Текст книги "Рыжая ведьма (ЛП)"

Автор книги: Ничтцин Дайлхис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Ничтцин Дайлхис. Рыжая ведьма

Существуют ли прошлое, настоящее и будущее сами по себе, или в действительности всё это – лишь разные грани одного и того же вечного «Сейчас»?

Разве наша жизнь, смерть и промежутки между ними – не всего лишь иллюзия? И остаёмся ли мы теми же существами, способными – пусть и не осознавая этого – переживать два или более состояний сознания личной идентичности? Я имею в виду: при определённых исключительных обстоятельствах?

Порой пережитое мною недавно ужасающее событие заставляет меня склониться именно к этой гипотезе. Ибо как иначе объяснить события, в которых мне довелось сыграть столь странную роль – вместе с той, кто мне дороже всего во Вселенной?

Кто я – Рэндалл Кроун, ученый, работающий в почтенном публичном музее, или Ран Крон, юный воин свирепого племени из незапамятных времен ледникового периода? Моя жена Рода – утонченная, высококультурная Рода Дэй – дитя нашего просвещенного двадцатого века, или же она Рыжая Заря, огненноволосая дочь рыжей ведьмы-жрицы из племени облаченных в шкуры каннибалов, что поклонялись дьяволу в ту очень далекую ледниковую эпоху?

Что здесь истина, а что ложь? По каким причудливым законам живем мы, смертные, не способные заглянуть ни вперед, ни назад, и сознающие лишь тесное, ограниченное «Сейчас»?

У меня мутится разум, когда я пытаюсь разгадать эту тайну – и ради чего? Недаром великий поэт сказал:

 
Из всех исканий вывод мой один –
Никакому из смертных умов
Не сорвать с человеческой жизни оков,
Поиск тщетен, и поиск – сам себе господин!
 

Впервые я увидел ее в музее, где нес дежурство. И как бы я ни гордился своей репутацией трезвомыслящего ученого, должен признать: сердце мое пропустило удар, и я сразу понял, что передо мной та единственная женщина, которую смогу полюбить по-настоящему. Впрочем, «любовь» – слишком блеклое слово для того, что я испытал. Да, я говорю «любовь», и вкладываю в это слово его истинный смысл. В том святом чувстве, что овладело мною, не было ни единой искры страсти, ни тени плотского желания. Была ли она красива? Да, она казалась мне самой великолепной, ослепительной женщиной на земле – так я считаю и сейчас, и буду считать даже тогда, когда морщины, седина и немощь заставят других пренебрежительно бросить ей вслед: «Старая карга», – если этому дню вообще суждено настать.

Ибо душа воззвала к душе, и мы двое поняли, что принадлежим друг другу. И пусть над нами нависал ужасающий призрак безжалостного дикого вождя, Атхака Грозного, мы сумели преодолеть эту угрозу, отныне он лишен власти отравлять нам жизнь и разрушать нашу любовь и счастье своей древней, как сам мир, ненавистью.

И все же, пока эта власть оставалась при нем, он пользовался ею сполна, с избытком – в чем моя возлюбленная убеждалась с самого раннего детства и вплоть до нашей женитьбы, и в чем я сам получил возможность удостовериться уже после свадьбы. К счастью, благодаря некой благодетельной силе, последнее нападение Атхака обернулось против него самого и погубило его. Впрочем, я, кажется, забегаю вперед, а мне следует излагать свои воспоминания в более строгом порядке.

Как я уже говорил, я полюбил Роду Дэй с первого взгляда, а позже услышал от нее самой, что ее чувства ко мне были точно такими же. В то время ни один из нас не понимал почему, но в конце концов мы все узнали. И все же, когда я попросил ее стать моей женой, она разрыдалась и, всхлипывая, произнесла:

– О, Рэндалл, если бы только я могла сказать «да»… но… но я… я не смею!

– Разве ты меня не любишь?

– Больше жизни…

– Тогда почему? Должна же быть какая-то причина?

– О, Рэндалл, причина ужасна…

– Расскажи мне, – принялся настаивать я.

