Текст книги "Долгое падение"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ничего мне не надо, – ответил я.

– Нет, тебе надо, – не сдавалась Джесс. – Ему надо.

– Сколько сейчас стоит пройти в клуб? – спросил Крайтон.

– За сотню точно можно прорваться, – сказала Джесс.

За сотню? Так мы тут унижаемся ради денег, на которые можно один раз скромно поужинать в ресторане?

– Я не сомневаюсь, что за сотню фунтов можно «прорваться» безо всяких проблем. Но ведь ему не придется этого делать. Ему просто нужно будет заплатить за вход, если у тебя будет передозировка. Я полагаю, он не станет сидеть в баре, пока ты будешь балансировать на грани жизни и смерти в туалете.

– То есть ты хочешь сказать, моя жизнь стоит меньше ста фунтов. Это мило с твоей стороны, особенно после случившегося с Джен. Я думала, у тебя не так много дочерей, чтобы ими разбрасываться.

– Джесс, это нечестно.

Входная дверь хлопнула где-то между «не» и «честно». Мы остались одни.

– Не справился я с ситуацией, вы не находите?

Я пожал плечами и сказал:

– Она вымогает у вас деньги с помощью шантажа. Либо вы каждый раз даете ей столько, сколько ей хочется, либо она убегает. И, насколько я понимаю, это приводит вас… ну… в некоторое замешательство. Учитывая события последних лет.

– Я буду каждый раз давать ей столько, сколько она хочет, – решил Крайтон. – Пожалуйста, разыщите ее.

Когда я вышел из дома, то был уже на двести пятьдесят фунтов богаче; Джесс ждала меня в конце улицы.

– Он тебе, небось, дал вдвое больше, чем мы просили, – улыбнулась Джесс. – Я так и знала. Всегда срабатывает, стоит только упомянуть Джен.

Джесс

Вы не поверите – да и я сейчас уже вряд ли поверю, – но тогда я была уверена, что произошедшее с Джен не имеет никакого отношения к новогодним событиям. Правда, судя по газетным статьям и высказываниям многих людей, никто так не считал. Они все такие: а-а-а, я все понимаю, твоя сестра пропала, вот ты и решила спрыгнуть с крыши. Да ни хрена. Та история была ингредиентом, что ли. Если я – спагетти с соусом «Болонез», то Джен тогда – помидоры. Или лук. Может, вообще чеснок. Но она – не мясо и не томатная паста.

Все ведь по-разному реагируют на подобное. Одни начинают ходить во всякие группы в поисках поддержки; я это точно знаю, поскольку мама с папой всегда стараются познакомить меня с очередным сборищем идиотов, и все только потому, что ее организовал человек, получивший аттестат или еще что-нибудь из рук Королевы. А другие сядут, включат телевизор и будут находиться перед ним двадцать лет. А я начала делать глупости. Точнее, это стало моим основным занятием, а до того это было как хобби. Признаюсь вам честно: глупости я делала и до исчезновения Джен.

Прежде чем продолжить, я отвечу на вопросы, которые всем приходят в голову, – просто чтобы вы не думали об этом и не отвлекались от того, что я вам говорю. Нет, я не знаю, где она. Да, я думаю, она жива: вся эта история с брошенной машиной выглядит слишком нарочито. Каково это – потерять сестру? Я могу объяснить. Когда вы теряете что-нибудь ценное – кошелек или драгоценность, – первое время вам никак не удается сосредоточиться на чем-то другом. Вот, а у меня такое ощущение все время, каждый день.

А еще люди спрашивают: как ты думаешь, где она? Этот вопрос сильно отличается от другого: знаю ли я, где она? Поначалу я не понимала разницы. А потом поняла. Поняла, что первый вопрос глупый. В смысле, если бы я знала, где она, то отправилась бы к ней. Но теперь я понимаю, что в этом вопросе есть пространство для фантазии. Ведь на самом деле это попытка узнать, какая она. Я допускаю, что она отправилась в Африку помогать людям. Допускаю, что она оказалась на нескончаемом рейве, пишет стихи на острове у берегов Шотландии, путешествует по Австралии. А думаю я вот что. Я думаю, у нее есть ребенок, она где-нибудь в Америке, живет в небольшом городке, где всегда светит солнце, – скажем, в Техасе или в Калифорнии, – она живет с мужчиной, который зарабатывает на жизнь своими собственными руками, он любит и оберегает ее. Это я обычно и рассказываю людям, хотя, конечно, непонятно, о ком – о Джен или о самой себе.

