Текст книги "Теория катастрофы"

Автор книги: Ник Горькавый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Дитбит явно нервничал, но старался сдерживаться и вести себя с достоинством.

– Я не понимаю, о чём идёт речь.

Взрослеет Дитбит, взрослеет.

– Видите, капитан, – подняла одну бровь Дзинтара, – тут старая вендетта. Было опрометчиво приглашать таких людей за один стол.

Капитана Чейза ошарашил напряжённый королевский диалог.

– Ваше величество, ваши высочества, – наклонил капитан Чейз голову в сторону Никки, потом повернулся к Дзинтаре и Дитбиту, – я простой каботажник, королевские распри не моего ума дело. Но я предпочитаю мирную атмосферу за своим столом – от зловещих разговоров у меня портится аппетит. И ещё – вы можете быть соперниками и даже врагами, но помните, пожалуйста, мы с вами в одной лодке. Если кто-то, рассердившись на другого, проделает дырку в борту общего корабля, то погибнут все. Испытывая отрицательные эмоции друг к другу, давайте удержимся от бесконтрольных и необратимых поступков.

Подали следующее блюдо, и разговор угас. Забегая вперёд, отметим, что позиция капитана оказала благотворное влияние на атмосферу за столом, и в течение всего полёта обеды проходили в мирной обстановке – вряд ли дружелюбной, но достаточно нейтральной. Так что аппетит капитана чувствовал себя неплохо.

Когда перешли к десерту, разговор снова оживился и перекинулся на корабельные развлечения.

– Капитан, когда «Орёл» будет делать поворот, – спросила Дзинтара, – и ускорение сменится торможением?

– Завтра вечером, – ответил, насторожившись, капитан.

– А сколько продлится невесомость? – поинтересовалась принцесса.

– Какая невесомость? – не понял капитан.

– Честно говоря, я летала только на яхтах и в первый раз нахожусь на таком крупном корабле, как ваш, но я много раз читала в книгах, что когда пассажирский лайнер разворачивается в середине маршрута дюзами вперёд, то обязательно наступает невесомость.

Капитан проворчал в ответ:

– Ох уж эти фантастические романы, которые пишут люди, никогда не летавшие в космос! Никакой невесомости не будет, лишь небольшое дополнительное ускорение для разворота корабля. Возникающая кривизна траектории учтена при прокладке маршрута и как раз выводит на финальный курс.

– Как жалко! – расстроилась Дзинтара. – А я уже договорилась с ребятами устроить в невесомости маскарадный бал привидений! Если же ускорение останется, то мы будем не порхающими привидениями, а топающими буйволами…

Капитан нахмурился и перевёл взгляд с Дзинтары на Никки. Та, непривычно тяжело дыша, сказала:

– Я бы много отдала за пару часов невесомости. Не ради привидений, а чтобы отдохнуть. Ваше одно «же» меня совсем раздавило.

Капитан вопросительно посмотрел на врача. Тот оказался информированным человеком и негромко сказал:

– Мисс Гринвич выросла на астероиде в практической невесомости, её гравитационный опыт включает только двадцать два месяца лунного притяжения.

Капитан – на то и капитан, чтобы принимать решения единолично и быстро. Он повернулся к помощнику-навигатору и сказал:

– Рассчитай новый маршрут с трёхчасовой двигательной паузой. И учти, что посадку на полюсе делаем не в Северной Чазме, как обычно, а прямо на ледник, там площадку уже расширили.

Помощник вздохнул, но не стал возражать.

– Завтрашнюю вахту сдашь, только когда закончится этот бар… бал привидений. А я забаррикадируюсь у себя в каюте…

– За что, капитан?! – не выдержал помощник.

– За то, что младший по званию! – отрезал капитан и посмотрел на Дзинтару:

– Вы получите свои три часа для развлечения, только не разнесите корабль.

И капитан уткнулся в тарелку с десертом.

– Я, пожалуй, тоже удалюсь в моторный отсек, – сказал инженер-механик.

– Вот уж нет! – возразил врач. – Сегодня ты приведёшь в порядок всех роботов-уборщиков, а завтра будешь ими командовать. Три часа невесомости и сто резвящихся детей – как пить дать, несколько человек стошнит…

Капитан, не донеся ложку десерта до рта, печально посмотрел на врача.

