Текст книги "Мой мальчик"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Перепалки этого вечера Маркусу не понравились, но, когда они закончились, он понял их смысл. Теперь его мама знает, что у Уилла нет ребенка, и это хорошо, и она знает, что он заходит к Уиллу после школы, что тоже, видимо, хорошо, потому что в последнее время ему приходилось выдумывать много всякой всячины, а ему это не нравилось. А самое главное, она узнала о том, что происходит в школе, поскольку Уилл ей все разложил по полочкам. Сам Маркус не мог ей всего этого объяснить, потому что прежде сам был не в состоянии взглянуть на ситуацию в целом, но ведь на самом деле не важно, кто ей все это объяснил, главное, что до Фионы наконец-то дошло.

– Ты туда больше не пойдешь, – сказала она по пути домой.

Маркус знал, что она так скажет, и решил не придавать этому значения, но все равно начал спорить:

– Почему?

– Если ты хочешь что-то рассказать, расскажи это мне; если тебе нужна новая одежда, я куплю ее тебе.

– Но ты не знаешь, что мне нужно.

– Так скажи мне.

– Я сам не знаю, что мне нужно. Только Уилл знает, что мне нужно.

– Не смеши меня.

– Так и есть. Он знает, что сейчас носят дети.

– Дети носят то, что надевают по утрам.

– Ну ты же знаешь, что я имею в виду.

– Ты имеешь в виду, что он возомнил себя эдаким модником и, хоть ему и бог знает сколько лет, он в курсе, какие нынче носят кроссовки, хоть и не имея при том никакого представления обо всем остальном на свете.

Именно это он и имел в виду. Уилл разбирался в этих вопросах, и Маркус считал, что ему очень повезло его встретить.

– Нам такой человек не нужен. Мы и сами прекрасно справляемся.

Маркус посмотрел в окно автобуса и задумался, так ли это на самом деле, и решил, что вовсе нет, потому что сами они ни с чем прекрасно не справляются, с какой стороны ни посмотри.

– Если у тебя и есть проблемы, то с твоими туфлями они точно не связаны, это я тебе могу сказать наверняка.

– Да, я понимаю, но…

– Маркус, поверь мне, ладно? Я уже двенадцать лет, как твоя мама. И я с этим неплохо справлялась. Я отдаю себе отчет и знаю, что делаю.

Маркус никогда бы не подумал, что его мама знает, что делает. С другой стороны, он также не считал, что она вообще не отдает себе отчета в том, что делает; просто все то, что она делала с ним (для него? ему?), не выглядело как целенаправленные действия. Он всегда думал, что быть мамой – это просто, как, например, водить машину: большинство людей с этим справляются, а испортить все можно, только если сделать что-то действительно глупое, к примеру, въехать на машине в автобус или не научить своего ребенка говорить «спасибо», «пожалуйста» и «извините». (Маркус думал, что в школе полно детей, которые воруют, слишком много ругаются или задирают других, и их родителям есть за что ответить.) Если так на это смотреть, то здесь вроде и думать особо не о чем. Но, кажется, его мама считала, что за этим стоит нечто гораздо большее, и уверяла его, что действует по плану.

А если у нее есть план, то у Маркуса есть выбор. Или он должен положиться на нее, поверить ей, когда она утверждает, будто бы знает, что делает, и, следовательно, смириться с тем, что происходит в школе, так как в конце концов все уладится, ведь она знает нечто такое, что ему недоступно. Или же он может решить, что она, видимо, из тех ненормальных, которые сначала наглотаются таблеток, а потом начисто об этом забывают. Оба варианта его пугали. Он не хотел мириться со сложившейся ситуацией, но, выбрав второй вариант, ему пришлось бы стать мамой самому себе, а как можно быть самому себе мамой, если тебе всего двенадцать лет? Он мог бы научить себя говорить «извините», «спасибо» и «пожалуйста», это как раз просто, но он не представлял, как быть со всем остальным. Он даже не знал, что такое это «все остальное». До сего дня он и не догадывался, что «все остальное» существует.

