Текст книги "Рыжая ведьма (ЛП)"

Автор книги: Ничтцин Дайлхис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Для женщины же, что была девой, удел таков! Ведьмой Угдарра она была, Ведьмой Угдарра и пребудет, доколе дитя ее не войдет в пору отрочества. Тогда взрастит она его на службу богу. Коли родится мальчик – станет жрецом. Коли девочка – займет место матери как Ведьма. И тогда эта блудница, что предпочла ласки пленника благосклонности великого Угдарра, будет привязана к подножию идола и забита племенем камнями до смерти – а деревенские псы пожрут ее труп. Я всё сказал.

Вот так, о, Атхак, ты видишь перед собой Юхора Сломленного! Змеем кличут меня теперь – отчасти оттого, что владею я мудростью и ведовством своего рода. Но поначалу меня прозвали так потому, что в один прекрасный день я на брюхе приполз сюда, в свое родное селение. Как проделал я тот долгий, страшный путь, изломанный, избитый, искалеченный, скрюченный и перекошенный – сам не ведаю. То было сплошное мучение, подобное кошмарному ночному видению. И все же я выдюжил, ибо мозг мой пылал одной-единственной думой – о мести!

И теперь, о Атхак, великий вождь воинов, ты знаешь цену топора – прекрасного боевого топора из зеленого камня! И насажен он будет не на это уродливое деревянное топорище, а вот на что… – и Юхор поднял длинную, искусно украшенную резьбой рукоять из бивня мамонта!

При виде нее глаза Атхака буквально вспыхнули. Он едва смог выговорить:

– И топор, и рукоять… мои, если?..

– Если ты пойдешь войной на племя Угдарра, истребляя мужчин, баб и детей, пощадив лишь Рыжую Ведьму и ее… моего… нашего ребенка, и приведешь ее вместе с дитятей сюда, ко мне, если они еще живы…

Атхак коротко кивнул.

– Я вождь воинов, – произнес он спокойно. – Воины и молодежь пойдут туда, куда я их поведу. Топор я забираю с собой. Когда в моих руках это оружие, даже сам этот Угдарр, «Пожиратель сердец», не устоит перед боевой яростью Атхака Сильного!

– Я уже говорил, – напомнил старый Юхор, – что топор нужно сперва заслужить, а уж после им владеть. Иначе проклятие…

– Атхак ещё никогда не лгал! – резко бросил гигант. – И не начнёт теперь – даже ради такого чудесного топора! Я его заслужу! Твоя цена будет уплачена, как только я подниму воинов и доберусь до селения этого бога-дьявола. Но я пойду в бой именно с этим топором, или я не сделаю ради твоего поручения ни единого шага!

Юхор долго всматривался в лицо Атхака. Затем он удовлетворенно кивнул, словно полностью поверив тому, что прочел в глазах великого вождя.

– Рукоять из бивня мамонта будет готова к утру, – пообещал он. – В руках Атхака этот волшебный топор сам возьмёт за себя плату. Юхор сказал!

Ликующий вопль, вырвавшийся из горла Атхака, всполошил всю деревню.

И Ран Крон – неиспытанный в деле юнец, лишь мечтавший о звании воина, – что сидел неподалеку и, затаив дыхание, ловил каждое слово, слетавшее с уст Юхора Змея, понял: это его шанс, и мгновенно ухватился за него.

– Эгей, великий вождь Атхак! – дерзко выкрикнул он. – Вот тебе еще один боец для твоего похода!

Атак презрительно уставился на щуплую фигурку.

– Девка в обличье парня, – поглумился он. – Мать твоя явно ошиблась, когда производила тебя на свет…

И в то же мгновение молниеносный выпад тонкого ножа из белого кремня, зажатого в руке взбешенного юноши, едва не лишил старого Юхора возможности осуществить его долго вынашиваемую месть.

– Ах ты дурак, десятикратно проклятый! – взвизгнул старый оружейник.

Но Атхак лишь расхохотался – громовым, утробным хохотом, в котором не было ни капли гнева.