Но прошёл почти целый час, прежде чем мне удалось её уговорить. Я держал её в объятиях; голова с венцом рыже-золотых волос покоилась у меня на плече, мягкая щека прижималась к моей; и лишь тогда она наконец, задыхаясь, прерывистыми фразами поведала мне о своих страхах.

Я не стану пытаться передать её слова в точности – это попросту невозможно. Мы оба были во власти одного из величайших чувств в жизни, или, если быть точным, целой бури эмоций; и я не думаю, что в такие моменты память вряд ли способна воспроизвести всё дословно. Но суть дела заключалась в следующем:

С самого детства она осознавала, что где бы она ни находилась и чем бы ни занималась, рядом с ней неизменно пребывал кто-то еще – невидимый, но пугающе реальный. Это было ужасное существо, внушавшее ей отвращение и трепет, хотя, казалось, и не угрожавшее её благополучию или жизни. Скорее, оно упивалось ею с каким-то собственническим торжеством, и это посягательство казалось Роде невыразимо кошмарным.

Порой это Присутствие проявляло вполне осязаемую силу, защищая ее. К примеру, когда ей было одиннадцать лет, она пережила потрясение, столкнувшись со свирепым, злым псом. Он рычал, угрожающе оскалив клыки. Она понимала – и в этом не могло быть сомнений, – что еще секунда, и зверь прыгнет. Рода стояла, парализованная ужасом, не в силах даже позвать на помощь.

Вдруг она ощутила, как мимо нее пронесся яростный вихрь бешеного гнева, обрушившийся на собаку, – и, как ни невероятно это звучит, пес замертво рухнул на землю! При этом на его теле не осталось никаких следов насилия. Очевидно, животное погибло от разрыва сердца, в приступе дикого ужаса. Но даже после этого случая она ещё долго не понимала, чем именно было то Присутствие.

По мере взросления она всё чаще замечала, что та же самая сила неустанно оберегает её – порой даже слишком рьяно. Она была чересчур ревнива и способна испускать волны такой злобной враждебности, что Рода оказалась почти полностью лишена тех друзей, что обычно есть у молодых девушек.

Когда же она расцвела, войдя в пору ранней юности, ее красота стала привлекать юношей. Не было недостатка в тех, кто искал ее расположения и пытался ухаживать, – но никто не выдерживал долго. Без сомнения, ту атмосферу враждебности, что окутывала ее словно невидимый саван, они приписывали ей самой. Они считали ее характер неприятным, если не сказать отталкивающим, вместо того чтобы понять: эта чуждая сила исходит извне и уж точно не имеет ничего общего с желаниями самой Роды.

Примерно тогда же она осознала, что собственнический пыл Присутствия разгорелся с еще большей силой; хуже того, она раз за разом ощущала его близость даже в святая святых – в собственной спальне. И все же до того самого дня, когда мы открылись друг другу в чувствах, она ни разу не видела этого существа – кем бы оно ни было. Но в ту ночь, уже улегшись в постель, она проснулась от отвратительного чувства: в комнате кто-то есть. Проснулась – и увидела два глаза, пристально смотревших на нее сверху вниз. Глаза, пылавшие яростью; глаза, проступавшие сквозь смутное, туманное марево, которое то ли походило, то ли нет на человеческое лицо.

Разумеется, она испугалась. Любой испугался бы в подобных обстоятельствах. Она была настолько напугана, что, как ни старалась позвать на помощь и разбудить домочадцев, не могла издать звука громче стона, едва слышного даже ей самой. Она не могла пошевелить ни единым мускулом – могла лишь неподвижно лежать в агонии страха, дико глядя в сверкающие огненные шары, висевшие меньше чем в ярде от её лица.

Как ни странно, призрак довольствовался тем, что смотрел на неё, словно пытаясь навсегда запечатлеть в её сознании некую мысль. Единственное, что ей удалось уловить: она каким-то образом прогневала это существо, хотя как и почему – Рода понять не могла.

Однако чем чаще мы встречались, чем сильнее наши мысли и сердца заполнялись друг другом, тем яростнее становился нечестивый гость, являвшийся теперь каждую ночь. По мере того как рос его гнев, призраку становилось все легче обретать плотность, и его черты становились отчетливее. После таких визитов Рода чувствовала себя так, словно ее избили дубинкой, которой орудовала чья-то сильная рука.

