Текст книги "Любовь в холодном климате"

Автор книги: Нэнси Митфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

11

Я вышла замуж в начале рождественских каникул. Вернувшись после медового месяца, мы с Альфредом поехали погостить в Алконли, в ожидании пока будет готов наш домик в Оксфорде. Это было очень удобно, так как Альфред мог каждый день ездить оттуда в Оксфорд на работу, а я, находясь поблизости от нашего будущего жилища, имела возможность присматривать за его отделкой. Но, хотя Алконли с младенчества был мне вторым домом, я не без опасений приняла приглашение тети Сэди привезти туда моего мужа на некоторое время в самом начале нашей супружеской жизни. Симпатии и антипатии дяди Мэттью были известны своей необузданностью, преобладанием последних над первыми и тем фактом, что он никогда не делал ни малейшей попытки скрыть их от объекта. Я видела, что он уже предубежден против бедного Альфреда. В семье давно смирились с тем, что меня дядя Мэттью терпеть не мог. Более того, он также ненавидел новых людей, мужчин, которые женились на его родственницах, ненавидел и презирал тех, кто не увлекался охотой и другими кровавыми забавами. Я чувствовала, что Альфред вряд ли придется ко двору еще и потому, что в довершение ко всем недостаткам «парень читает книги».

Правда, то же самое происходило и с Дэви, когда он, помолвленный с тетей Эмили, впервые появился на арене событий, но дядя Мэттью с самого начала проникся к Дэви безрассудной симпатией, и не было никаких надежд, что такое чудо может повториться. Мои страхи, однако, оказались преувеличенными. Видимо, тетя Сэди перед нашим приездом сделала дяде строгое внушение, а я тем временем, как могла, обрабатывала Альфреда. Я заставила его подстричь волосы, как у гвардейца, объяснила, что, если ему вздумается почитать, он должен делать это только в уединении своей спальни, и особо настоятельно посоветовала соблюдать великую пунктуальность, спускаясь к трапезе. Дядя Мэттью, сообщила я, любит собирать нас всех в столовой по меньшей мере за пять минут до того, как кушанье готово. «Идемте, – говорил он, – мы посидим и подождем». И семья сидела и ждала, прижимая к груди горячие тарелки (тетя Сэди однажды по рассеянности поступила так с тарелкой артишокового супа), устремив взгляды на дверь буфетной.

Я постаралась растолковать все это Альфреду, который слушал терпеливо, хотя и непонимающе. Я также постаралась подготовить его к дядиным приступам гнева, так что совершенно без надобности вогнала беднягу в панику.

– Давай поедем в отель, – повторял он.

– Может, все будет не так уж плохо, – с сомнением отвечала я.

В итоге это и впрямь оказалось совсем неплохо. Дело в том, что ужасная и всем известная ненависть дяди Мэттью ко мне, которая началась, когда я была ребенком и отбрасывала тень страха на все мое детство, стала теперь скорее легендой, чем реальностью. Я была таким привычным членом его семьи, а он таким записным консерватором, что эта ненависть, наряду с той, что он раньше питал к груму Джошу и другим разнообразным приближенным, не только утратила свою силу, но, я думаю, с течением лет фактически превратилась в любовь. При этом такое теплое чувство, как обычная родственная привязанность, было, конечно, чуждо его опыту. Как бы там ни было, он явно не имел желания отравлять начало моей семейной жизни и прилагал весьма трогательные усилия, скрывая раздражение, которое вызывали в нем недостатки Альфреда: его недостойная мужчины некомпетентность в обращении с автомобилем, нечеткость в обращении со временем и фатальная склонность ронять на скатерть джем за завтраком. Благодаря тому, что Альфред уезжал в Оксфорд в девять часов и возвращался только к ужину, а время с субботы до понедельника мы проводили в Кенте, у тети Эмили, наше пребывание в Алконли было вполне терпимым для дяди Мэттью и, к слову сказать, для самого Альфреда, который не разделял моего безоговорочного обожания всех членов семьи Рэдлетт.