Да, и еще – это особенно важно, если вы читаете о нас в будущем, когда все уже забыли и нас, и что с нами произошло, – не надейтесь, что она еще проявится, чтобы спасти меня. Она не вернется, понятно? Никаких доказательств того, что она погибла, тоже не найдется. Ничего не произойдет, так что забудьте об этом. То есть про нее не забывайте – она важна. Но забудьте про подобный финал. Наша история не из той оперы.

Морин живет между Топперс-хаус и районом Кентиш-Таун. Ее дом стоит на одной из тех тесных улочек, где нет никого, кроме пожилых женщин и учителей. Я не уверена, что там были именно учителя, но вокруг было до жути много велосипедов и разноцветных урн для разных видов мусора. Я спросила у Мартина: а ведь правда, что разделение мусора – это полный идиотизм? А он сказал: как тебе будет угодно. Усталым таким голосом сказал. Я спросила, не хочет ли он узнать, почему это полный идиотизм, но он не захотел. А еще он не захотел узнать, почему Франция – это абсолютно идиотская страна. Наверное, он был не в настроении разговаривать.

В машине были только мы с Мартином, потому что Джей-Джей не захотел ехать с нами, хотя мы могли его захватить – нам было почти по пути. Думаю, Джей-Джей смог бы поддержать спокойный разговор. Мне хотелось говорить, потому что я нервничала, и, наверное, поэтому я говорила глупости. Хотя, может, глупости – это не совсем точное слово, ведь нет ничего глупого в моих словах о том, что Франция – это абсолютно идиотская страна. Разве только несколько грубовато, несколько резковато. Джей-Джей мог бы приделать к моим словам специальные пологие спуски, чтобы по ним можно было спокойно скатиться, как на скейтборде.

Я нервничала оттого, что мы увидим Мэтти, – мне тяжеловато находиться рядом с инвалидами. Нет, ничего личного, не подумайте, будто я плохо к ним отношусь, – я знаю, у них есть право на образование, бесплатный проезд в общественном транспорте и все такое; просто когда они рядом, меня начинает слегка мутить. Я о том, что приходится притворяться, будто они такие же, как мы, когда это совсем не так. Ведь правда? Я не говорю про инвалидов, у которых нет одной ноги. С этими все нормально. Я о тех, кто не совсем в своем уме, кто кричит и кривляется. Как можно говорить, что они такие же, как вы или я? Ладно, я тоже кричу и кривляюсь, но я-то понимаю, что делаю. Ну, в большинстве случаев. А они же совершенно непредсказуемы. И они повсюду.

Правда, Мэтти стоит отдать должное – он довольно тихий. Он совсем инвалид, так что все нормально, – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Он просто сидит. На мой взгляд это лучше, хотя, наверное, на его взгляд, ничего хорошего в этом нет. Впрочем, кто знает, есть ли у него какой-то собственный взгляд? А если нет, то, получается, считается только мой. Мэтти довольно высокий, сидит в кресле-каталке, вокруг шеи понатыканы подушки и еще что-то, чтобы голова никуда не скатывалась. На людей он не смотрит, он вообще ни на что не смотрит, так что это не очень страшно. Через какое-то время о нем вообще забываешь – в общем, все получилось намного лучше, чем я думала. Но бедная Морин! Это ж охренеть. Скажу вам честно, окажись я на ее месте, вы бы меня не уговорили спуститься обратно. Ни за что.

Когда мы вошли, Джей-Джей уже был там, так что получилось практически воссоединение семьи, если не считать того, что никто не глядел друг на друга и никто не притворялся, будто рад видеть всех остальных. Морин сделала нам чаю, а Мартин и Джей-Джей из вежливости спросили что-то про Мэтти. Я же глядела по сторонам, потому что выслушивать все это не хотела. Она и вправду прибралась, как и собиралась. Дом был практически пустой, если не считать телевизора и простенькой мебели. Казалось, она только что переехала. На самом деле у меня возникло ощущение, что мебель она вынесла, а еще сняла все со стен – на них виднелись отметины. Но потом Мартин спросил: а как ты думаешь, Джесс? Так что мне пришлось перестать смотреть по сторонам и принять участие в разговоре. Нам нужно было придумать план действий.