Маскарад был, что называется, без дураков. На входе в кают-компанию стоял робот-привратник, заранее проинструктированный Дзинтарой и изучивший фотографии всех пассажиров; если он опознавал школьника под маской, то заворачивал его в грузовой отсек, где десятки студентов рылись в грудах карнавальных костюмов, оставшихся от предыдущих корабельных балов и наваленных в большие ящики.

Никки без особых размышлений нацепила венецианскую узорчатую маску с потрёпанными перьями и не очень подходящую, но первую попавшуюся хэллоуиновскую хламиду из драной седой паутины. Робошвейцар пропустил её на бал, но остановил Джерри, который надел полумаску-очки, шляпу и камзол пирата.

– Мистер Уолкер, открытая нижняя часть лица опознаётся легче всего, – проскрипел привратник.

– Ах ты железный сундук! – рассердился юноша.

– Джерри, я подожду тебя у бара! – крикнула Никки из-за плеча строгого робота.

Пространство кают-компании, освобождённое от столов, уже полнилось танцующими, кувыркающимися и летающими во все стороны зловещими привидениями и скелетами, кровожадными пиратами и разбойниками. Королей и придворных щёголей тоже было немало.

Никки пробралась к бару и заказала стакан апельсинового сока. Робот выдал ей круглый закрытый пузырь с торчащей соломинкой: очень удобно, ничего не разольёшь, даже в невесомости.

Заныла какая-то плавная мелодия, забегали по стенам лучи цветомузыки, и тут к Никки подлетел мушкетёр со шпагой, в бордовом плаще и маске Санта-Клауса. Он молча смело взял Никки за талию и увлёк танцевать.

– Ты оригинально оделся! – засмеялась Никки, уверенная, что это её старый друг.

– Я старался! – глухим из-за маски голосом ответил мушкетёр.

Танцуя – а это было совсем не просто в невесомости! – они врезались в группу визжащих бородатых гномов, и их прижало друг к другу. Смеющаяся простецкая физиономия румянощёкого Санта-Клауса почти соприкоснулась с холодно улыбающимся венецианским лицом в изящных разводах. Наверное, со стороны такая парочка выглядела забавно. Никки засмеялась, а весёлый Санта-Клаус тихо сказал печальным голосом:

– Это несправедливо… Как жаль…

– Ты о чём? – не поняла Никки, но тут могучая визжащая Белоснежка, теряя туфли и чепцы, врезалась в них и отбросила друг от друга. Ещё секунда – и мушкетёр-Санта-Клаус затерялся в воланах и фижмах стайки придворных средневековых красавиц, обрушившихся с потолка.

– Я буду в баре! – крикнула в пространство Никки и стала выбираться из танцевальной круговерти.

С облегчением зацепившись ногами за высокий стул у стойки, Никки нашла свой стакан с соком и стала дожидаться потерявшегося друга.

Ковбой в кожаных штанах и с красным платком, закрывающим лицо до глаз, подплыл и сказал голосом Джерри:

– Ну, как ты меня находишь?

Никки остолбенела.

– Это ты?

– Здорово замаскировался? – спросил довольный Джерри.

– Э-э… да, – согласилась Никки.

Кто же тогда был смелым мушкетёром?

Пока Джерри заказывал себе грейпфрутовый сок, девушка обратила внимание на ещё две венецианские маски. Таких маскарадных костюмов в зале было предостаточно. Но эти две казались особенными – они медленно плавали в воздухе, не прикасаясь друг к другу. Овальные маски на всё лицо дополнялись широкими плащами, прячущими фигуры, но по движениям было понятно, что серебряная маска скрывает девушку, а чёрная с золотом – юношу. Маски не танцевали, а, скорее, вели пантомимную беседу, обмениваясь плавными жестами. Юноша протягивал к девушке руки в чёрных – под цвет плаща – перчатках. А яркие серебряные перчатки девушки, выглядывающие из широких складок фиолетового балахона, кокетливо держали дистанцию, уворачиваясь от протянутых чёрных пальцев.

Руки беседовали: на движение-вопрос следовало движение-ответ.

Чёрные вопросы были ласковы, серебряные ответы – капризны.

Наконец, чёрные, с золотым шитьём, перчатки отступили. Сжались в комок. А потом правая перчатка метнулась и выхватила откуда-то из рукава белую розу, почти бутон. И плавно бросила её серебряной маске.

Роза медленно летела между масками, а серебряные перчатки пританцовывали и делали вид, что цветок их совсем не интересует. Вот роза, отклонившись от порыва сквозняка, пролетела мимо фиолетового плеча, чуть не задев его, и нацелилась в угол кают-компании.