– Полно тебе, – осадил он Юхора. – Оставь его! Никто не рождается взрослым и испытанным в деле! У мальчишки сердце воина. Я и сам ответил бы точно так же на подобное оскорбление. Он пойдет в поход вместе с остальными воинами!

На следующий вечер старики уселись в круг, мерно колотя в обтянутые змеиной кожей боевые барабаны, а старухи в кругу побольше гремели и стучали костяными трещотками, выточенными из плоских лопаток крупных зверей.

Старики затягивали песнопения, старухи время от времени пронзительно подпевали им, а все мужчины, способные носить оружие плясали, подпрыгивали, кружились и выкрикивали хвастливые боевые клятвы, размахивая оружием. Наконец, когда костёр в центре кругов начал прогорать, каждый воин бросил своё оружие в общую кучу на ритуальной площадке – в знак того, что, подобно тому как их оружие лежит вместе, так и каждый из них будет един со всеми остальными членами военного отряда. Атхак, как предводитель, бросил свой новообретенный нефритовый топор поверх всей кучи, дабы, когда оружие станут разбирать обратно, его топор был поднят первым – точно так же, как сам он шел бы первым в бою. И когда его чудо-оружие – слух о котором уже разнесся по всему селению – коснулось вершины кучи, воины зашлись в затяжном, утробном боевом кличе:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Атхак оказался превосходным вождем. Ни разу за все время похода отряд не наткнулся ни на единую живую душу, и ни один бродячий охотник не приметил их с того самого утра, как они покинули родные края, и вплоть до мгновения, когда впереди показались стены селения народа Угдарра. Чтобы добиться этого, требовались величайшая хитрость и безупречный расчет, но разум Атхака вполне соответствовал такой задаче.

Первой вестью о приближении врага, полученной людьми Угдарра в серых рассветных сумерках, стал раскатистый, утробный клич:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

В незащищенные ворота хлынули воины из отряда Атхака – ведь часом ранее, пока еще царила тьма, двое искусных копьеметателей по приказу вождя подползли вплотную к заставе и позаботились о том, чтобы двое караульных уснули вечным сном.

В ответ раздались яростные вопли:

– Ха-Йак! Ях-Ях!

И из своих хижин, точно рой рассерженных шершней, высыпали люди Угдарра. Сражение, впрочем, не затянулось на весь день. В общей сложности не более сотни или полутора сотен дикарей сошлись в бешеной круговерти дубин, ножей, копий и топоров – в схватке, где пощады не просили и не давали.

Один яростный бой во многом похож на другой, и этот отличался лишь тем, что впервые в жизни Атхак Сильный оказался сбит с ног и повержен на землю. Падающий враг ударил его ножом в икру в тот самый миг, когда другой воин народа Угдарра огрел его дубиной по голове.

Ран Крон, яростно сражавшийся по левую руку от своего исполинского вождя, мгновенно отплатил обидчику: своим пятнадцатидюймовым каменным ножом – единственным оружием молодого бойца – он буквально выпустил врагу кишки. Перешагнув через упавшего Атхака, юноша перехватил обеими руками дубину, вырванную у валящегося замертво противника, и принялся описывать ею круги. Атхак оставался в беспамятстве лишь миг; в следующее мгновение он уже был на ногах, во всю глотку ревел «А-Хук» и еще неистовее разил врагов своим огромным нефритовым топором. Однако между ударами он нашел в себе силы крикнуть Рану Крону:

– Ты больше не неопытный юнец, а воин! Как кончится бой, станешь названым братом Атхака!

Если до этого обещания вождя отрок сражался исступленно, то теперь он уподобился сорвавшемуся с цепи молодому демону. И как следствие, к исходу сечи он истекал кровью из дюжины мелких ран.

А завершилось сражение полным истреблением. Могучий вождь дал твердое обещание Юхору, а как он сам заявлял, лгать Атхак не привык. Всех уцелевших в бою людей Угдарра, раненых и невредимых, приволокли к их собственному богу-дьяволу и размозжили им головы. Пощадили лишь нескольких крепких женщин: их оставили в качестве вьючного скота, чтобы они тащили награбленную добычу на обратном пути. Но даже их ждала неминуемая смерть, едва отряд вернется домой.