И всякий раз существо пыталось внушить ей некий совершенно определённый приказ, внедрить свою волю в её сознание, – но всякий раз терпело неудачу. И все же с каждым разом оно становилось все более осязаемым, пока наконец она не разглядела в нем огромного мужчину – длиннорукого, ширококостного, скорее светловолосого, нежели брюнета. Он был облачен в шкуры, в руках держал массивную суковатую дубину, а за узкий кожаный ремешок, обвязанный вокруг пояса, был заткнут большой нож с каменным лезвием.

– Он… он… выглядел таким… свирепым, – вздрогнув, пролепетала она.

Я смотрел вниз, в её прекрасное лицо, орошённое слезами, и мысли мои смешались в странный клубок изумления и страха. Эти дивные голубые глаза смотрели прямо в мои, словно читая невысказанные мной мысли.

– Рэндалл, любимый, – произнесла она серьезно, усилием воли обуздывая чувства. – Я знаю, всё это звучит как сущее безумие. Но, пожалуйста, не думай, будто твоя Рода сошла с ума. Это не так! Я слишком хорошо знаю, какой кошмар меня терзает с тех самых пор, как себя помню.

Устыдившись своего минутного подозрения, я поспешил загладить вину единственным доступным мне способом.

– Если ты сошла с ума, значит, и я сойду вместе с тобой, – твердо заявил я. – Как скоро ты выйдешь за меня? Ты любишь меня, а я люблю тебя. И если так, то к кому еще, как не ко мне, тебе обращаться за сочувствием, пониманием и защитой – по крайней мере, в той мере, в какой это в моих силах? Да и на что вообще годен муж, Рода, если он не способен встать между своей женщиной и всем миром – или даже силами ада, раз уж на то пошло, когда ей нужна помощь? Стоит нам пожениться, и мы сможем быть вместе именно в те часы, когда опасность для тебя сильнее всего. Не знаю, что именно я смогу предпринять и смогу ли вообще, но ручаюсь: чего бы ни добивался этот облаченный в шкуры исполин, но ему придется иметь дело со мной, прежде чем он попробует причинить тебе вред. Я хочу, чтобы ты была моей, а ты нуждаешься во мне, и это возвращает нас к прежнему вопросу – как скоро мы поженимся?

– Рэндалл! Рэндалл! Перестань уговаривать меня, иначе я совсем потеряю голову! Я не могу… не позволяю тебе ввязываться в это…

– Попробуй меня удержи, – бросил я с вызовом; всё моё существо пылало любовью, состраданием и жалостью к ней.

И внезапно меня охватила непоколебимая уверенность: я уже втянут во все это – в точности так же, как и она. Более того, я почувствовал, что был связан с этим всегда, просто до нынешнего мига не осознавал этого факта. В одно-единственное мгновение я понял, что моя судьба и судьба Роды – это одно целое. И какая бы сущность ни грозила ей, она точно так же угрожает и мне, и будет угрожать всегда, пока я каким-то неведомым мне пока способом не положу конец ее нечестивым козням. Я поведал ей о своем внезапном озарении, и когда закончил, увидел, как выражение страха, не покидавшее её глаз, сменилось безмолвным, почти благоговейным восхищением.

– Рэндалл, – ее голос дрожал от той безграничной любви, которую добродетельная женщина носит в своей душе и не может выразить простыми словами, – ты готов бросить вызов этому жуткому существу? Готов рискнуть жизнью, а может, и самой душой… ради меня?

– Рискнуть жизнью, а может, душой ради тебя, Рода? Моя любовь была бы до смешного слабой, если бы я колебался, решаясь на это. Я абсолютно точно сделаю это, если потребуется. Отныне твои беды – мои беды, и точка! А теперь давай прекратим эти пререкания и поговорим серьезно. Я уже звал тебя замуж, а теперь скажу по-другому: мы двое поженимся прямо сейчас, немедленно, сегодня же! Понимаешь? И твое мнение тут вообще не учитывается. Отныне я Хозяин – с большой буквы «Х»! Ну, как тебе такое?