К розе уже хищно тянулись руки парочки гоблинов. Но внезапно серебряная перчатка метнулась и схватила улетающий цветок. Вернула его в пространство между беседующими масками. Поднесла плавным жестом к серебряному лицу, потом решительно прикрепила к плащу. Получилось очень красиво – белое на фиолетовом.

Чёрные перчатки терпеливо ждали, чем закончатся взаимоотношения между розой и перчатками серебряными. Потом спрятались в складках плаща и появились оттуда с бабочкой удивительной красоты. Узоры на крупных крыльях светились, и порхающая в полумраке бабочка оставляла за собой световой извилистый след. Бабочка покрасовалась перед серебряной маской, которая сжала ладони от избытка эмоций, а потом спикировала на розу и осталась сидеть на ней великолепной брошкой.

Сжатая серебряная перчатка расправилась в изящную кисть, преодолела пространство и ласково прикоснулась к чёрной перчатке. И снова отпрянула.

Чёрные перчатки, поблёскивая золотыми кручёными узорами, несколько секунд восторженно парили в воздухе. Потом снова нырнули в плащ.

И остались там.

Серебряные подождали… потом забеспокоились… затанцевали… послали вопрос. Чёрные не показывались. Серебряные робко попросили, потом жалобно заныли.

Тогда чёрные перчатки открыли карман плаща и… оттуда показалась голова дымчато-голубого котёнка!

Серебряные перчатки всплеснулись в восторге.

Котёнок зевнул, осмотрелся и стал выбираться из кармана, неуклюже цепляясь когтями за чёрный плащ. Наконец выбрался на чёрное плечо, встряхнулся, снова зевнул.

Никки поразилась: дымчато-голубой котёнок был полупрозрачным, будто сотканным из дыма.

– Как это он делает? – неслышно спросила она у Робби.

– Не знаю, – проворчал Робби. – Не могу же я знать всё. Какая-то не известная мне технология.

– Кто эти маски, интересно?

– Чёрный венецианец – наш друг Хао, серебряная кокетка – Артемида.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Никки. – Ведь швейцар их не распознал.

– Что я тебе – тупой робопривратник? – фыркнул Робби. – Я по движениям плаща могу определить размеры тела и его массу с точностью ста грамм.

– Хао?.. Он такой сдержанный, – сказала Никки.

– Это он с тобой сдержанный… – хихикнул Робби.

– Маски знают друг про друга – кто они?

– Полагаю – да, – сказал Робби. – Люди часто нечеловечески чувствительны.

Пока они беседовали, котёнок оттолкнулся и взлетел. Серебряные руки умильно тянулись к нему, звали, манили.

Котёнок вспрыгнул на правый рукав фиолетового плаща и внимательно обнюхал серебряные перчатки. Взбежал по плечу. Лизнул маску в лицо. Один раз, другой. Серебряная маска млела и таяла – вот-вот потекут ручейки жидкого серебра. Руки девушки гладили котёнка, а он довольно жмурился и искрил шёрсткой.

Вдруг котёнок прыгнул в сторону чёрного хозяина. Серебряные перчатки взметнулись в мольбе. Дымчатый зверёк застыл на полпути между масками, вопросительно и нетерпеливо обернулся к девушке. Она покорно протянула руку вслед котёнку, и он деловито отправился к чёрному хозяину, таща за собой серебряную перчатку на невидимом поводке. А потом забрался на чёрную ладонь, протянутую вперёд. Серебряная послушно последовала за ним, и вот уже серебряные и чёрные руки вместе гладят котёнка, прикасаясь и друг к другу.

Никки смутилась: наверное, дальше смотреть – это уже подсматривать.

Погас свет – и появились привидения. Они прыгали между стенами кают-компании, как резиновые мячики, а вспыхивающий синий свет делал их быстрый полёт пунктирно неподвижным.

От стробоскопических вспышек у Никки разболелась голова, и она вышла в коридор. Джерри последовал за ней.

– Пойду спать, голова хнычет, – сказала Никки. – А ты оставайся, веселись.

– Я тебя провожу, – вызвался Джерри.

Они добрались до каюты Никки. Девушка сбросила с себя маскарадный плащ и маску, а Джерри пообещал отнести костюм в трюм.

Юноша двигался по коридору, держась за поручни, а Никки смотрела ему в спину и думала: «Как я могла ошибиться и принять мушкетёра за Джерри? Тот выше, крупнее и вообще – другой. Он так странно говорил… Кто это был? Фигурой похож на принца Дитбита… Может, Робби знает?»