Всякий раз, думая об этом, он возвращался к извечной проблеме: их было всего двое, и по меньшей мере один из них – по меньшей мере– был ненормальным.

В последующие дни он стал обращать больше внимания на то, как Фиона с ним разговаривает. Каждый раз, когда она говорила, что ему можно и нужно смотреть, слушать, читать или есть, он задавался вопросом, является ли это частью ее плана или она просто импровизирует. Ему не приходило в голову спросить ее напрямую, пока она не послала его в магазин купить яиц к ужину: он понял, что сам не ест мяса только потому, что она вегетарианка.

– Ты с самого начала решила, что я должен быть вегетарианцем?

Она засмеялась:

– Конечно. Я же не решила это с бухты-барахты, просто потому, что у нас кончились сосиски.

– А ты думаешь, это справедливо?

– В каком смысле?

– Разве мне не нужно было предоставить право выбора?

– Ты сможешь выбирать, когда повзрослеешь.

– А ты думаешь, что я еще для этого недостаточно взрослый?

– Ты же сам не готовишь! Я не хочу готовить мясо, поэтому тебе приходится есть то же, что ем я.

– Но ведь ты мне еще и не разрешаешь ходить в «Макдоналдс».

– Это что, преждевременный подростковый бунт? Я не могу запретить тебе ходить в «Макдоналдс».

– Правда?

– А как? Просто ты бы меня этим очень разочаровал.

Разочаровал. Разочарование. Вот чем она его берет. Она этим много чего добивается.

– Почему?

– Мне казалось, что ты вегетарианец, потому что ты в это веришь.

– Верю.

– Ну, значит, ты не можешь ходить в «Макдоналдс», не так ли?

Она опять его победила. Она всегда ему говорила, что он может делать все, что хочет, а потом спорила с ним до тех пор, пока он не начинал хотеть того, что было нужно ей. Это его злило.

– Так нечестно.

Она засмеялась:

– Маркус, такова жизнь. Ты должен определить для себя, во что веришь, и потом следовать этому. Это трудно, а не «нечестно». И, по крайней мере, это легко понять.

Что-то в ее словах было не так, но что – вот вопрос. Он точно знал, что так поступают не все. Когда они в классе обсуждали такие вещи, как курение, все соглашались, что это плохо, но тем не менее многие ребята курили; когда они говорили про фильмы, где много насилия, то все их осуждали, но все равно смотрели. Они думали одно, а делали другое. У Маркуса дома все было не так. Они решали для себя, что плохо, и никогда к этому не притрагивались или не делали этого. Он понимал, что в какой-то мере это имеет смысл: грабить и убивать плохо, и поэтому он не грабит и не убивает. Так, значит, все настолько просто? В этом у него были сомнения.

Но из всего того, что делало его настолько отличным от других, он считал это самым главным. Вот почему он носит одежду, над которой смеются другие дети, – оттого, что у них как-то раз состоялся разговор о моде и они решили, что следовать моде – глупо. Вот почему он слушает старомодную музыку или такое, о чем никто вокруг и слыхом не слыхивал, – оттого, что, обсуждая современную поп-музыку, они решили, что для звукозаписывающих компаний это просто способ зарабатывать деньги. Вот почему ему не разрешали играть в компьютерные игры, где было насилие, или есть гамбургеры и так далее и тому подобное. И он соглашался с мамой по всем вопросам, хоть и не был с ней согласен по-настоящему – просто он ей проигрывал в спорах.

– Почему бы тебе просто не сказать мне, что я должен делать? Почему мы всегда должны все обсуждать?

– Потому что я хочу научить тебя думать собственной головой.

– Это и есть твой план?

– Какой план?

– Ну, помнишь, ты сказала недавно, что знаешь, что делаешь.

– В каком смысле?

– В смысле того, как быть мамой.

– Я так сказала?

– Ага.

– Ну да. Конечно, я хочу научить тебя думать собственной головой. Все родители этого хотят.