От этих женщин, допрошенных Атхаком, удалось узнать, что Юхорова Рыжая Ведьма Угдарра была убита несколько лет назад. Однако она оставила после себя дочь по имени Рыжая Заря…

– Где она?

Никто не знал.

Тогда Атхак схватил одну из женщин и швырнул её прямо в пылающий неподалёку костёр. К тому времени, как вопящая несчастная выползла из пламени, остальные женщины разом вспомнили, что в храме Угдарра есть несколько потайных комнат…

Нашел ее Ран Крон. Какие волшебные слова он произнёс – неведомо, но она выслушала его без страха и вышла из здания, держа юношу за руку. И она не отпустила его ладонь, даже когда он привел ее к Атхаку.

– И кто же из вас двоих пленник? – выкрикнул вождь, бывший в преотличном расположении духа.

Почувствовав дружелюбный настрой Атхака, Ран Крон ухмыльнулся и ответил:

– Я, о Атак!

Вождь с секунду пристально глядел на него, а затем ухмыльнулся в ответ?

– Будь на то моя воля, я бы сказал: «Забирай ее, парень!» Но она обещана старому Юхору. Ему и решать, как с ней поступить.

Юхор Змей услышал приветственный гул, возвещавший возвращение боевого отряда, и улыбнулся своей кривой улыбкой. Когда исполинская фигура Атхака предстала перед ним, старый оружейник спокойно поднял глаза, хотя в глубине души его бушевала буря эмоций. В правой руке Атхак сжимал огромный боевой топор, а левой крепко держал за плечо стройную прекрасную девушку с волосами цвета пылающего рыже-золотого огня.

– Вот топор и плата за него, о Юхор Змей. Атхак держит слово!

– За топор уплачено, и отныне он всецело твой, о Атхак Могучий! На нем нет проклятия. Более того, доколе ты будешь держать его в бою, никто не одолеет тебя. Хочешь взять и девушку тоже, о Атхак? Я не мог бы отдать её в лучшие руки. Стань ты мне сыном – с твоей силой да моей мудростью…

– Нет, Юхор! Топор – вот мое единственное желание. Я бы скорее хотел, чтобы ты отдал ее моему названому брату, Рану Крону. Он жаждет её – и, думаю, пользуется её благосклонностью.

– Отдать её… этому… щенку? Атхак, ты шутишь?

– Щенку?! – взревел вождь. – Я сказал – моему названному брату! Никто храбрее его не уходил на войну из этой деревни. Быстрый ногами, великий сердцем, бесстрашный и смертельно опасный со своим длинным ножом – я собственными глазами видел, как в бою у деревни Угдарра он уложил пятерых. Да ещё и спас жизнь мне – мне, Атхаку Вождю! Да, он ещё молод. Будь у него больше боевой мудрости и лет, я сделал бы его своим вторым после себя. А ты называешь его щенком!

– Дочь, – поспешно заговорил Юхор, уходя от темы, вызвавшей ярость Атхака, – ты плоть от плоти моей. Рассказывала ли тебе мать…

– Я слышала, как он, – она указала на Атхака, – назвал тебя Юхором Змеем. Моя мать, перед тем как ее забили камнями до смерти в селении Угдарра, поведала мне сказание о пленнике, Юхоре Сильном, которого племя забило камнями из-за нее, и которого унесли в глушь, бросив там – жить или умереть, как рассудит Угдарр. Ты ли воистину тот самый Юхор?

Старый калека смог лишь кивнуть – слова покинули его. Девушка была слишком, слишком похожа на прежнюю, старшую Рыжую… Поддавшись порыву, девушка упала подле него на колени, прижала его старую голову к своей молодой груди, поглаживая его редкие седые пряди изящными мягкими руками и тихонько приговаривая над ним… Воины отвернулись по короткому знаку Атхака.

– Сейчас не время добиваться её руки, мой брат, – сказал вождь молодому Ран Крону.

И юноша понимающе кивнул. Он умел ждать.

Рыжая Заря была самой прекрасной девушкой, какую только видело племя, и многие юноши просили ее руки у старого Юхора. Но всем и каждому он давал один и тот же ответ:

– Ее сердце по ее воле всецело принадлежит Рану Крону. Она моя дочь, и пускай поступает так, как ей любо.