– Ох, я… я сдаюсь, – пролепетала она. – Только тебе все равно придется подождать хотя бы неделю. Мы просто обязаны хоть немного соблюсти приличия и предупредить кое-кого из близких, иначе сплетен и косых взглядов не избежать.

Я был слишком счастлив, чтобы спорить. В конце концов, сегодня или неделей позже – невелика разница. Это чудовище до сих пор не убило ее, хотя времени у него было предостаточно, будь на то его воля. Поэтому я согласился на ее условия, но с одной оговоркой:

– Если этот твой «Как-его-там» снова заявится к тебе в спальню, назови ему мое имя и адрес. Постарайся вдолбить это в его голову, а потом вели ему для разнообразия попробовать досаждать мне, чтобы ты могла наконец отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что я-то с ним слажу…

В ту ночь кое-что действительно произошло!

Позже Рода рассказала мне, через что ей пришлось пройти. Переживание было пренеприятным, очень, но, к счастью, недолгим; и в каком-то смысле оно послужило лишь прелюдией к тому, что испытал я сам немногим позже.

Едва она легла в постель, как существо материализовалось снова, причем казалось еще более осязаемым, чем когда-либо прежде. Оно не пыталось причинить Роде физический вред, но было, очевидно, в запредельной, дикой ярости. Призрак разве что не выл в голос: он безмолвно неистовствовал, метался по комнате, скрежетал зубами в исступлении, угрожающе хмурился и корчил страшные гримасы. Он потрясал огромным кулаком у самого ее лица, вытягивал огромные ручищи, изображая, как душит ее, и всем своим гневным видом ясно давал понять, что она исчерпала последние капли его терпения. Но главное – он заставил ее почувствовать свою ревность! И это подсказало Роде, как действовать. Ее мужество заслуживает истинного восхищения: она встретила отвратительное видение презрительной улыбкой, мысленно посмеялась над ним и выдохнула едва слышным шепотом:

– Если ты так ревнуешь к Рэндаллу Кроуну, почему бы тебе не пойти и не попробовать запугать его? Зачем ты, как трус, вечно изводишь меня?

Чтобы довести дело до конца, она сосредоточила всю свою волю, силясь как можно отчетливее вообразить меня и мое жилище, дабы чудовище смогло перехватить эти мысленные образы. И вскоре ей это удалось: на свирепом лице призрака промелькнуло понимание, смешанное с ненавистью, и секунду спустя видение растаяло.

Я читал, а сам втайне надеялся, что существо навестит меня этой ночью. Я понятия не имел, как с ним бороться. Не стану утверждать, будто я великий герой, но если бы душевному покою Роды угрожал сам дьявол – явись он ко мне с рогами, заострённым хвостом, наточенными когтями, раздвоенными копытами, пылающими глазами, дыша серными испарениями и занеся для удара раскаленные добела вилы, – я все равно дрался бы с ним изо всех сил, уповая на удачу. Но мне очень не хотелось, чтобы меня застали спящим и врасплох. А потому я сидел и читал.

И он явился!

Тот самый огромный, свирепый воин, которого так живоописала Рода. И стоило ему обрести видимость, как я понял: меня ждут крайне неприятные минуты. Абсолютная, неприкрытая злоба на его лице красноречиво свидетельствовала о том, что этому существу совершенно неведомы такие понятия, как пощада, рассудок или хотя бы осторожность.

Он обладал способностью становиться видимым, но не мог издавать звуков. Впрочем, заговори он – я бы все равно ничего не понял, поскольку вряд ли разобрал бы тот нечеловеческий язык, что был его родным племенным наречием. Однако он определенно мог вдалбливать свои мысли прямо мне в мозг, и он делал это. Он – ибо больше не было нужды величать это существо в среднем роде – предельно доходчиво предупредил меня, что эта рыжеволосая женщина принадлежит ему; принадлежала с тех пор, как мир был юн, и будет принадлежать долго после того, как вселенная умрет от старости. И если я хочу остаться цел и невредим, мне лучше никогда больше к ней не приближаться. Каждое свое требование он подчеркивал, размахивая огромной суковатой – и призрачной – дубиной, что сжимал в ручище.