– Но всегда происходит одно и то же: мы спорим, я проигрываю и делаю то, что хочешь ты. Можно было бы сэкономить время. Ты могла бы просто сказать, что мне запрещается делать, и закончить на этом.

– Для чего ты завел весь этот разговор?

– Просто я пытаюсь думать собственной головой.

– Хорошо.

– Я подумал своей головой и решил, что хочу заходить к Уиллу после школы.

– Ты же уже проиграл этот спор.

– Мне нужно общаться с кем-то, кроме тебя.

– Как насчет Сьюзи?

– Она такая же, как ты. А Уилл не такой, как ты.

– Нет. Он лжец, он ничего не делает и…

– Он купил мне эти кроссовки.

– Да. Он богатенький лжец, который ничего не делает.

– Он знает все про школу и тому подобное. Он разбирается в жизни.

– Он разбирается в жизни! Да он даже не подозревает, что он родился на свет.

– Теперь ты понимаешь, о чем я? – Он был в отчаянии. – Я думаю собственной головой, а ты просто… ничего из этого не выходит. Ты выигрываешь в любом случае.

– Потому что ты не можешь аргументировать свое желание. Недостаточно заявить, что ты думаешь собственной головой. Ты еще должен доказать это.

– Как мне это доказать?

– Приведи мне вескую причину.

Он мог привести ей причину. Конечно, причина липовая, даже говорить стыдно, и он был почти уверен, что она вызовет у нее слезы. Но зато это веская причина, которая заставит ее замолчать, а если именно это и требуется, чтобы победить в споре, то он воспользуется ею.

– Мне нужен отец.Она и вправду замолчала и расплакалась. Сработало.

Глава 18

Девятнадцатое ноября. Чертово девятнадцатое ноября. Это определенно новый рекорд, мрачно заметил Уилл. В прошлом году это было чертово двадцать шестое ноября. Уже много лет он не дотягивал до декабря; он предвидел, что лет в пятьдесят-шестьдесят первое исполнение «Суперсаней Санты» он будет слышать в июле или августе. В этом году первой стала уличная музыкантша у подножия эскалатора на «Эйнджел стэйшн», веселая и симпатичная молодая девушка со скрипкой, которая явно пыталась подзаработать в дополнение к своей консерваторской стипендии. Уилл бросил на нее такой злобный взгляд, на какой только был способен; взгляд, в котором читалось, что он не только не собирается давать ей деньги, но и с удовольствием расколотил бы ее скрипку да и ее собственную голову о ступени эскалатора.

Уилл ненавидел Рождество по вполне понятной причине: люди стучались в его дверь, чтобы спеть песенку, которую он ненавидел больше всего на свете, и хотели получить за это деньги. В детстве было еще хуже, потому что его отец тоже ненавидел Рождество – по вполне понятной причине: оно служило ему ужасным напоминанием того, какой он неудачник (хотя пока Уилл не стал старше, он не понимал, что эта причина вполне понятная: прежде он думал, что его папу просто воротит от этой песни, как и всех остальных). Частенько у его отца брали интервью про «Суперсани Санты»: корреспонденты всегда спрашивали, что он еще написал, и он рассказывал им, а иногда даже играл или показывал пластинки, на которых были другие сочиненные им песни. Их лица принимали смущенный вид, они сочувственно хмыкали и говорили, как трудно живется всем тем, кто известен единственным сочинением, созданным много лет назад, и спрашивали, не разрушила ли эта песня его жизнь и не жалеет ли он, что вообще ее написал. Отец злился, бранил их за высокомерие и называл бесчувственными болванами, они уходили, он горько сетовал, что эта песня разрушила всю его жизнь, и жалел, что он вообще ее написал. Один из корреспондентов с радио, вдохновленный интервью с Чарльзом Фриманом, даже сделал целую серию передач «Король на час» о людях, которые написали единственную известную книгу, или снялись в каком-то одном фильме, или сочинили одну знаменитую песню; у корреспондента хватило наглости попросить его о втором интервью, и, вполне понятно, отец Уилла ему отказал.