Мальчики Рэдлеттов вернулись в свои школы, а моя кузина Линда, которую я любила больше всех на свете после Альфреда, теперь жила в Лондоне и ждала ребенка. Но, хотя Алконли без нее уже никогда не казался таким, как прежде, дома были Джесси и Виктория (никто из рэдлеттовских девочек в школу не ходил), поэтому комнаты, как обычно, оглашались криком, воплями и дурацким визгом. В Алконли всегда звучала какая-нибудь расхожая шутка. Сейчас это были заголовки из газеты «Дейли экспресс», которые дети переделали в песенку и весь день нараспев твердили друг другу.

Джесси: «Долгая агония в шахте лифта».

Виктория: «Медленно задавлен насмерть в лифте».

Тетя Сэди очень сердилась, говоря, что они уже достаточно взрослые, чтобы быть такими бессердечными, что это ни капельки не смешно, а только скучно и отвратительно, и настрого запретила им это петь. Тогда они стали выстукивать песенку друг другу на дверях, под обеденным столом, цокали в такт языками или хлопали ресницами, захлебываясь при этом бесстыжим хихиканьем. Я видела, что Альфред считает их ужасно глупыми, и он с трудом сдержал возмущение, узнав, что они не делают никаких уроков.

– Благодарю небеса за твою тетю Эмили, – сказал он. – Я бы никогда не смог жениться на безграмотной.

Конечно, я тоже больше, чем когда-либо, благодарила небеса за дорогую тетю Эмили, но в то же время Джесси и Виктория так сильно меня смешили и я так их любила, что не могла желать, чтобы они были какими-то другими. Не успела я переехать к ним в дом, как они потащили меня в свое тайное место встреч – бельевой чулан достов[48]48
  Сокращение от слова «достопочтенный», так в Великобритании обращаются к детям пэров и некоторых сановников.


[Закрыть] и стали расспрашивать про ЭТО.

– Линда говорит, оно разочаровывает, – сказала Джесси, – и ничего удивительного, ведь речь идет о Тони.

– Но Луиза сказала, что, когда привыкнешь, это абсолютное, абсолютное, абсолютное наслаждение, – подхватила Виктория, – и тут мы удивились, ведь речь идет о Джоне.

– Что не так с бедными Тони и Джоном?

– Один нудный, другой старый. Ну, давай, Фанни, расскажи!

Я сказала, что согласна с Луизой, но отказалась вдаваться в подробности.

– Несправедливо, что никто никогда ничего не рассказывает. Сэди даже не знает, это очевидно, а Луиза старая эгоистка, но мы так надеялись на вас с Линдой. Что ж, ладно, значит, мы взойдем на брачное ложе в неведении, как викторианские дамы, а утром нас найдут обезумевшими от ужаса, и придется еще шестьдесят лет жить в дорогой лечебнице, тогда, возможно, ты пожалеешь, что не была более отзывчивой.

– Жить увешанными драгоценностями и валансьенскими кружевами, которые стоят тысячи, – подхватила Виктория. – На прошлой неделе здесь был Распутный Рассказчик и поведал Сэди несколько очень милых эротических историй – конечно, они не предназначались для наших ушей, но ты можешь догадаться, что произошло: Сэди не слушала, а мы слушали.

– А вы расспросите его, – предложила я. – Пусть расскажет.

– Он тогда покажет. Нет, спасибо большое.

Повидаться со мной приехала Полли. Бледная, похудевшая, с кругами под глазами, она выглядела совершенно замкнутой, хотя это могло показаться по контрасту с кипучими Рэдлеттами. Рядом с Джесси и Викторией она походила на лебедя, плывущего в компании двух забавных кувыркающихся утят. Полли их очень любила. По какой-то причине она всегда не слишком ладила с Линдой, но любила всех остальных в Алконли, особенно тетю Сэди, и чувствовала себя с дядей Мэттью более непринужденно, чем кто-либо, кого я знала за пределами его собственного семейного круга. Он, со своей стороны, выказывал ей какую-то часть почтения, которое чувствовал к лорду Монтдору, называл «леди Полли» и улыбался всякий раз, когда его взгляд падал на ее красивое лицо.