И вот в назначенный срок настал день, когда перед лицом всего народа Юхор связал Рыжую Зарю и Рана Крона вместе прочной веревкой, призвав многие ужасные проклятия на голову любого, кто посмеет расторгнуть эти узы. И племя, устроив пиршество, с весельем и шутками отпраздновало свадьбу. Нашлись, правда, и те, кто рассуждал, что раз дева столь прекрасна, а Атхак столь могуч, ей следовало бы стать парой великому вождю, а не молодому воину.

Но когда некоторые, поднабравшись смелости во хмелю, отважились намекнуть об этом самому Атхаку, тот лишь расхохотался во всю глотку. А поскольку он и сам изрядно приложился к крепкому напитку, его внезапно осенила самая дивная мысль.

– Юхор! – проревел он. – В твоих руках власть связывать узы брака там, где дело касается твоих собственных отпрысков. Ты сочетал Ран Крона с Рыжей Зарёй. А теперь поспеши и свяжи меня с другим твоим ребёнком!

– Моим… другим… ребёнком? – Юхор уставился на него в изумлении. – Нет, о Атхак! У меня нет детей, кроме Рыжей Зари.

В ответ Атхак высоко поднял свой нефритовый боевой топор.

– Вот, – проревел он так, чтобы слышали все. – Ребёнок, которого ты создал. Свяжи меня с ним узами брака, ибо я люблю его больше, чем когда‑либо мог бы любить женщину из плоти и крови.

Эта мрачная причуда захватила воображение людей, и они стали требовать проведения церемонии. Юхор, зная нрав Атхака и видя, что тот находится в той степени опьянения, когда доброе расположение духа внезапно сменяется яростью, если ему начать перечить, взял свежую верёвку и совершил обряд, произнеся все положенные слова и проклятия.

И снова Атхак высоко вскинул оружие над головой.

– Жена Атхака! – взревел он. – А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Заразившись его пылом, воины ответили диким хором:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

И лишь одна старая карга – родная сестра матери Атхака, умершей, произведя на свет младенца-мальчика, – сидела и угрюмо косилась на пирующих, пока все остальные веселились. Она жила в хижине Атхака и стряпала ему еду. Старея и становясь всё ленивее, она уже давно подбивала великана-вождя ввести в дом молодую жену. Во все время пиршества старуха помалкивала о том, что было у нее на уме, но на следующее утро, прекрасно зная, что голова Атхака трещит и готова расколоться надвое, она спросила со скрытым в голосе ядом:

– Добра ли была к тебе ночью твоя каменная невеста, о Атхак, и сладки ли были ее ласки? – а затем, заметив его свирепый взгляд, злобно закудахтала: – Сына она тебе никогда не родит, чтоб тот мог похвастаться, будто Атхак Могучий был его отцом. Стряпать она не умеет. Раны наносить она горазда, а вот врачевать их припарками из целебных листьев ей не под силу… Уж лучше бы ты взял другого ребёнка Юхора… – и с этими словами, увернувшись от деревянной чурки, которую швырнул в нее разъяренный вождь, она выскочила из хижины, продолжая злобно хихикать.

С тех пор она не упускала случая попрекнуть Атхака за его глупость в «выборе не того ребёнка Юхора», пока со временем её злобные намёки и выпады не принесли свои плоды. Ей помогало то, что с тех пор, как Ран Крон впервые вкусил войны, она пришлась ему настолько по вкусу, что он ещё дважды отправлялся в походы с небольшими отрядами молодых и честолюбивых воинов – и в обоих случаях с лёгкостью доказывал, что он первый среди них. И старуха намекала Атхаку, что его авторитет вождя серьёзно угрожает этот молодой выскочка – так она называла юношу.

Настал день, когда Атхак начал прислушиваться к её ядовитым насмешкам и принимать их всерьёз. С тех пор при каждой встрече он начал бросать на Рыжую Зарю многозначительные взгляды. Еще хуже было, когда в одну из своих попоек он попытался затащить ее в свою хижину против ее воли.