Терпеть не могу, когда мной пытаются помыкать!

И чем сильнее неистовствовал этот чертов дикарь-фантом, тем меньше мне это нравилось. Во мне начал разгораться глухой гнев. Насчет его притязаний на владение Родой у меня имелось собственное мнение. Мне не хватало самонадеянности считать, будто она принадлежит мне, но я был абсолютно уверен, что ему-то она уж точно не принадлежит! А что до его приказов держаться от нее подальше…

Я вскочил, у меня буквально помутилось в глазах от ярости. Все запреты и барьеры, унаследованные от цивилизованных предков, мгновенно испарились. В этот миг я был точно таким же дикарем, как и он! Все мое существо заполнило одно-единственное желание – дотянуться до него руками, да что там, вцепиться зубами; крушить, кромсать, рвать, пинать, кусать, выдавливать глаза и душить, пока он не…

Что-то словно взорвалось у меня внутри черепа; ослепительная вспышка багрового света на миг лишила меня зрения. В ушах стоял рев, будто одновременно столкнулись все четыре ветра земли. Нахлынуло странное, головокружительное ощущение стремительного падения, словно я сорвался в бездонную пустоту космоса…

Я пришел в себя…

Я пришёл в себя в селении, насчитывавшем полсотни с лишним каменных хижин. То были низкие круглые постройки, над крутыми островерхими крышами которых лениво вился дым, уходивший в небо через специальные отверстия. День клонился к вечеру, и длинные тени вытянулись почти строго на восток. Возле хижин прохаживались мужчины и женщины, облаченные в шкуры. Кожа у них была белой, большинство отличалось светлыми волосами и голубыми либо серыми глазами. Женщины по большей части были невысокими, широкоплечими, коренастого сложения; ни одну из них нельзя было назвать откровенно уродливой, но и миловидных среди них не водилось, не говоря уже о каком-либо намеке на истинную красоту. Их лица были слишком грубыми и безучастными, а голоса – слишком резкими, чтобы хоть кто-то из них мог показаться привлекательной.

Мужчины были заметно выше, столь же широки в плечах, а их лица выглядели куда более свирепыми; и все они, даже в относительной безопасности собственного селения, были вооружены: у кого-то за пояс из шкуры был заткнут каменный нож, кто-то сжимал в мускулистой руке короткое копье с каменным наконечником, у других при себе имелись каменные топоры или суковатые дубины. Впрочем, метательного оружия вроде луков со стрелами или пращей я не приметил; не носили воины и щитов.

Я оказался одним из них. Теперь я знал, что зовусь Раном Кроном – юношей-дикарём, зеленым юнцом, которого еще не принимали в круг воинов. Я был еще не испытан в деле, но изнывал от нетерпения, страстно и пылко грезя о том дне, когда смогу встать плечом к плечу с этими суровыми бойцами в водовороте и сумятице битвы, чтобы доказать, что я мужчина.

Потому-то я неустанно упражнялся во всех воинских забавах и искусствах, а в свободное время часами просиживал у жилища старого Юхора Змея – искуснейшего оружейника во всем племени.

Возвращаясь к настоящему времени, в котором я пишу эти строки, я сознаю, как трудно объяснить, откуда мне было ведомо все то, что я только что описал. Все, что я могу сказать: я просто это знал. Та же трудность возникает и в отношении того, что последует далее. Я могу лишь излагать события так, как воспринимал их в ту пору, когда проживал эту фазу своего бытия. Мне были ведомы мои собственные переживания. Но мне были ведомы также и переживания других, в той мере, в какой они переплетались с моими. А потому отныне – по крайней мере, на какое-то время – я вынужден вести повествование в третьем лице вместо первого…

Юхор Змей – старый, сгорбленный, искалеченный и невероятно сморщенный – оторвался от работы: он как раз обтесывал и шлифовал обух боевого топора из зеленого камня. В его единственном зрячем глазу на миг промелькнул лукавый огонек, стоило ему заметить самого могучего воителя племени, проходившего всего в нескольких ярдах от хижины, у порога которой сидел старик.

