помине не было. И ничего похожего на полигон тоже. А находилась здесь штаб-квартира корпуса «Одиссей». «Самое глубоко засекреченное и законспирированное место не только на планете, но, пожалуй, и во всех обитаемых мирах», – подумал Дэвид. За исключением штаба Церкви Меча, разумеется. Маскироваться русские умели ничуть не хуже американцев. Дэвид, как никто, знал это и, испытав на собственной шкуре качество русской маскировки, мог с уверенностью подтвердить такое мнение. Да и в остальном недооценка противника не входила в число многочисленных недостатков и пороков Дэвида Келлса.

На мгновение он задумался, что в эти же минуты делают его враги из Церкви Меча. Скорее всего именно сейчас какой-то русский парень, один к одному похожий на Дэвида по званию, должности, почти сверхъестественным способностям, мчится на такую же встречу в такое же секретное место где-то в бескрайних просторах Новой России.

Вспрыск адреналина в кровь сработал мгновенно. Через долю секунды Дэвид ощутил, как его тело привычно завибрировало, наполняясь энергией убийства, силой, несущей смерть противнику. Быстро взяв себя в руки, он усилием воли вновь заставил себя успокоиться.

Что-что, а это Дэвид умел делать хорошо, следуя старой поговорке «Одиссеев»: «Прибереги злость и силы для боя, приятель».

Хороший совет. Правильный.

Дэвид воспользовался им и вернулся к созерцанию пейзажа.

Катер вслед за рекой пересёк западные предгорья гор Сан-Андрес. За кормой остался форт Хатч, впереди маячила причальная станция Хиллсборо. Здесь река текла по плато, почти на тысячу метров выше уровня моря, и ничто не перекрывало широкий, до самого горизонта, обзор. Пустынное плато напоминало морское дно: ровная плоская поверхность, пересечённая кое-где сухими руслами рек; иногда его однообразие нарушали странной формы каменные образования – огромные валуны громоздились один на другой, выстраивая порой причудливые пирамиды и башни, угрожающе наклонившиеся и готовые в любой момент рухнуть, как сооружение из кубиков, возведённое неверной рукой малолетнего ребёнка. Кусты саксаула и верблюжьей колючки шевелили на ветру ветвями, словно морские водоросли под действием течения. Созревшие семена горячий воздух уносил в пустыню.

Поездка завораживала Дэвида. Он чувствовал себя огромной хищной рыбой, акулой, которую неведомые силы с невероятной скоростью влекут сквозь безбрежный океан кристально чистой, прозрачной воды.

Из созерцательного состояния Келлса вновь вывел восторженный вопль моторного чёртика:

– Приехали, сэр, приехали! Боже, храни Америку, мы прибыли точно в назначенное время!

Настроение Дэвида резко ухудшилось, когда он, повернув голову, уткнулся взглядом в высокий белый шпиль – опознавательный знак причальной станции Лас-Пальмас.

Чертовщина, а ведь и вправду приехали!

Минуту спустя Дэвид, сунув в костлявую клешню чёртика несколько банкнотов на чай (немалую сумму – «на удачу»), вылез на белоснежный пластик причала и, забросив рюкзак за плечо, осмотрелся, чтобы выяснить, кто пришёл встретить его.

Ответ был однозначен и прост: никто.

Вся наземная часть станции была пуста, за исключением зависшего у самой земли, в сотне метров от причала, гравилёта. Тишину нарушал лишь смутный гул, доносившийся с проходящих по реке кораблей.

Дэвид почувствовал себя лучше. В его распоряжении оказалось ещё несколько минут, чтобы собраться и подготовиться к встрече.

Он неспешно направился к гравилёту, зная, что машина прислана именно за ним. Подойдя вплотную, Дэвид прикоснулся пальцем к сенсорной панели на борту аппарата. На миг его охватило знакомое и всё равно беспокоящее чувство – осознание, что тебя просматривают насквозь. Затем послышался писклявый голос гнома-оператора: «Добро пожаловать, сэр!» Дверь гравилёта гостеприимно распахнулась, впуская Дэвида в кабину. Швырнув рюкзак в дальний угол, Келлс привычным движением скользнул на место пассажира. Дверь за ним закрылась, и мгновение спустя гравилёт резко и бесшумно стал набирать скорость. Машина двигалась так легко, что Дэвиду и в голову не приходило задуматься, сколько тысяч маленьких бесплотных существ, надрываясь, творили заклинания (или что они там ещё делали), чтобы компенсировать силу притяжения Земли, в то время как мириады других созданий колдовали, приводя в действие бесчисленные детали и агрегаты сложного механизма гравилёта.

Но сегодня он обратил на это внимание и испытал странное чувство – нечто вроде сочувствия к крошечным невольникам, сносящим рабскую долю ради удобства хозяина. Словно муравьи, подчиняющиеся передаваемым при помощи феромонов приказам, они делали то или это, одно или другое – абсолютно безотносительно к собственной воле. И вновь Келлс почувствовал необъяснимую логикой близость, родственность с этими созданиями бесплотного мира.

Дэвид перевёл мысли на встречу, вернее, отсутствие таковой на причальной станции. Нет, он вовсе не был удивлён или обижен. Просто это стало ещё одним доказательством, что Америка напряжённо готовилась к войне. А задание, которое предстояло ему выполнить (если он, конечно, согласится взяться за дело), было, видимо, настолько секретно, что никому нельзя было доверить даже встретить его. Кстати, только теперь Дэвид обратил внимание на ещё одно знаменательное отсутствие, а именно: отсутствие привычной писклявой болтовни гнома-оператора гравилёта. Эта братия отличается такой разговорчивостью и так любит развлекать людей трескотнёй, что порой приходится прикрикнуть на них, чтобы призвать к порядку. На этот же раз гном-оператор, произнеся лишь слова приветствия, как в рот воды набрал.