Крики его юной жены достигли ушей Рана Крона, который как раз сидел и беседовал с группой других молодых воинов. По-кошачьи стремительным броском он ринулся на несостоявшегося насильника. Его длинный кремнёвый нож молниеносно ударил дважды… трижды, каждый раз пуская кровь и исторгая из Атхака вопль боли.

Совершенно забыв о кровном братстве и охваченный двойной жаждой – завладеть женой Ран Крона и самой жизнью Ран Крона, – Атхак выпустил из рук кричащую и вырывающуюся Рыжую Зарю и выхватил из-за пояса свой огромный нефритовый топор. Увидев это, Ран Крон отскочил назад, вырвал копьё из рук одного из зрителей и тотчас ткнул им прямо в лицо гигантскому вождю.

Какое-то время исход боя оставался неясным. Каким бы могучим ни был Атхак, рассвирепевший до того, что с его губ срывались хлопья пены, Ран Крон заставлял его попотеть. Он уворачивался, отпрыгивал, отбивал удары и ускользал от свирепых взмахов огромного сверкающего топора. То и дело юноша совершал выпады копьем, всякий раз пуская вождю кровь, хотя ни один удар не был достаточно глубок, чтобы достичь жизненно важного места и завершить схватку.

Но, несмотря на все усилия, более лёгкий воин шаг за шагом отступал назад, пока среди зрителей внезапно не поднялся крик – для одних торжествующий, для других предостерегающий, смотря на чьей стороне были их симпатии. С ощущением, что конец близок, Ран Крон понял, что достиг берега реки и что за его спиной лежит пятидесятифутовый обрыв, отделявший его от бурных, мутных вод разлившейся реки. В полном отчаянии он метнул свое копье прямо в лицо своему гигантскому противнику.

Атхак заметил летящее копье, но оно приближалось слишком быстро, чтобы успеть уклониться. Он вскинул обе руки, закрывая лицо. Каменный наконечник глубоко вонзился ему в правое предплечье, и брызнувшая кровь ярко-алым пятном окрасила костяную рукоять боевого топора.

В отчаянии Ран Крон выхватил свой длинный каменный нож, готовясь продать жизнь как можно дороже. Атхак взревел от ярости и шагнул вперёд. Огромный топор взметнулся над его растрёпанной головой и обрушился вниз по смертоносной дуге. Ран Крон, собрав последние, быстро угасающие силы, снова увернулся, резко отклонив торс назад. Но руки Атхака были слишком сильно испачканы кровью, лившейся из раны на предплечье. Костяное топорище проскользнуло в его ладони. Вылетев из пальцев, топор задел Ран Крона по виску и оглушил его. Молодой воин, потеряв равновесие, полетел через край невысокого обрыва; и с глухим двойным всплеском Ран Крон и огромный нефритовый топор, ставший причиной его гибели, исчезли под поверхностью вздувшейся реки…

Каким образом я, Рэндалл Крон, знаю всё то, что произошло после падения Ран Крона в реку, – объяснить не могу, ибо сам этого не понимаю. Но знаю – несомненно.

Атхак повалился на землю, тяжело дыша после финального чудовищного усилия. Рыжая Заря бросилась бы в реку, чтобы соединиться там со своим мужем, Раном Кроном, но ее схватили и удержали те, кто искал случая снискать расположения Атхака.

Юхор Змей, ковыляя, подошел ближе, встал перед Атхаком и потряс своим узловатым старческим кулаком прямо перед лицом гиганта. Старик буквально трясся от пожиравшей его ярости. Он дважды открывал рот и дважды закрывал его снова, прежде чем сумел подобрать слова, чтобы высказать всё, что кипело у него внутри.

– Ради этого ли, безумец, я создал для тебя тот магический топор? Разве не по твоему собственному желанию я обвенчал тебя с ним? Разве не призвал я множество страшных проклятий на голову всякого, кто посмеет разлучить вас, соединённых браком? И вот теперь – именно твои собственные руки швырнули магический топор в глубокую‑глубокую реку!