Поэтому Рождество было временем злобы и обид, сожалений и взаимных упреков, попоек или приступов лихорадочной и до смешного бесполезной деятельности (однажды на Рождество его отец написал целый, никому не нужный мюзикл в тщетной попытке доказать долговечность своего дарования). Конечно, это было и временем подарков у камина, но уже в девять лет Уилл с удовольствием обменял бы свои «волшебные перья» и машинки Бэтмена на чуточку мира и добра.

Но все изменилось. Его отец умер, а они с матерью потеряли связь с его сводными братом и сестрой, которые все равно были взрослыми и скучными. Рождество он обычно проводил в семьях друзей или подруг, и единственным напоминанием о том времени оставались «Суперсани Санты» да чеки, которые катились к нему на «санях» по белому снегу. Но ему этого было больше чем достаточно. Уилла всегда интересовало, есть ли на свете еще хоть одна такая же глупая песенка, в глубине которой кроется столько же боли, отчаяния и разочарований. Вряд ли. Может быть, бывшая жена Боба Дилана не часто слушает песню «Кровь на рельсах» [40] ; но «Кровь на рельсах» – это другое дело: в ней ведь и поется о горе и страданиях. В «Суперсанях Санты» ничего такого вроде бы не было, но всякий раз, слыша ее в лифте универмага или по громкоговорителю в супермаркете в дни перед двадцать пятым декабря, он чувствовал, что ему необходимо глотнуть чего-нибудь покрепче, или сходить к психоаналитику, или от души поплакать. Может быть, где-то в мире есть такие же, как он; может, ему следует создать группу поддержки «Популярные свежие хиты», на собраниях которой богатые и озлобленные мужчины и женщины будут сидеть в дорогих ресторанах и разговаривать о собственных кошмарах: «песиках», «птичках», «бикини», «разносчиках молока» и всяких ужасных танцульках.

На это Рождество у него не имелось ровным счетом никаких планов. Подружки у него не было и, следовательно, не было родителей подружки; и хотя у него были друзья, к которым он мог бы нагрянуть, ему этого делать не хотелось. Он останется дома, посмотрит тысячу фильмов, напьется и обкурится. Почему бы и нет? У него, как и у всех, есть право на отдых, даже если отдыхать ему и не от чего.

Если первым, о ком он подумал, услышав скрипачку в метро, был его отец – неистребимый дух праздника Рождества из его прошлого, – то вторым стал Маркус. Непонятно почему. Он не слишком часто вспоминал о нем после случая с кроссовками и не видел с тех пор, как Фиона выволокла сына из квартиры Уилла на прошлой неделе. Может быть, он вспомнил о нем потому, что Маркус был, по сути, единственным ребенком, которого он знал, хотя Уилл и сомневался в том, что он достаточно сентиментален, чтобы верить в отвратительное заблуждение, будто Рождество – это праздник детей; более правдоподобным объяснением было то, что он провел некую параллель между детством Маркуса и своим собственным. Не потому, что был тогда зубрилой в немодных кроссовках, – напротив, он всегда носил правильную обувь, правильные носки, правильные брюки и правильные рубашки и делал правильную стрижку у правильного парикмахера. В этом, по мнению Уилла, и заключался смысл моды – она позволяет тебе быть с крутыми и сильными и находиться по другую сторону баррикад от отверженных и слабых. К этому Уилл и стремился, а чтобы успешно избегать нападок, он сам нападал на других, активно и с удовольствием.

Но обстановка в доме Фионы во многих отношениях напоминала дом Фриманов: в нем царила та же атмосфера безысходности, разбитых надежд, неразберихи и просто откровенного психоза. Конечно, Уилл рос, купаясь в деньгах, а у Маркуса не было ни гроша, но, чтобы стать психом, деньги не нужны. И что с того, что Чарльз Фриман прикончил себя дорогим виски лучших сортов, а Фиона пыталась отравиться дешевыми транквилизаторами? Эти двое все равно нашли бы о чем поговорить на вечеринке.