Джей-Джей

Я не хотел ехать к Морин вместе с Мартином и Джесс, поскольку мне нужно было время, чтобы подумать. В прошлом у меня пару раз брали интервью, но те журналисты были фанатами группы, то были приятные ребята, у которых срывало крышу, если подарить им наш диск и позволить угостить себя в баре. Но эти… Как та дамочка, что постучалась ко мне в поисках вдохновения для читателей… Слушайте, я ж ничего о них не знаю. Я лишь знаю, что им хватило суток, чтобы выяснить мой адрес, а раз уж они смогли это, то что им тогда не под силу? У них будто были адреса всех людей, живущих в Британии, – просто на всякий случай.

В общем, я из-за нее стал параноиком. Если она захочет, то за пять минут разузнает все про группу. А потом про Эдди, про Лиззи, а затем она выяснит, что у меня нет никакой смертельной болезни, а если и есть, то я единственный, кто об этом знает. К тому же ей станет известно, что заболевания, от которого я не умираю, не существует.

Проще говоря, я был достаточно напуган, чтобы думать, будто я в беде. К Морин я поехал на автобусе и, пока ехал, решил во всем признаться, все рассказать. А если им что-то не понравится, то пусть отправляются ко всем чертям. Но я не хотел, чтобы они узнали обо всем из газет.

Нам потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к тому, как дышит бедняга Мэтти, а дышал он громко и словно через силу. Думаю, мы все думали об одном: а мы бы выдержали, окажись на месте Морин? Мы пытались понять, могло ли что-то заставить нас спуститься с той крыши живыми.

– Джесс, – сказал Мартин. – Ты хотела, чтобы мы встретились. Так что ж ты не возглавляешь заседание?

– Ладно, – ответила она и, прокашлявшись, начала: – Мы собрались здесь сегодня…

На середине фразы Мартин засмеялся.

– Ты совсем охренел? – разозлилась она. – Я даже предложение не закончила. Что в этом смешного?

Мартин помотал головой.

– Нет уж, давай. Коль скоро я тебя так развеселила, то расскажи чем.

– Просто так обычно говорят в церквях.

Поначалу Джесс не знала, что ответить.

– Ну, да. Я знаю. Я как раз хотела создать соответствующую атмосферу.

– Зачем? – поинтересовался Мартин.

– Морин, ты же ходишь в церковь? – спросила Джесс.

– Раньше ходила, – ответила Морин.

– Вот видишь. Я просто хотела, чтобы Морин чувствовала себя поуютнее.

– Какая ты заботливая.

– Ну зачем ты все время меня обламываешь?

– Господи, – вздохнул Мартин. – А тебе крылья не жмут?

– Раз так, можешь сам начать, гребаный…

– Хватит, – одернула их Морин. – Вы в моем доме. Здесь мой сын.

Мы с Мартином переглянулись, затаили дыхание, зажмурились, скрестили пальцы, но все без толку. Джесс все равно собиралась сказать это.

– Здесь твой сын? Но он же…

– Я не болен ККР, – выпалил я.

Ничего лучшего не придумал. То есть я, конечно, все равно должен был это сказать, но собирался дать себе побольше времени на подготовку.

Повисло молчание. Я ждал, что они на меня накинутся.

– Ой, Джей-Джей! – завизжала Джесс. – Это же фантастика!

Я не сразу сообразил, что в причудливом мире Джесс врачи смогли не только найти лекарство от ККР за время рождественских праздников, но и совершенно безвозмездно передать мне его аккурат между Новым годом и вторым января.

– Я не уверен, что Джей-Джей именно это имел в виду, – осадил ее Мартин.

– Да, – признался я. – У меня никогда не было этой болезни.

– О нет! Вот ублюдки. Долбаные доктора!

В доме Морин Джесс решила если и ругаться, то именно так.

– Ты должен подать на них в суд. А если б ты прыгнул? И все из-за их ошибки!

Твою мать. Ну почему все должно быть так непросто?

– И опять я не уверен, что Джей-Джей именно это имел в виду, – заметил Мартин.

– Да, – снова признался я. – Я постараюсь объяснить все как можно понятнее: такого заболевания, как ККР, не существует, а если и существует, то я от него не умираю. Я выдумал его оттого… Не знаю. С одной стороны, мне нужно было сочувствие. С другой, я не думал, что вы сможете понять меня, понять мою беду. Простите.

– Ты ничтожество, – рявкнула Джесс.

– Это ужасно, – сказала Морин.

– Засранец, – не успокаивалась Джесс.