– А теперь, дети, – велела тетя Сэди, – оставьте Фанни и Полли одних немного поболтать, вы им тут не нужны постоянно.

– Это нечестно – я думаю, Фанни сейчас все расскажет Полли. Ладно, назад к медицинскому словарю и Библии. Вот бы еще эти вещи не выглядели столь отталкивающими на бумаге… Нам нужна какая-нибудь замужняя женщина с чистыми мыслями, чтобы все нам объяснить, но где такую взять?

У нас с Полли получился, однако, очень отрывочный разговор. Я показала ей фотографии нас с Альфредом на юге Франции, куда мы поехали, чтобы он мог познакомиться с моей бедной матерью Сумасбродкой, которая теперь жила там с отвратительным новым мужем. Полли сказала, что Дугдейлы отправляются туда на следующей неделе, потому что леди Патриция чудовищно мерзнет этой зимой. Она также рассказала мне, что в Хэмптоне был грандиозный рождественский праздник и что Джойс Флитвуд впал в немилость у ее матери, потому что не платит свои карточные долги.

– Так что есть хоть одно утешение. У нас до сих пор гостит великая герцогиня, бедная старушка. Господи, какая же она нудная – впрочем, мамочке, похоже, так не кажется. Вероника Чэддсли-Корбетт называет их с мамой «мадам» и «супермадам».

Мне не хотелось спрашивать Полли, не улучшились ли ее отношения с матерью, а сама Полли не стала затрагивать эту тему, но выглядела она, подумалось мне, очень печально. Вскоре она сказала, что должна идти.

– Приходи поскорее ко мне и приводи Альфреда.

Однако я страшилась воздействия на Альфреда леди Монтдор даже больше, чем воздействия дяди Мэттью, и сказала, что муж очень занят, но я как-нибудь зайду одна.

– Я слышала, они с Соней опять не очень ладят, – сказала тетя Сэди, когда Полли уехала.

– Ведьма, – проворчал дядя Мэттью. – Я бы на месте Монтдора ее утопил.

– А еще он мог бы разрезать ее на куски маникюрными ножницами, как тот французский герцог, о котором тебе, Сэди, рассказывал Распутный Рассказчик, когда ты не слушала, а мы слушали.

– Не называйте меня Сэди, дети, и не называйте мистера Дугдейла Распутным Рассказчиком.

– Ой, но мы всегда называем вас так за глаза, так что порой нет-нет да и сорвется с языка.

Прибыл Дэви. Он приехал погостить с недельку ради лечения в оксфордской больнице Рэдклиффа. Тетя Эмили все сильнее привязывалась к своим животным, и ее редко можно было уговорить их оставить, за что в данной ситуации я была благодарна, поскольку наши с Альфредом воскресенья в Кенте были для нас незаменимым убежищем.

– Я встретил Полли по дороге, – сказал Дэви. – Мы остановились и перемолвились словом. По-моему, она выглядит совсем больной.

– Чепуха, – отрезала тетя Сэди, которая не верила ни в какие болезни, кроме аппендицита. – Полли совершенно здорова, просто ей нужен муж, вот и все.

– О, как это по-женски! – воскликнул Дэви. – Секс, моя дорогая Сэди, – не панацея от всех болезней, знаешь ли. Хотелось бы мне, чтобы это было так.

– Я вовсе не имела в виду секс, – возразила моя тетка, очень смущенная такой интерпретацией. Она и впрямь была, как говорили дети, «против секса», иными словами, он никогда не входил в ее расчеты. – Я только сказала, что ей нужен муж. Девушки ее возраста, живя в родительском доме, почти никогда не бывают счастливы, а у Полли – особо скверный случай, потому что ей нечем заняться, ее не интересуют ни охота, ни вечеринки и ничто другое, как я вижу, и она не ладит с матерью. Да, Соня поддразнивает ее, читает мораль и вообще ведет себя неправильно, она человек бестактный, но она совершенно права, скажу я вам. Полли нужна собственная жизнь, детишки, занятия и интересы – в общем, хозяйство, а для всего этого ей надо иметь мужа.