– Ныне же я, Юхор Змей, пророчествую тебе, о Атхак Безумец! Отныне и до конца дней твоих на сей земле будешь ты проклят. Зло будет ходить за тобой по пятам, а когда ты издохнешь, то будешь блуждать в кромешной тьме до тех самых пор, пока волшебный топор, который ты сам нарёк «Женой Атхака», вновь не вернется в твои объятия! Атхак Проклятый, я, Юхор, изрек приговор тебе!

Атхак, шатаясь, поднялся на ноги и тяжело опустил огромную ладонь на плечо старика.

– Да, – прорычал он, – ты изрек… приговор себе, Юхор Змей!

Он толкнул старого калеку, и тот, издав единственный хриплый вскрик, исчез за краем обрыва, в пасти всепожирающей реки…

Кто-то мог бы сказать, будто я просто видел сон, или находился в состоянии транса, покинув телесную оболочку и путешествуя в астральном плане, – однако ни одна из этих гипотез не способна полностью объяснить все факты.

Потому что, вернувшись к своей личности человека двадцатого века, я обнаружил, что отсутствовал весьма значительное время – причем целиком, вместе с телом! На следующее утро после того, как меня навестил призрак Атхака, мою комнату обнаружили пустой, а постель – нетронутой.

Затем, столь же необъяснимо, как и исчез, я появился снова. И мне стоило немалых трудов объяснить случившееся тем, кто особо интересовался моим отсутствием, – деловым партнерам и прочим лицам. Разумеется, прежде всего я поспешил к Роде, и именно от неё получил полное подтверждение пережитому мною. Ибо она тоже «исчезла» из своего обычного мира и так же внезапно вернулась обратно. Мне не пришлось ничего ей объяснять. Она знала! Она прошла через те же самые злоключения, что и я. Иными словами, она внезапно пробудилась от глубокого сна и обнаружила себя Рыжей Зарей, юной ведьмой из племени Угдарра! Она даже сумела поведать мне ту часть истории, которой я не знал, и описать, что произошло после того, как Атхак сбросил старого Юхора с обрыва. Впрочем, рассказала она не так уж и много.

Атхак уволок ее в свою хижину, где она, вполне естественно, ожидала наихудшей участи, какая только может постичь женщину. В припадке ужаса она попыталась заколоть себя, но Атхак помешал этому, ударив её кулаком в лицо, едва она схватилась за нож.

Однако он нанёс слишком сильный удар и тем самым сам лишил себя женщины, которую столь яростно вожделел, что ради обладания ею убил собственного названого брата. Она помнила страшный удар его кулака, пришедшийся в челюсть. Разумеется, за этим последовал недолгий обморок, а когда сознание вернулось к ней, она снова была Родой Дэй, находилась в своей собственной комнате, и над ней склонялась мать, довольно раздражённо вопрошая:

– Рода, где, скажи на милость, ты была последние несколько дней и почему ты ушла, ничего мне не сказав?

Что же касается того, что случилось с Атхаком, мы оба этого не знали, но легко могли себе представить – ведь мы знали его слишком хорошо, и не с лучшей стороны. По словам Роды:

– Наверное, всё шло у него всё хуже и хуже, как и предсказал Юхор, пока кто-нибудь наконец не оказал миру услугу, избавив его от этого чудовища; и с тех пор он, говоря словами самого Юхора, «блуждает в кромешной тьме». Но каким-то образом он – или, скорее, его дух – сумел найти меня и теперь, похоже, намерен отстаивать своё мнимое право собственности на меня. Вероятно, он даже не понимает, что давно мёртв и больше не имеет тела, в котором мог бы действовать.

В этом она глубоко заблуждалась. Позже мы узнали, что Атхак прекрасно понимал, что лишен тела. Он просто ждал удобного случая завладеть новым, чтобы продолжить своё древнее дьявольское дело именно с того места, на котором был вынужден остановиться, – после того как слишком сильно ударил Рыжую Зарю и тем самым сам лишил себя возможности обладать ею.

По всей видимости, проклятие старого Юхора возымело действие, и Атхак воистину блуждал в кромешной тьме вместо того, чтобы вернуться на землю путем нового рождения, как это сделали мы вдвоём. Но чем больше мы размышляли, тем более запутанными и сложными становились эти загадки; так что в конце концов мы оставили всякие домыслы и вместо этого избрали политику настороженного ожидания.