Но она почему-то ничего не стала спрашивать у Робби. А сам он не различил её мыслей – или сделал вид, что не различил.

«Если это был Дитбит, то с принцем творится что-то неладное…»

Во время ужина профессор Бенто Нджава, которая, несмотря на солидный титул, была молодой эмоциональной девушкой, рассказала: в североамериканской столице, на её родине, есть пригороды, где большинство составляют чернокожие люди.

– Эти районы бедные и грязные, а зарплата их жителей низка. Из-за цвета кожи афроамериканцы живут хуже всех, и это несправедливо! – горячилась Нджава, чьё красивое энергичное лицо тёмно-оливковым оттенком и рядом черт свидетельствовало об африканских предках. Чёрная кожа встречается и у южных индийцев, но абрис лица у них ближе к европейскому типу.

В нервный монолог Нджавы никто за капитанским столом не решался вмешаться. Но в конце его командир корабля спросил:

– Скажите, уважаемый профессор, а вы можете отличить по выговору афроамериканца? Например, когда вы говорите с собеседником по т-фону?

– Как правило, могу, – удивлённо сказала Нджава, – но зачем вы спрашиваете?

– А почему вы различаете выговор афроамериканцев, если они поселились в вашей стране несколько веков назад – гораздо раньше, чем многие белые американцы?

– Ну… потому что афроамериканцы живут часто вместе, и внутри таких сообществ поддерживается своеобразная манера речи…

Капитан продолжил:

– …а также свой стиль поведения, одежды, музыки…

– Да, ну и что? – нахмурилась Нджава.

Капитан Чейз пожал плечами:

– Я много лет работаю с людьми разных рас и уверен, что в жизненном соревновании культурные различия гораздо важнее цвета кожи. Афроамериканцы живут беднее не из-за иного цвета кожи, а из-за иного культурного менталитета. Именно его надо менять, тогда и уровень жизни вырастет.

– Это расизм! – вспыхнула Нджава.

– Нет, – покачал головой капитан, – я ведь и сам на четверть – африканец…

– Вы?! – удивилась Нджава, всматриваясь в загорелую капитанскую физиономию с широким носом.

– Да, – кивнул капитан, – и без предубеждения отношусь к людям любого цвета кожи. Для меня важно, чтобы они вели себя как все. У меня работали чернокожие матросы и специалисты, а с одним афроевропейцем, техником-электронщиком, мы были приятелями. До сих пор жалею, что он перешёл на линию Каллисто–Оберон.

– Что значит – вести себя «как все»? – подозрительно спросила Нджава.

– Значит – быть хорошим специалистом и честным парнем, работать со мной и другими бок о бок, не доставлять неприятностей и неудобств в быту, а это важно на таком небольшом корабле. Если человек не следует общим правилам и создаёт проблемы, то я немедленно расстанусь с ним, даже если он будет розовее абрикосовых лепестков.

– Вы считаете, что чёрные живут бедно, потому что не любят работать? – Нджава всё ещё сердилась.

– Я считаю, что цвет рубашки важнее цвета кожи. – Капитан был терпелив, невзирая на остывший кофе и нетронутый десерт. – Афроамериканцы отличаются от остальных в первую очередь образом жизни… видите, у них есть даже свой диалект, который сохраняется многие поколения. Разные типы культурного поведения, внушаемые детям, встраивают их в окружающую среду – или отгораживают от неё – гораздо сильнее, чем внешние отличия.

– Афроамериканцы бедны, у них нет денег на университеты! – пылко воскликнула Нджава. – Они замкнуты в своей среде, потому что им не дают занять подобающее место в жизни!

– Но вы же заняли своё место, да и первому чёрному президенту Америки цвет кожи не помешал, – возразил капитан. – Какой процент людей в вашем пригороде имеет абонемент в бесплатную библиотеку? Хотя бы сотню прочитанных книг? А ведь образование и профессия – это главный путь к процветанию. Основа успеха – это желание его добиться. Деньги на университет не помогут, если подросток не стремится поступить в него.

– Вы уверены, что главное в жизни – это карьера?