Дэвид пожалел, что у него осталось мало времени, чтобы подумать.

Гравилёт стал снижать скорость столь же легко и бесшумно, как разгонялся несколько минут назад. Он обогнул вершину холма, и в окне неожиданно засверкала водная гладь – озеро Херонимо.

Проскользнув над грубой каменной набережной, гравилёт полетел над водой к торчащей посреди озера огромной скале, формой напоминавшей слона. Единственным признаком того, что на скалистом острове бывали люди, был синий глаз на слоновьей голове, обведённый рубиново-красной полосой.

Штаб-квартира корпуса «Одиссей».

Когда гравилёт приблизился к острову, глаз исчез, скрытый отъехавшей в сторону частью скалы. Гравилёт отработанным до автоматизма виражом нырнул в черноту пещеры.

А Дэвид Келлс, сжав кулаки, простонал:

– Не готов я, будь всё проклято! Не готов!

* * *

У отца Зорзы были невероятные глаза. Тёмные, как конспирация сицилийской мафии, глубокие, как подземелья Ватикана, – стоило им остановиться на тебе, и все твои самые потаённые секреты стремительно рвались наружу, выдавая с головой все греховные дела и постыдные мысли.

Дэвид опустил голову, избегая встречаться взглядом с этими пронзительными глазами.

– Я не хочу браться за это, святой отец, – сказал Келлс. – Пусть вызовут кого-нибудь другого.

– Начальство назвало именно тебя, Дэвид, – возразил отец Зорза низким мягким голосом.

Дэвид ничего не ответил и не оторвал взгляда от пола. Он прекрасно знал, что глаза жреца будут столь же вежливы и понимающи, как и его голос. А ещё в них будет боль – смиренное принятие страданий от ран, наносимых ему грешниками, такими, как Дэвид.

Зорза затянул паузу ровно настолько, чтобы Дэвид почувствовал себя неуютно. Затем жрец сказал:

– Это задание чрезвычайно важно и ответственно. Я думал, ты воспримешь его как особую честь. Только поэтому я изъявил предварительное согласие от твоего имени.

Дэвид пожал плечами.

– Мне уже было оказано немало почестей самого разного рода. Премного благодарен, – сказал он твёрдо, насколько мог. – А сейчас я посчитал бы высшей честью, если мне будет позволено погрузиться в сон, и чем быстрее, тем лучше.

Отец Зорза вздохнул:

– Но почему, сын мой, в тебе возникло такое сопротивление? Что мешает тебе, что беспокоит, тревожит твою душу?

Дэвид мучительно искал ответ:

– Потому что… меня беспокоит… – не закончив фразу, он замолчал, почти физически ощущая в груди тугой узел из спутавшихся воедино противоречивых чувств и мыслей.

Отчаявшись, Келлс безнадёжно мотнул головой, потом прокашлялся, словно пытаясь выплюнуть этот узел, и наконец хрипло произнёс:

– У меня есть право.

– Разумеется, Дэвид, – сказал жрец. – Никто не отрицает твоего права в любой миг отказаться от любого задания.

– И без каких-либо объяснений с моей стороны! – настойчиво уточнил Дэвид.

Вновь – долгое, неловкое молчание, которое опять нарушил голос отца Зорзы:

– Именно так, сын мой. Ты абсолютно прав – никаких объяснений ты давать не обязан.

Дэвид боролся с искушением бросить всё, оборвать разговор на полуслове и отправиться в Зал Покоя. Он хотел одиночества, никем не нарушаемой тишины и спокойствия, и будь прокляты все задания, вместе взятые!

– Я не испугался, святой отец, – зачем-то сказал он.

– Я знаю, что ты не боишься, сын мой, – кивнул Зорза.

– И никогда ничего не боялся! – уже более уверенно и дерзко произнёс Келлс.

– Никогда? – негромко переспросил жрец.

Келлс покачал головой:

– Никогда и ничего! – Голос его звучал совершенно твёрдо и уверенно.

Келлс был натренирован и физиологически модернизирован таким образом, что мысли о боли или смерти в принципе не могли родиться в его мозгу, когда лучший из «Одиссеев» выходил на задание.

С иезуитской хитростью отец Зорза зацепил Дэвида за больное место, уколол туда, а теперь ещё и повернул клинок в болезненной ране.

– Значит, никогда? Даже, когда, проходя мимо Зала Покоя, ты заглянул внутрь? – прищурив глаза, спросил он.

Дэвид скрипнул зубами. Зорза слишком хорошо знал его. Направляясь сюда, в часовню, где жрец назначил ему встречу, Дэвид действительно проходил мимо Зала Покоя. И – надо же было такому случиться – заглянул внутрь. В мягком полумраке он разглядел висящие на стенах иконоподобные голографические портреты воинов корпуса «Одиссей» – от самых юных до тех, кто стоял у истоков славной истории легендарного подразделения. И первым в этой галерее героев был портрет самого Дэвида Келлса. Он был первым «Одиссеем», о подвигах которого были сложены первые легенды.

Затем Дэвид перевёл взгляд на восьмифутовые прозрачные цилиндры, в которых бурлили струи магических газов, порождённых искусно подобранными заклинаниями. Благодаря этим потокам люди, находившиеся в сосудах, не умирали, но и не жили, пребывая в особом состоянии, которое «Одиссеи» называли сном, а чаще – Сном с большой буквы. В каждом из цилиндров обычно находилось по человеку. Пуст бывал лишь один прозрачный саркофаг. Нагие тела героев были столь безупречны, что казались статуями, изваянными гениальным скульптором древности.