Мартин улыбался. Сказать, что у тебя смертельное заболевание, которого у тебя на самом деле нет – это сопоставимо с совращением несовершеннолетней, так что теперь он наслаждался моим поражением. К тому же у него было определенное моральное преимущество – на унижения он ответил достойно, забравшись на крышу Топперс-хаус и посидев на самом краю. Да, он не прыгнул, но все же дал понять, что он воспринимает происходящее с ним всерьез. А я сначала решил спрыгнуть, а потом сделал очень постыдную вещь. Я стал еще большим засранцем, чем был до Нового года, и это меня угнетало.

– Зачем ты соврал? – спросила Джесс?

– Да, – подхватил Мартин. – Что же с тобой, если ты решил все упростить?

– Просто… Не знаю. С вами все было так понятно. У Мартина – сами знаете. У Морин… тоже, – кивнул я в сторону Мэтти.

– Зато со мной было не очень понятно, – заметила Джесс. – Я несла всякий бред насчет Чеза и объяснений.

– Да, но… Не обижайся, но у тебя совсем тогда крыша поехала. И было не особенно важно, что ты говоришь.

– А с тобой-то что было? – спросила Морин.

– Не знаю. Наверное, вы назовете это депрессией.

– А, депрессия, – отозвался Мартин. – Можешь не рассказывать, у нас у всех депрессия.

– Да, знаю. Но моя депрессия была… такая хреновенькая. Прости, Морин.

Не понимаю, как можно не ругаться. Как это возможно? Ведь всегда так и хочется ввернуть словцо покрепче. Знаете, кто самые популярные и обожаемые люди в мире? Ведущие новостей на телевидении. Если бы я оказался на их месте, то выглядело бы это примерно так: «А эти пидоры взяли и направили эти гребаные самолеты прямо на башни-близнецы». Ну, разве может нормальный человек сказать иначе? Может, они и не самые обожаемые. Может, они роботы-зомби.

– А ты расскажи, – предложил мне Мартин. – Мы – люди понимающие.

– Ладно. Если вкратце, то мне ничего не нужно было в жизни, кроме рок-н-ролла.

– Рок-н-ролла? То есть как Билл Хэйли и группа «Комете»? – уточнил Мартин.

– Нет, не совсем… Даже не знаю… Как «Роллинг Стоунз». Как…

– Они не рок-н-ролл играют, – оборвала меня Джесс. – Разве нет? Они играют рок.

– Ладно-ладно. Мне ничего не нужно было в жизни, кроме рок-музыки. Как у «Роллинг Стоунз», или… или…

– Грубая музыка, – сказала Джесс. Она не хотела меня обидеть. Она просто уточнила.

– Не важно. Черт, моя группа окончательно распалась за несколько недель до Рождества. А потом от меня ушла девушка. Она англичанка – из-за нее я остался здесь.

Повисло молчание.

– Это все? – наконец-то спросила Джесс.

– Это все.

– Ты жалок. Теперь я понимаю, почему ты придумал себе болезнь. Ты бы лучше умер, чем не играл бы музыку в духе «Роллинг Стоунз»? Я бы наоборот. Я бы лучше умерла, чем оказалась в такой группе. Неужели в Америке их еще кто-то слушает? Здесь их давно забыли.

– Там же Мик Джаггер, в «Роллинг Стоунз», – вмешалась Морин. – Они, кажется, были неплохой группой. Зарабатывали прилично.

– Но не Мик Джаггер сидит здесь, поедая подсохшее печенье, а Джей-Джей.

– Я открыла коробку только под Рождество, – засуетилась Морин. – Наверное, как-то крышку неплотно закрыла.

У меня появилось ощущение, что они немного уходят от темы.

– «Роллинг Стоунз»… Это на самом деле не важно. Это всего лишь пример. Я имел в виду… песни, гитары, энергетика.

– Ему же лет восемьдесят. Какая тут энергетика? – удивилась Джесс.

– Я видел их выступление в девяностом, – вспомнил Мартин. – Тогда был финал Чемпионата мира по футболу, и Англия проиграла Германии по пенальти. Кто-то из «Гиннесса» затащил целую толпу на концерт, и мы там спасались, только слушая радио практически весь вечер. Хотя Мик тогда был полон энергии.

– Но тогда ему было только семьдесят, – возразила Джесс.

– Может, заткнетесь на хер? Прости, Морин. (Давайте договоримся, что в каждой моей реплике будут подразумеваться бранные слова и извинения перед Морин.) Я пытаюсь рассказать вам обо всей своей жизни.

– Тебе никто не мешает, – сказала Джесс. – Просто тебе нужно оживить рассказ. Чтобы мы не отвлекались на разговоры о печенье.