– Или даму из Лланголлена[49]49
  Дамы из Лланголлена – Элеонора Батлер и Сара Понсонби, две женщины, бежавшие в 1870 г. в Уэльс и поселившиеся вместе, чтобы уклониться от замужества.


[Закрыть], – вставила Виктория.

– А вам пора спать, мисс. А ну-ка отправляйтесь, обе.

– Только не я, мое время еще не наступило.

– Я сказала, обе. Убирайтесь.

Девочки поплелись из комнаты так медленно, как только осмелились, а по дороге наверх в детскую отбивали ногами по деревянным половицам «Долгую агонию в лифте» – как можно громче, чтобы все в доме могли их слышать.

– Эти дети слишком много читают, – вздохнула тетя Сэди. – Но я не могу их остановить. По мне так лучше пусть прочтут ярлык на пузырьке с лекарством, чем ничего.

– О, обожаю читать ярлыки на медицинских пузырьках, – заявил Дэви. – Получаешь массу удовольствия.

12

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, все, даже дети, сидели с мрачным видом. Благодаря какому-то таинственному местному тамтаму тетя Сэди узнала, что леди Патриция Дугдейл умерла ночью. Она внезапно рухнула на пол. Послали за лордом Монтдором, но к тому времени, как он смог приехать, она уже потеряла сознание, а часом позже скончалась.

– О, бедная Патриция, – без конца повторяла тетя Сэди, очень расстроенная, в то время как дядя Мэттью, который легко ударялся в слезы, промакивал глаза, одновременно склоняясь над горячим блюдом, и уминал колбаску, или, как он ее называл, сардельку, с меньшим, чем обычно, энтузиазмом.

– Я видел ее только на прошлой неделе, – сказал он, – на Кларендон-ярд.

– Да, – ответила тетя Сэди, – помню, ты говорил мне. Бедная Патриция, она мне всегда так нравилась, хотя, конечно, вся эта ее болезненность была утомительна.

– Ну, теперь ты сама видишь, что она была болезненной, – торжествующе подхватил Дэви. – Она мертва. Болезнь ее убила. Теперь-то вы убедились? Как бы я хотел заставить вас, Рэдлеттов, понимать, что нет такой вещи, как воображаемая болезнь. Ни один здоровый человек не взвалил бы на себя такую обузу, какую, к примеру, обязан взвалить я, дабы поддерживать свое жалкое тело на ходу.

При этих словах дети принялись хихикать, и даже тетя Сэди улыбнулась, потому что все знали: это было для Дэви вовсе не обузой, а всепоглощающим занятием, которым он безмерно наслаждался.

– О, конечно, я знаю, вы все думаете, что это великолепная шутка, и Джесси с Викторией, несомненно, будут хохотать до упаду, когда я наконец-таки загнусь, но для меня это вовсе не шутка, позвольте вам заметить, и, более того, такое состояние печени было не шуточным делом для бедной Патриции.

– Бедная Патриция, боюсь, у нее была грустная жизнь с этим скучным старым Рассказчиком.

Это было так похоже на тетю Сэди. Годами протестуя против именования Малыша Дугдейла Рассказчиком, она сейчас сама употребила это прозвище. Такое постоянно случалось. Несомненно, вскоре нам предстояло услышать, как она распевает «Долгую агонию».

– По какой-то причине, которой я никогда не могла понять, она его действительно любила.

– До недавнего времени, – сказал Дэви. – Думаю, вот уже год или два было наоборот, и он начал зависеть от нее, а потом стало слишком поздно, она перестала о нем беспокоиться.

– Возможно. Как бы то ни было, все очень грустно. Мы должны послать венок, дорогой, немедленно. Какое время года… полагаю, придется заказывать в Оксфорде… Ох, такая трата денег.