– Эгей, Атхак, великий воин! Атхак Быстрый! Атхак Сильный! Атхак Грозный! Подойди и взгляни!

Огромный, вечно хмурый вождь резко развернулся и зашагал к хижине оружейника.

– Ну? – прорычал он.

Юхор Змей указал на почти законченное лезвие топора, выточенное из нефрита.

– Что скажешь, о могучий? – спросил старик с гордостью истинного мастера.

Атхак осмотрел его оценивающе, с проницательной дотошностью мастера – коим он, несомненно, и являлся, пусть и был не создателем оружия, а лишь тем, кто пускал его в ход.

– Насади на топорище, – приказал он.

– Еще рано, – возразил Юхор. – Для своих размеров он слишком тяжел. Ни один воин не сможет махать им долго. В затяжной схватке он быстро утомит даже самую сильную руку.

– Вранье, – огрызнулся угрюмый исполин. – Моя рука не устанет, даже если я буду разить им целый день в непрерывном бою!

– Не все мужчины подобны Атхаку, – льстиво заметил старик.

– И то верно, – кивнул Атхак. – Насади его на топорище, и мы поглядим, каков он на вес. Я скоро вернусь. Чтобы всё было готово.

И с этими словами он зашагал прочь.

Юхор Змей лукаво усмехнулся про себя. Дела его шли хорошо, очень даже хорошо. И он осторожно, терпеливо и умело принялся пристраивать и натягивать влажные сыромятные ремни, которые, высыхая, сожмутся и намертво свяжут топорище с лезвием, превращая их в единое целое.

Часа два спустя тень Атхака снова упала на согбенное, усохшее тело старого Юхора. Оружейник поднял глаза с притворным удивлением.

– Топор, – коротко потребовал Атак.

Юхор кивнул в сторону дверного косяка, к которому был прислонен топор. Атхак сомкнул огромный кулак вокруг толстой, прочной дубовой рукояти. Стоило ему поднять оружие, как на его обычно безучастном лице проступила свирепая, довольная ухмылка, а в глазах зажегся алчный огонек, какого ни одна вещь в жизни в нем еще не разжигала.

– Воистину, оружие достойное меня, – пророкотал он. – Какова его цена, о Юхор?

– А сможешь ли ты ее заплатить, о Атхак?

– Какова бы ни была цена, я заплачу её. Этот топор будет моим!

– Твоим – после уплаты, – кивнул калека. – Ни ты, Атхак, ни кто другой из племени не будет владеть этим боевым топором, пока за него не будет уплачено.

– Вот как? – ухмыльнулся Атхак. – Взгляни-ка, Юхор Змей. В моих руках плод твоих трудов. Раз уж цена так велика, что помешает мне, Атхаку Грозному, опробовать его на твоем старом черепе? И тогда ты разом лишишься и топора, и платы, и жизни!

Юхор спокойно посмотрел на него снизу вверх.

– Что помешает, о Атхак Глупец? Только одно! Отбивая каждый осколок от заготовки, я нашептывал заговор – проклятие, что падёт на голову того, кто завладеет этим топором даром. Рази, если хочешь. Юхор стар и искалечен, он не сможет тебе помешать!

Атхак торопливо прислонил топор к стене и опустился на корточки рядом с Юхором.

– Ну что ты, – пророкотал он. – Я же просто пошутил, старик! Назови мне цену, что должен я отдать за этот чудо-топор. Я расшибусь в лепешку, но добуду его честным путём.

– Повесть эта долгая, вождь Атхак, – промолвил Юхор. – И рассказать ее я должен по-своему. Достанет ли у тебя времени и терпения выслушать?

– Да, – буркнул Атхак. – Времени вдоволь, да и терпения хватит, лишь бы все это закончилось тем, что топор станет моим.

– Внемли же!