Уиллу не очень понравилась такая параллель, потому что это означало, что, имей он хоть каплю порядочности, он должен был бы взять Маркуса под свою опеку и, используя собственный опыт жизни с ненормальным родителем, помочь мальчику обрести душевное спокойствие. А делать это ему не хотелось: требовалось слишком много усилий и контактов с людьми, которых он не понимал или которые ему не нравились; поэтому он предпочел смотреть «Обратный отсчет» в одиночку.

Но в любом случае он забыл, что не может полностью контролировать свои отношения с Маркусом и Фионой. В проклятый день двадцатого ноября, после чертова девятнадцатого ноября, когда он уже почти решил, что Маркусу придется обойтись без его помощи, Фиона позвонила ему и начала нести по телефону всякую чушь.

– Маркусу не нужен отец, а уж такой, как вы, и подавно, – сказала она.

Уилл совершенно растерялся уже в начале разговора. До этой фразы он всего-то и успел произнести хоть и немного настороженное, но все же вполне дружелюбное «Здравствуйте, как поживаете?».

– Не понял?

– Кажется, Маркус решил, что ему нужно общество взрослого мужчины. Фигура отца. И каким-то образом в этой связи всплыло ваше имя.

– Ну, Фиона, я уж точно могу уверить вас в том, что эта идея исходит не от меня. Я не нуждаюсь в обществе мальчика, и мне уж точно не нужна фигура сына. Вот и все. Надеюсь, мы достигли в этом смысле понимания.

– Так, значит, вы нестанете с ним встречаться, даже если он этого захочет?

– Почему бы ему не использовать своего отца в качестве фигуры отца? Разве это не самое простое решение, или я чего-то недопонимаю?

– Его отец живет в Кембридже.

– В том Кембридже, что в Австралии? Или в калифорнийском Кембридже? Видимо, речь уж точно не идет о Кембридже, до которого рукой подать по трассе М-одиннадцать?

– Маркус не может добраться туда по М-одиннадцать. Ему всего двенадцать лет.

– Подождите минутку. Вы позвонили, чтобы сказать мне, чтобы я держался подальше от Маркуса. Я вам ответил, что у меня нет никакого желания держаться к нему поближе. А теперь вы мне говорите… Что? Видимо, я что-то упустил.

– Вы, кажется, рады от него избавиться.

– Так, значит, вы непросите меня держаться от него подальше? Вы предлагаете мне оформить над ним опекунство?

– Вы можете вести разговор, не прибегая то и дело к сарказму?

– Просто объясните мне четко и ясно, не меняя мнение в середине фразы, чего вы от меня хотите.

Она вздохнула:

– Не все так просто, Уилл.

– Так вы звоните, чтобы сказать мне это? Видимо, я превратно истолковал тот пассаж, когда вы говорили, что для роли опекуна я самый неподходящий человек в мире.

– С вами действительно трудно иметь дело.

– Так не имейте со мной дел! – Он уже почти кричал. И был положительно зол. Они говорили меньше трех минут, а ему казалось, что этот разговор станет делом его жизни; что каждые пару часов он будет класть трубку, чтобы поесть, поспать и сходить в туалет, а все остальное время Фиона будет говорить ему одно, а потом совершенно другое, и так до бесконечности. – Просто положите трубку! Бросьте трубку! Я, честное слово, не обижусь!

– Мне кажется, нам нужно поговорить об этом нормально, верно?

– О чем? О чем нам нужно поговорить нормально?

– Обо всем этом.

– Да не о чем тут разговаривать. Совершенно не о чем.

– Вы можете встретиться со мной в баре завтра вечером? Может быть, будет лучше поговорить лицом к лицу. Так мы ни о чем не договоримся.

Спорить с ней не имело смысла. Не спорить с ней тоже было абсолютно бесполезно. Они договорились встретиться в баре, и вся растерянность и недоумение Уилла в полной мере выразились в том, что договоренность по поводу времени и места встречи он воспринял как собственную решительную победу.