Тем временем, поддавшись моим уговорам, Рода наконец уступила, и мы поженились. На какое-то короткое время нам удавалось дурачить дикого призрака. Отправившись в свадебное путешествие, мы держались людных городов, прекрасно зная, что наше уединение пуще всего порадовало бы мстительного духа, который столь сильно нас ненавидел. В современных отелях и посреди толпы людей он оказывался не в своей тарелке.

Однако в нашем будничном мире медовый месяц рано или поздно заканчивается, а погоня за долларами – занятие весьма необходимое, если хочешь и дальше радоваться благам современной жизни.

Поэтому мы с сожалением вернулись домой – разумеется, не к родителям Роды, а в наше собственное уютное гнездышко.

И Атхак объявился в первую же ночь, что мы там провели!

Когда он осознал положение дел, его ярость была поистине ужасна. Его тщетные попытки нанести кому-то из нас или нам обоим телесные увечья, не будь они столь пугающими, показались бы комичными. Больше половины ночи он творил свои бесчинства. Тушить свет не было никакого смысла, поэтому я оставил его гореть. Рода была настолько потрясена, что я всерьёз опасался, как бы это не нанесло непоправимый удар ее нервной системе.

Я тоже был охвачен гневом – но не тем обычным раздражением, что знакомо каждому человеку. Нет, это была та самая дикая, первобытная ярость, которую я уже испытал однажды. Ещё немного – и я снова превратился бы в Ран Крона, молодого воина-дикаря… Но Рода почуяла перемену, происходящую во мне, и принялась столь горячо умолять меня сдержаться, что каким-то чудом ради нее мне удалось подавить в себе ярость. И все же я бы не справился, если бы она не прошептала:

– Рэндалл, любимый… ради меня, будь осторожен! Разве ты не видишь, что стремительно впадаешь в то самое состояние, которое как раз и нужно ему? Ты станешь доступен для него – он сможет снова перенести нас в тот мир, на тот уровень существования, где сам обладает силой и может действовать свободно…

Даже тогда это было чертовски трудной задачей, но я справился. Затем мне пришла в голову мысль, которую я счел весьма удачной, и я тотчас претворил ее в жизнь; и это воистину подарило нам небольшую передышку от ярости Атхака, пусть и на короткое время. Я намеренно и крепко поцеловал Роду, а затем торжествующе ухмыльнулся беснующемуся дикому призраку; на секунду мне даже показалось, что Атхак Грозный сейчас разлетится на осколки от той адской бури гнева и ревнивой ненависти, которую пробудил в нем этот простой поступок. Однако затем он нахмурился, отступил назад, словно слившись с самой стеной, и остался там, угрюмо взирая на нас. В конце концов мы заснули, предоставив ему дуться сколько душе угодно.

Но на следующую ночь он вернулся, и злобы в нем было вдвое больше прежнего. И так продолжалось еще много ночей подряд.

Тогда мне пришла в голову ещё одна блестящая идея… по крайней мере, она казалась блестящей – до тех пор, пока…

Стояло лето, ночи выдались теплыми, и мы решили спать в саду, в беседке, увитой розами. В первую ночь не было ровно никаких признаков присутствия Атхака. Но на вторую ночь Рода разбудила меня от крепкого сна испуганным восклицанием:

– Рэндалл, что это за отвратительный запах?

Одного вдоха мне хватило, чтобы мгновенно распознать едкое, отдающее гнилыми огурцами зловоние, исходящее от медноголового щитомордника! Очень осторожно, затаив дыхание от леденящего страха, я нажал на кнопку фонарика и скользнул его ярким лучом по земле рядом с нами. К счастью, мне удалось дотянуться до палки, которой я перешиб хребет змее прежде, чем она успела… ух! Я содрогнулся при одной лишь мысли о том, что могло бы произойти. И в моем сознании появление этой змеи в нашем мирном саду как-то само собой оказалось связано с ненавистью Атхака. И в тот же миг, хоть я и не услышал ни единого звука, я отчетливо ощутил вспышку нечестивого ликования, полностью подтвердившую мою уверенность.