Юхор устроился поудобнее, заметно расслабившись. До этого самого мгновения он не был до конца уверен, окажется ли Атхак именно тем человеком, на которого старик возлагал надежды, или же придется приманивать какого-нибудь другого могучего воина на наживку в виде этого великолепного боевого топора с нефритовым лезвием. С минуту скрюченный старый калека сидел молча, а затем начал:

– Помнишь ли ты, о Атхак, как в пору твоего детства Юхор был высок, прям и ходил в воинах – в точности как ты сейчас?

– Ты сам был вождём какое-то время, если я правильно помню, – кивнул Атхак.

– Истинно так, о Атхак! А ныне – Юхор Змей, сам видишь. Изломанный, скрюченный, старый и уродливый. Оружейник и… среди прочего, знаток колдовства. Но в те дни, о которых я веду речь, я был молод, силен и не знал покоя. В битву Юхор шел первым; в мирные же дни я не мог сидеть сложа руки, пока бабы работают. Нет, я промышлял крупного зверя и был хитрым охотником. А еще я много странствовал, бывал в чужих племенах и насмотрелся на невиданные чудеса.

Однажды летом направился я далеко на север. И пришел под конец в горную страну. Горы те стояли в снежных венцах, укутанные в леса из сосен, елей и пихт; а озер там было без счета, и все до того благолепные, что глаз не оторвать. Воды в них были настолько чисты, что если глядеть с кручи вниз, они казались черными как смоль. О, дивный то был край, Атхак, да только жила там раса демонов в обличье людей.

Как-то ночью спал я на берегу малого озера, вовсе не ведая, что враги близко, а их зоркие очи уже приметили отблеск моего костра. Очнулся я на рассвете оттого, что двое дюжих воинов подмяли меня под себя! Я, знамо дело, боролся, да какой был в том толк? Вдвоем они навалились, а еще с десяток стояли наготове, кабы нужда возникла. Вот и связали они Юхора и поволокли, скрутив словно дикого зверя, в свое селение.

Сотня каменных домов стояла в том селении. И надежно защищала их высокая каменная стена. Лишь одни ворота прорезали ту стену, да и те были столь узки, что двое мужей с копьями без труда удержали бы их против целого войска.

Приволокли они меня в самое большое строение и швырнули в палату с каменным полом. Только опосля я проведал, что здание то было их храмом, где они с жуткими обрядами поклонялись своему богу-дьяволу.

Целый день и ночь лежал я там, связанный по рукам и ногам; да голодный вдобавок, хоть изнутри меня и распирала лютая злоба. Но, по правде сказать, и страх во мне жил, ибо не ведал я, какой удел мне уготован. Хотя догадывался, конечно, и догадки те мало сулили приятного – мне, по крайней мере.

Когда же на второе утро вошел кто-то, неся еду и питье, я в первый миг порешил, будто сплю или умом помутился и вижу то, чего нет на свете.

Но тут она заговорила…

И для моих очарованных ушей звук ее голоса стал точно пение птиц в золотую весну этого мира. Вид её был подобен сиянию солнца в первый яркий час дня. Была она высока – не приземистая, как наши бабы, – полногрудая, сильная, но при этом стройна телом и изящна руками. Синие были ее глаза – синие, как воды того горного озера, где меня изловили. Щеки ее цвели румянцем, точно дикие розы. Уста ее были алы, будто кровь из свежей раны; и никакой снег, сверкающий в лучах полной луны, не блестел так ярко, как ее крепкие белые зубы. А голова ее была увенчанная густой копной волос, огненно-рыжих, словно пламя от горящего смолистого полена, – и волосы те падали чуть не до самых ее ног.

Позабыты были еда, питье, голод, плен и былые страхи – отныне у меня было лишь одно желание…

Ее, лишь ее я вожделел, и ею я поклялся завладеть – да будь я обречен опосля претерпеть десять лютых пыток, прежде чем смерть прервет мои муки!

Одним мощным рывком я разорвал сыромятные путы, с которыми тщетно бился день и ночь! И она не дрогнула, не выказала и тени страха, когда я поднялся на ноги. В ее синих глазах зажегся огонь, под стать моему собственному пламени! Алые уста улыбнулись одобрительно, и она прижала палец к губам, призывая к молчанию. Поставив наземь сосуды с едой и питьем, она без колебаний шагнула прямо в мои раскрытые объятия.