Никогда прежде Уилл не оставался один на один с Фионой; всякий раз до этого рядом был Маркус, который руководил тем, когда и что говорить, за исключением того дня, когда украли его кроссовки, – тогда он дал им тему для разговора, не сказав ни слова. Они пошли в тихий паб рядом с Ливерпуль-роуд, где всегда можно было найти свободный столик, чтобы поговорить, и где не надо перекрикивать музыкальный автомат, или гранжевую группу, или претенциозного юмориста. Когда принесли заказанные напитки, Уилл сел напротив Фионы и, еще раз безотчетно убедившись в том, что не находит ее ни капельки привлекательной, вдруг осознал следующее: почти за двадцать лет посещения пабов он ни разу не был в них с женщинами, к которым не испытывал сексуального интереса. Уилл задумался. Неужели это действительно так? Конечно, он продолжал иногда встречаться с Джессикой, своей бывшей подружкой, которая настаивала на поддержании дружеских отношений после того, как они расстались. Но когда-то здесь был сексуальный интерес, и Уилл не сомневался, что, реши Джессика завести небольшой романчик на стороне, он обязательно попытал бы счастья и предложил на рассмотрение свою кандидатуру.

Да, с ним и вправду такое было впервые, и он не представлял, по каким правилам играть в этой ситуации. Конечно же, было бы неуместно и глупо взять ее за руку и смотреть в глаза или плавно перевести разговор на секс, чтобы придать ситуации пикантную нотку. Если он не собирается переспать с Фионой, ему также не нужно притворяться, что все ее слова ему безумно интересны. Но странное дело: по большей части то, что она говорила, было действительно интересно. Не то чтобы он открывал для себя много нового в познавательном смысле (хоть Фиона, видимо, и знала гораздо больше Уилла, он был практически уверен, что все это должно быть ужасно скучно). Просто разговор увлек его. Он слушал, что она говорила, думал, отвечал. Он не мог припомнить, когда такое случалось с ним в последний раз; так почему же вдруг сейчас? Просто закон подлости: если тебе кто-то не нравится, этот человек обязательно оказывается безумно интересным, – или здесь происходит нечто такое, над чем ему следует задуматься?

Сегодня она была другой. Она не пыталась ему объяснить, какой он никчемный человек, и не обвиняла его в приставаниях к ее сыну. Казалось, будто она решила, что с их отношениями надо просто смириться. Уиллу это не понравилось.

– Извините меня за вчерашнее, – сказала она.

– Ничего.

Уилл закурил; Фиона изобразила на лице недовольство и стала отгонять дым от лица. Уилл ненавидел, когда люди так ведут себя в местах, где у них на это нет никакого права. Он не собирается извиняться за то, что курит в пабе; да он назло один накурит так, что от дыма им не будет видно друг друга.

– Когда я позвонила, я была очень расстроена. Когда Маркус заявил, что ему нужно мужское влияние, для меня это было как пощечина.

– Могу себе представить.

Да он понятия не имел, о чем это она! С какой стати обращать внимание на то, что говорит Маркус?

– Просто, когда расстаешься с отцом своего ребенка, тебе ясно, что ему будет нужен мужчина и все такое. Но потом феминистская логика берет свое. Но с тех пор как Маркус достаточно повзрослел, мы с ним неоднократно это обсуждали, и всякий раз он уверял меня, что это не имеет значения. И тут вчера, на ровном месте, он мне такое говорит… Он всегда знал, насколько меня заботит эта проблема.

Уиллу не хотелось ввязываться. Ему было наплевать, нужно Маркусу мужское влияние или нет. Да и с какой стати? Это не его дело, хоть его и прочат на эту роль. Он об этом не просил и вообще был уверен, что если Маркусу и нужен мужчина, то уж точно не такой, как он. Но он слушал Фиону, и ему становилось ясно, что в каком-то смысле он понимает Маркуса лучше, чем она, – может быть, потому, неохотно признал Уилл, что он мужчина, а Фиона – нет, и, может быть, потому, что Маркус хитер – своеобразно, по-детски, но хитер. Таких он чуял за версту.

– Вот в этом-то и дело, – решительно сказал он.

– В чем «в этом»?

– Вот почему он это сказал. Потому что знал, что таким образом добьется своего.