– Пошлите венок из лягушечьей икры, лягушечьей икры, лягушечьей икры, чу́дной, чу́дной икры, это моя любимая вещь, – пропела Джесси.

– Если вы будете такими глупыми, дети, – сказала тетя Сэди, заметив крайне неодобрительное выражение на лице Альфреда, – мне придется отправить вас в школу, понимаете?

– Но сможешь ли ты себе это позволить? – спросила Виктория. – Тебе придется купить нам парусиновые туфли на резиновой подошве, платья в складку, приличное нижнее белье и хорошие крепкие чемоданы. Я видела девочек, уезжающих в школу, они были прекрасно одеты. Все это так интересно – влюбленности в старост, розыгрыши в спальне… У школы, знаешь ли, есть очень сексуальная сторона, Сэди. Ну как же, даже само слово…

Но Сэди не очень-то слушала, она погрузилась в свое облако и попросту грустила.

– М-м, очень дерзко и глупо, и не называй меня Сэди.

Тетя Сэди и Дэви поехали на похороны вместе. У дяди Мэттью было в тот день заседание суда, и он непременно хотел присутствовать, дабы проследить, чтобы один бузотер, вызванный туда, был передан выездной сессии суда присяжных, где, как ожидалось, получит несколько лет и плеть. Два мировых судьи, собратья дяди Мэттью, имели любопытные современные идеи относительно правосудия, и он был вынужден вести с ними изнурительную войну, в которой ему очень помогал сосед – отставной адмирал.

Так что им пришлось идти на похороны без него, и возвратились они в подавленном настроении.

– Ну вот, Бог начинает к себе прибирать, – сказала тетя Сэди. – Я всегда страшилась, что это начнется. Скоро все мы там будем… Ох, ладно, не обращайте внимания.

– Чепуха, – живо отозвался Дэви. – Современная наука не даст нам умереть, а также состариться еще много долгих лет. Внутренности Патриции были в ужасном состоянии – я разговаривал с доктором Симпсоном, пока ты стояла с Соней, – это просто настоящее чудо, что она не умерла еще несколько лет назад. Когда дети уйдут спать, я вам расскажу.

– Нет, спасибо, – отказалась тетя Сэди, в то время как дети начали умолять его немедленно пойти с ними в чулан достов и все рассказать.

– Это несправедливо, Сэди совсем не хочет слушать, а мы до смерти хотим.

– Сколько лет было Патриции? – спросила тетя Сэди.

– Больше чем нам, – ответил Дэви. – Помню, когда они женились, было известно, что она изрядно старше Малыша.

– Сегодня он выглядел лет на сто на этом резком ветру.

– Мне показалось, он совсем раздавлен, бедняга Малыш.

Во время короткой беседы с леди Монтдор у могилы тетя Сэди выяснила, что смерть стала полной неожиданностью и потрясением для всех них. Хотя они и знали, что здоровье леди Патриции далеко не прекрасно, но понятия не имели, что ей что-то угрожает. Сказать по правде, она с большим нетерпением ждала поездки за границу на следующей неделе. Леди Монтдор, которая болезненно воспринимала смерть, считала, что со стороны ее золовки весьма бесцеремонно так внезапно разрушить их маленький кружок, а лорд Монтдор, преданный своей сестре, был страшно потрясен ночной поездкой, закончившейся у смертного одра. Но, как ни странно, тяжелее всех это восприняла Полли. Кажется, услышав печальную новость, она слегла, два дня пролежав в изнурении, и до сих пор выглядела так неважно, что мать отказалась взять ее на похороны.

– Вообще-то, это кажется довольно странным, – проговорила тетя Сэди. – Я понятия не имела, что она так сильно привязана к Патриции. А ты знала, Фанни?

– Нервный шок, – объяснил Дэви. – Полагаю, она раньше никогда так близко не сталкивалась со смертью.

– Нет, сталкивалась, – возразила Джесси. – Рейнджер.