– Так, ладно. Поймите, у меня нет будущего. Я ничего не умею. У меня среднее образование. У меня не было ничего, кроме группы, а теперь и ее нет. Я не заработал музыкой ни цента, так что теперь мне ничего не остается, кроме как делать гамбургеры, – вот такая странная жизнь.

Джесс чуть не прыснула со смеху.

– Что еще?

– Просто забавно слышать от американца слово «странная» вместо… ну, сами понимаете чего.

– Думаю, он имел в виду, что странно заниматься приготовлением гамбургеров, когда всю жизнь занимался музыкой.

– А… – догадалась Джесс.

– Я боюсь, что такая жизнь меня убьет.

– От работы еще никто не умирал, – сказала Морин.

– Да я не боюсь работы. Но когда мы ездили с концертами и записывались… В этом была вся моя жизнь, я был самим собой, а теперь я чувствую себя опустошенным, бесполезным и… и… Понимаете, когда есть талант, ты думаешь, его достаточно, у тебя будет все, но потом оказывается, что ничего у тебя нет… Этому чувству некуда было деться, и оно… оно… Черт, да этот червь глодал меня, даже когда все было хорошо, потому что, хотя все и было хорошо, я не проводил абсолютно все время на сцене или в студии, а иногда мне хотелось именно этого, иначе я бы взорвался, понимаете? А теперь… теперь мне некуда податься, у меня нет будущего. У нас была одна песня… «Я даже не знаю, зачем все это начал…» Эту песню – «Спиной к спине» – мы с Эдди написали вместе, по-настоящему вместе, а такое нечасто бывало, это была песня о нашей дружбе, о том, через что мы прошли, и все такое. В общем, она была на нашем первом альбоме, но длилась всего две с половиной минуты, так что ее никто даже не заметил – то есть никто из тех, кто купил наш альбом, ее не заметил. Но потом мы начали исполнять ее на концертах, и Эдди придумал то чудесное соло. Не обычное для рок-музыки гитарное соло. Это скорее было похоже… даже не знаю… на что-то в стиле соул. А иногда, выступая в пригородах Чикаго, мы выходили на сцену с другими группами – а тогда было еще соло на саксофоне, или на фортепиано, или на каких-нибудь экзотических инструментах, – и оно становилось настоящим гвоздем программы. Мы могли начать концерт с этой песни, могли закончить ей или исполнить ее в середине, и играть ее было такое счастье, это было просто – прости, Морин, – охрененно. Понимаете, это и было счастье. Как будто ты на гребне волны или… или… в общем, словно под кайфом, но безо всяких наркотиков. Беря аккорды, мы словно взмывали над волнами. Я испытывал это ощущение раз сто в год, а далеко не все вообще знают, что это за ощущение. Именно от этого мне и пришлось отказаться – от возможности испытывать такое ощущение все время, когда мне только захочется, ведь это было частью моей работы, и… Знаете, а сейчас, задумавшись об этом, я понимаю, зачем придумал всю эту херню – прости, Морин, – про то, как я умираю от какой-то гребаной – и еще раз прости, Морин, – болезни. Ведь именно так я себя и ощущаю. Я умираю от болезни, которая иссушает меня изнутри, высасывает все соки – все, что дает силы жить, и…

– Ну и… – перебил меня Мартин. – В твоем рассказе, по-моему, пропущена часть о причинах возникновения желания покончить с собой.

– Я уже сказал, – объяснил я. – Все дело в болезни, которая иссушает меня изнутри.

– Это со всеми происходит, – сказал Мартин. – Это называется «стареть». Я чувствовал это еще до тюрьмы. Еще до того, как переспал с той девицей. Если подумать, то я, может, именно из-за этого и переспал с ней.

– Нет, я поняла, – встрепенулась Джесс.

– Правда?

– Конечно. Дело в том, что тебе хана.

Вместо извинения она махнула рукой в сторону Морин, как теннисист, признающий, что ему просто повезло.

– Ты думал, что станешь кем-то, но теперь очевидно, что ты ничего собой не представляешь. Ты не настолько талантлив, как думал, а запасного плана у тебя нет. У тебя нет ни ремесла, ни образования, и впереди у тебя совершенно пустые сорок-пятьдесят лет. Пожалуй, «пустые» – это еще громко сказано. Тяжело тебе. Это хуже, чем заболевание мозга, потому что это будет убивать тебя намного дольше. У тебя есть выбор: либо медленная и мучительная смерть, либо быстрая и легкая.

Она пожала плечами.

Она была права. Она все поняла.