– Чего?

– Ну, чего ему тогда от вас было нужно. Мне кажется, он припас это на такой случай. Ядерный аргумент. О чем вы тогда спорили?

– В тот момент я еще раз решительно высказалась против вашего с ним общения.

– Ага. – Да, дела были плохи. Если Маркус решился использовать свой ядерный аргумент в вопросе, касавшемся его, Уилла, то это означало, что он увяз еще глубже, чем думал.

– Вы пытаетесь сказать то, что мне кажется? Что он ударил меня по больному месту только ради того, чтобы взять верх в споре?

– Да. Конечно.

– Маркус на такое не способен.

Уилл хмыкнул:

– Ну, как угодно…

– Вы действительно так думаете?– Он не дурак.

– Я беспокоюсь не за его интеллект, а за его внутреннюю честность…

Уилл снова хмыкнул. Во время разговора он решил держать свои соображения при себе, но они то и дело вылезали наружу в виде хмыканья. С какой она планеты? Эта женщина была в такой степени «не от мира сего», что ему с трудом верилось, что она может стать жертвой суицидальной депрессии, хоть и поет с закрытыми глазами. Ведь у тех, кто так высоко парит над действительностью, должна быть своего рода защита? Но в этом-то, похоже, и заключалась проблема. Они сидели в этом пабе, потому что коварство двенадцатилетнего мальчишки низвергло ее с небес на землю, а если уж Маркус на это способен, то любой ухажер, или квартирный хозяин, или просто любой взрослый человек, которому она не нравилась, мог легко это осуществить. У нее ни на грош не было самозащиты. Почему люди так усложняют себе жизнь? Жизнь проста, проста как дважды два: любить людей и позволять им любить себя стоит только тогда, когда шансы в твою пользу, но это не тот случай. В мире живет несколько миллиардов человек, и если тебе очень повезет, то тебя полюбят из них человек пятнадцать-двадцать. Так много ли надо ума, чтобы понять, что эта игра не стоит свеч? Хорошо, Фиона уже совершила ошибку, заимев ребенка, но это не конец света. На ее месте Уилл не позволил бы маленькому мерзавцу сживать себя со свету.

Фиона смотрела на него.

– Почему вы так реагируете на все, что я говорю?

– Как?

– Ну, издаете этот хмыкающий звук?

– Извините… Просто… Я просто абсолютно не разбираюсь в этапах детского развития, в каком возрасте что им положено делать и тому подобное. Но я знаю, что уже в этом возрасте нельзя верить ничему из того, что мужчина говорит о своих чувствах.

Фиона невидяще уставилась на свой бокал «Гиннесса».

– И когда же это проходит, по вашему компетентному мнению? – В последних двух словах звучали металлические нотки, но Уилл не обратил внимания.

– Лет в семьдесят-восемьдесят, тогда он начнет говорить правду в самые неподходящие моменты, чтобы шокировать людей.

– Я до этого не доживу.

– Ага.

Она направилась к бару, чтобы взять ему еще пива, а потом, вернувшись, тяжело опустилась на стул.

– Но почему именно вы?

– Я только что вам сказал. Ему не нужно никакое мужское влияние. Он сказал это, просто чтобы добиться своего.

– Я понимаю, понимаю. Но почему он настолько сильно хочет с вами видеться, что так со мной поступает?

– Не знаю.

– Вы действительно не знаете?

– Действительно.

– Может, лучше, если он не будет с вами видеться.

Уилл ничего не сказал. Опыт их вчерашнего разговора научил его кое-чему.

– Как вы думаете?

– Никак.

– Что?

– Никак не думаю. Я ничего не думаю. Вы его мать, вы принимаете решения.

– Но теперь и вы в этом участвуете. Он продолжает приходить к вам домой. Вы покупаете ему кроссовки. Он живет собственной жизнью, которую я не могу контролировать, так что придется это делать вам.

– Я не собираюсь ничего контролировать.

– В таком случае лучше ему с вами больше не видеться.

– Вы это уже говорили. А что мне делать, если он позвонит в дверь?