На следующий день я купил автоматический пистолет, оснащенный глушителем, и коробку патронов. Затем я совершил поступок, который заставил бы любого врача-психиатра усомниться в моем душевном здоровье: я приказал извлечь все пули из гильз и заменить их серебряными. Я где-то читал, что серебряные пули весьма действенны против созданий вроде Атхака, и был готов проверить это на собственном опыте. Однако, обзаведясь этим снаряжением, я, сам того не ведая, сыграл на руку Атхаку.

После этого каждую ночь я держал заряженный пистолет под рукой, и несколько ночей нас никто не тревожил. И все же мы неизменно ощущали присутствие Атхака, пусть даже сам он и оставался невидимым. Собственно, я начал думать, будто он каким-то образом почуял, что я подготовил против него мощное оружие, и потому проявлял должную осторожность, не желая доводить дело до решительного столкновения. Это лишь доказывает, как мало я знаю о незримом мире и еще меньше – о возможностях тех, кто в нем обитает.

Мы уже привыкли засыпать почти сразу же, как только устраивались на ночлег в нашей беседке с розами. Было около полуночи, когда в одну из ночей я проснулся с абсолютной уверенностью в том, что нас перехитрили, и прямо сейчас мы отданы на милость какому-то невыразимо жуткому кошмару. Инстинктивно я схватил пистолет и снял его с предохранителя. Рода проснулась в то же самое мгновение, и мы одновременно сели в постели. Она вскрикнула, лишь единожды, и я почувствовал, как весь покрываюсь холодным потом страха.

Не далее чем в десяти ярдах от нас виднелась призрачная фигура Атхака. Жестокая, предвкушающая торжество ухмылка искажала его уродливое лицо, и у него имелись на то все основания. Ибо, хоть сам он и был всего лишь призраком, не было ничего бесплотного в том чудовищном псе, которого он каким-то образом привел в наш сад. Это была просто собака, да; но какая собака! Она вымахала размером с теленка! Позже я узнал, что этот зверь был тибетским мастифом, принадлежавшим одному заводчику, жившему примерно в двадцати милях от нас. А эта порода собак – одна из самых свирепых среди всего собачьего племени.

Его глаза пылали яростью, и поскольку они были неотрывно устремлены на меня, нетрудно было представить, что последует дальше. Из приоткрытой в беззвучном оскале пасти зверя капала слюна. Все его тело дрожало от сдерживаемой энергии.

И едва я успел подметить всё это одним полным ужаса взглядом, как призрак вождя взмахнул рукой, отдавая приказ, и огромный пес ринулся по прямой прямо на меня!

Одним прыжком он преодолел половину расстояния, но тут я пустил в ход пистолет. Я заставил оружейника немного поколдовать над его внутренним механизмом, так что в каком-то смысле он представлял собой скорее миниатюрный пулемет, нежели пистолет. Стоило нажать на спусковой крючок, и – при условии, что он удерживался в нажатом положении, – выстрелы гремели непрерывно, пока магазин полностью не опустеет. Когда я переделывал его таким образом, то намеревался всадить достаточное количество этих серебряных пуль в Атхака и наделать в нём столько дырок, чтобы покончить с ним раз и навсегда. Однако на деле вышло так, что всё досталось собаке; и действительно потребовалось выпустить все пули прямо в её массивный череп, чтобы остановить эту свирепую атаку.

И даже тогда зверь не умер сразу: он рухнул у самого входа в беседку, корчась и дергаясь в быстро растекавшейся луже крови.

Для Атхака настал долгожданный миг! Этот проклятый дикарь ждал подобного шанса веками! Кровь послужила ему средством для материализации, и он незамедлительно этим воспользовался. Прежде чем я успел перезарядить пистолет, вставив полную обойму в его рукоятку, перерождение завершилось. Перед нами предстал настоящий дикарь, во всех смыслах этого слова, – из плоти и крови – явившийся прямиком из далекого ледникового периода, и он с ревом бросился на нас, вращая тяжёлую дубину в своей могучей руке!