– Я не утверждаю, что гонка за успехом – единственно верный способ существования. У меня есть знакомый из общины амишей, европейских протестантов. Они переселились в Америку, но веками сохраняют язык и образ жизни предков, обходясь без электричества, пуговиц, автомобилей и громоотводов, потому что молния – орудие божьего гнева. Среди банкиров и юристов нет амишей, которые предпочли самобытность и сошли с дистанции социального соревнования, став фермерами и кузнецами. И они вполне счастливы. Они пошли на эту изолированность сознательно и не обижаются на остальное общество за свой личный выбор.

Нджава нахмурилась, но промолчала.

После ужина Никки догнала капитана в пустынном коридоре.

– Капитан, вы соврали, сказав, что вы – на четверть африканец, – без церемоний и с любопытством сказала Никки. – Зачем?

– Откуда вы знаете мой генотип? – хмуро спросил капитан Чейз. – Это незаконно.

– Я его не знаю, но у моего компьютера хорошая программа распознавания фенотипов. По анализу вашего лица он утверждает, что вы – на одну четвёртую или, скорее, на одну восьмую – австралийский абориген.

Капитан покашлял, оглянулся по сторонам и понизил голос:

– Если невинная ложь помогает взаимопониманию, то разве это плохо?

Никки неопределённо пожала плечами, с интересом разглядывая смущённую физиономию с белоснежными усами и бородой.

– Надеюсь, ваше величество, вы оставите в тайне свои этнографические… находки? – спросил Чейз.

– Конечно, капитан, – сказала Никки, – а то вы ещё отправите меня драить камбуз.

Командир корабля снова покашлял. Эта девица может смутить кого угодно.

Марс заполнил полгоризонта, и динамики объявили, что через полчаса все пассажиры «Орла» должны сидеть плотно пристёгнутыми в креслах. Но несколько школьников ещё толпились у большого обзорного окна и рассматривали поверхность приближающейся красноватой планеты.

– Где мы приземлимся? – спросила Артемида. – То есть, примарсианимся?

– В порту Марсополиса, – ответил Хао. – У кратера Гершеля.

– Кто такой Гершель? – полюбопытствовала Артемида.

– Это открыватель планеты Уран, – поторопился с ответом Феб.

– Он жил в Англии в восемнадцатом веке и был музыкантом, – добавил Хао. – Но звёздное небо похитило его сердце. Гершель днём давал уроки музыки, а ночью шлифовал линзы для телескопов и смотрел в небо. Через несколько лет музыкант Гершель нашёл среди ярких точек звёзд туманное пятнышко – новую планету Уран – и стал королевским астрономом. Открыв Уран, Гершель расширил размер Солнечной системы вдвое. На могиле астронома-музыканта написано: «Он разбил преграды неба».

– Люди не знали о существовании Урана? – удивилась Никки.

– Планеты дальше Сатурна не видны невооружённым глазом с Земли. Уран и Нептун были открыты с помощью телескопа, – сказал Хао.

– А кто нашёл Нептун? – заинтересовалась Артемида, глядя на Хао блестящими чёрными глазами.

– Адамс и Леверье, – опять её брат опередил всех.

– О, это непростая и драматическая история, – неторопливо усмехнулся Хао. – Наблюдатели-астрономы выяснили, что новая планета Уран то отстаёт от ожидаемого положения на небе, то опережает его. В середине девятнадцатого века Адамс в Англии и Леверье во Франции стали искать причину этого феномена и, независимо друг от друга, пришли к выводу, что движение Урана возмущает ещё одна неоткрытая и более далёкая планета. Оба учёных довольно точно вычислили положение гипотетической планеты. Двадцатишестилетний Адамс закончил свои вычисления раньше – к 1845 году. Не обладая авторитетом, молодой теоретик не смог убедить английских наблюдателей взяться за поиск. Более старший и энергичный Леверье определил координаты невидимой планеты в 1846 году. Французские астрономы тоже не поверили в его вычисления. Тогда он рассердился и написал письмо немецкому учёному Галле, и тот, вместе со студентом Аррестом, открыл Нептун в первую же ночь наблюдений. Французские и английские наблюдатели очень расстроились. Разразился даже политический скандал об упущенном национальном престиже.

– Сколько всего ты знаешь… – удивлённо протянула Артемида.

– Молодец, Хао, интересно рассказываешь, – подтвердила, улыбаясь, Никки.

Табло «Займите свои места и пристегните ремни» вспыхнуло беспрекословным красным и взревело сиреной.

Через час корабль примарсианился в столичном космопорту «Скиапарелли». Гравитация Марса всего в два с четвертью раза больше лунной, и Никки воспряла духом после трёх дней шестикратной перегрузки.