– Не впускайте его.

– Хорошо.

– Просто, если вы не готовы подумать над тем, как мне помочь, лучше в это не ввязывайтесь.

– Хорошо.

– Господи, какой же вы все-таки эгоист!

– А я живу сам по себе. Один. Я не ставлю свои интересы выше чьих-то, потому что, кроме меня, никого больше и нет.

– Теперь есть еще он. Вы не можете так просто отгородиться от жизни.

Уилл был практически уверен, что в этом она ошибается. От жизни можно отгородиться. Если ты не отвечаешь, когда она звонит тебе в дверь, то каким образом ей удастся попасть внутрь?

Глава 19

Маркусу не понравилось, что мама собирается поговорить с Уиллом. Еще некоторое время назад он бы этому обрадовался, но сейчас уже понимал, что он, мама, Уилл, Нед и еще один малыш вряд ли будут жить вместе в квартире Уилла. Начнем с того, что Неда не существовало, и с того (если можно начать дважды), что Фиона и Уилл не очень-то симпатизировали друг другу, да к тому же квартира Уилла была слишком мала для всех них, пусть даже их, как выяснилось, оказалось меньше, чем он думал.

Но теперь все слишком много знали, и было слишком много тем, обсуждение которых в его отсутствие было нежелательным. Он не хотел, чтобы Уилл разговаривал с мамой о больнице, а то как бы она опять не тронулась; ему также не хотелось, чтобы Уилл рассказал его маме, как он пытался шантажом заставить его пойти с ней на свидание; еще ему не хотелось, чтобы мама рассказала Уиллу, сколько времени в день ему разрешено смотреть телевизор, чтобы Уилл не вздумал его выключать, когда Маркус будет у него в гостях… Насколько он мог судить, любая тема разговора сулила неприятности.

Она ушла всего на несколько часов после вечернего чая, так что ей не пришлось искать никого, чтобы посидеть с ним; он закрыл дверь на цепочку, сделал домашнее задание, немного посмотрел телевизор, поиграл на компьютере и стал ждать ее. В пять минут десятого раздался условный звонок в дверь. Он впустил ее и уставился ей в лицо, пытаясь угадать, насколько расстроенной и злой она вернулась, но вроде все было нормально.

– Ты хорошо провела время?

– Нормально.

– Что это означает?

– Он не очень-то милый человек, не так ли?

– Мне кажется, он милый. Он купил мне кроссовки.

– Ты туда больше не пойдешь.

– Ты не можешь мне запретить.

– Не могу, но он тебе просто не откроет, так что это пустая трата времени.

– А откуда ты знаешь, что он мне не откроет?

– Потому что он мне так сказал.

Маркус легко представил, как Уилл это говорит, но волноваться было не из-за чего. Он знал, что у Уилла в квартире очень громкий звонок, а времени звонить в него у Маркуса предостаточно.

Маркус должен был пойти поговорить с директором школы по поводу своих кроссовок. Его мама нажаловалась в школе, несмотря на то что Маркус говорил ей, умолял ее не делать этого. Они так долго спорили по этому поводу, что к директрисе он пошел только спустя несколько дней после инцидента. Так что теперь у него был выбор: он мог наврать директору, что понятия не имеет, кто украл его кроссовки, и при этом выглядеть идиотом, или рассказать ей все как есть и потом расстаться с ботинками, курткой, рубашкой, штанами, трусами и, может быть, глазом или кусочком уха по дороге домой. Так что над выбором ему долго раздумывать не пришлось.

Он отправился в кабинет директора в начале большой перемены, как велела ему классная руководительница, но миссис Моррисон была не готова его принять; через дверь было слышно, как она на кого-то кричит. Сначала он ждал один, но потом на крайний стул из тех, что стояли перед кабинетом, села Элли Маккрей, угрюмая, неопрятная девчонка из десятого класса, которая собственноручно откромсала себе ножницами волосы и красила губы черной помадой. Элли была знаменита. У нее вечно были проблемы то с одним, то с другим – и всегда серьезнее некуда.