– О муж великой силы, – прошептала она (ибо язык их племени весьма схож с нашим, и я неплохо понимал ее), – ты пленил мое сердце. Но какой нам от этого прок? Я Рыжая Ведьма Угдарра, Бога-Что-Пожирает-Человеческие-Сердца! Я поклялась девственной служить ему, а тебе, о Сильный Муж, суждено стать его следующей трапезой!

На миг я опешил от страха. Пасть в честном бою – дело одно, но сгинуть беспомощным, принесенным в жертву какому-то богу-дьяволу по имени Угдарр, что пожирает людские сердца… Однако я вовремя обуздал ускользающее мужество.

– Когда и как это случится?

– Через три луны, – печально промолвила она. – Это вершится четырежды в год, и прошлый раз был всего за несколько дней до того, как тебя схватили. Тебя прикуют за одну лодыжку к великому каменному жертвеннику у подножия идола Угдарра. Дозволят выбрать любое оружие по твоему усмотрению: топор, дубину, копье или нож. Три молодых воина, желающих доказать свою доблесть перед лицом всего племени, нападут на тебя поочередно. Они будут вооружены точно таким же оружием, какое выберешь ты, но их лодыжки останутся свободны! Если ты ранишь кого-то так, что он рухнет на землю, его сердце тут же исторгнут из груди и бросят деревенским псам как пищу, недостойную Угдарра. Но даже если ты одолеешь и убьешь всех троих, ты все равно обречен. У тебя есть лишь одно преимущество: они могут уязвлять тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять, но лишить тебя жизни они не смеют. Чтобы жертва была угодна Угдарру, твое сердце должно быть вырвано из еще живой груди, пока ты еще дышишь, пусть даже едва-едва. А после… племя пожрет твою плоть!

– И нет надежды на спасение? – прошептала я пересохшими губами.

– Никакой, – безотрадно отозвалась она.

В глубине души я поклялся: если мне и не суждено вырваться из ненасытной пасти Угдарра, то, по крайней мере, я оскверню его и посмеюсь над ним… И я сделал это, Атхак!

С того дня она приходила каждое утро, принося еду и питье, ибо часть ее служения Угдарру заключалась в том, чтобы кормить его жертву. А бог-дьявол желал, чтобы обреченный на заклание был хорошо накормлен, дабы сердце его стало более лакомым кусочком.

При свете дня она не смела задерживаться подолгу, но вновь и вновь глухой ночью, когда никто и не подозревал, она проскальзывала ко мне. Мы лежали в объятиях друг друга до первых серых проблесков рассвета… и под конец я доподлинно знал, что выставил на посмешище бога-дьявола Угдарра…

Молод я был в те дни, Атхак! И совсем не думал о женщине: обрушит ли племя на ее голову кару за то, что она, непорочная жрица, осквернившая свой сан, посмела отдаться мне – мне, пленнику, обреченному на заклание Угдарру. Но позже я думал об этом… о, много, много раз!

Ибо в одну из ночей нас выследили, невзирая на всю ее мнимую осторожность. Старик, древний как сам мир, тоже служитель бога-дьявола – тот самый, чей долг велел ему вырезать сердца жертв, – исполнился подозрений. И пришел он не один, а привел с собой с дюжину воинов с уродливыми лицами…

Застигнутые врасплох, мы были схвачены, но иная неожиданность ждала меня, когда на следующий полдень, перед всем племенем, тот старик объявил нашу участь.

– Пленник больше не годится в жертвы Угдарру, – изрек он сурово. – Накажем его так: пусть привяжут его к столбу, и каждый соплеменник, от малого дитяти до древнейшего старца или бабы, бросит в него по одному камню. Если же он останется жив, искалеченный и изувеченный, пусть отнесут его на то самое место, где нашли, и оставят там, и пусть решает Угдарр. Сдохнет – туда ему и дорога. Выживет – волен идти куда глаза глядят, но только не назад в селение. А коли приползет обратно, то будет заживо, медленно, сожжен дотла.