– Собаки – не то же самое, что человеческие существа, моя дорогая Джесси.

Но для Рэдлеттов собаки были совершенно тем же самым, даже, пожалуй, чем-то более настоящим, чем люди.

– Давай, расскажи про могилу, – попросила Виктория.

– Ох, да и рассказывать-то особенно нечего, – отмахнулась тетя Сэди. – Просто могила, понимаешь, множество цветов и грязь.

– Они устлали ее вереском, – сказал Дэви, – из Крейгсайда. Бедная Патриция, она так любила Шотландию.

– А где ее похоронили?

– На кладбище, конечно, в Силкине, под гигантской секвойей, если тебе это о чем-то говорит. Между прочим, на нее открывается вид прямо из спальни Малыша.

Джесси заговорила быстро и серьезно:

– Обещайте похоронить меня здесь, что бы ни случилось, обещаете? Есть место, где мне хотелось бы лежать, я отмечаю его каждый раз, как иду в церковь. Это по соседству с той старой леди, которой было почти сто лет.

– Это не наша часть церковного кладбища – очень далеко от дедушки.

– Да, но я хочу именно туда. Я однажды видела там маленького мертвого мышонка. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не забудьте.

– Ты выйдешь за какого-нибудь проходимца и уедешь жить к антиподам, – заявил, появляясь в дверях, дядя Мэттью. – Отпустили этого негодяя, сказали, нет улик. Какие, к чертям, улики, достаточно только взглянуть на его рожу, чтобы понять, кто это сделал. Полдня прошло даром, мы с адмиралом собираемся сложить с себя обязанности.

– Тогда привезите меня обратно замаринованной, – не унималась Джесси. – Я заплачý, клянусь, что заплачý. Пожалуйста, па, ты должен.

– Запиши это, – предложил дядя Мэттью, протягивая ей лист бумаги и авторучку. – Если такие вещи не записывать, они забываются. И я хотел бы задаток в десять шиллингов.

– Можешь взять его из моего подарка ко дню рождения, – кивнула Джесси, сосредоточенно царапая бумагу. – Я сделала карту, как в «Острове сокровищ». Видите?

– Да, спасибо, все совершенно ясно, – сказал дядя Мэттью. Он подошел к стене, достал из кармана ключ от всех замко́в, открыл сейф и положил в него листок бумаги. Каждая комната в Алконли была снабжена такими встроенными в стену сейфами, чье содержимое удивило бы и опечалило дерзкого взломщика. Драгоценности тети Сэди, в которых было несколько очень хороших камней, там никогда не хранились, а валялись, поблескивая, по всему дому и саду, в любом месте, где она могла их снять и забыть опять надеть: на раковине умывальника в нижнем этаже, у цветочной клумбы, которую она пропалывала, – или бывали отправлены в стирку вместе с подвязками, которые они скрепляли. Крупные же украшения, предназначенные для вечеринок, хранились в банке. Дядя Мэттью сам не носил драгоценностей и презирал всех мужчин, которые это делали. (Принадлежавшие Малышу кольцо с печаткой и жемчужная вечерняя цепочка для часов служили серьезным поводом для дядиного зубовного скрежета.) Его часы представляли собой большой, громко тикающий предмет из орудийной стали, сверяемый дважды в день по Гринвичскому среднему времени, которое показывал хронометр в кабинете, и убегали, по его словам, на три секунды в неделю. Часы крепились к кольцу для ключей на его молескиновом жилете простым кожаным шнурком для ботинок, на котором тетя Сэди часто завязывала мужу узелки на память.

Сейфы тем не менее были полны сокровищ, если не ценностей, ибо сокровища дяди Мэттью являлись предметами эзотерического значения, понятного только посвященным. Среди них были: камень, добытый в поместье, в котором якобы две тысячи лет томилась в заточении живая жаба; первый башмачок Линды; скелет мыши, извергнутый совой; крохотное ружье для стрельбы по мясным мухам; волосы всех его детей, сплетенные в браслет; силуэт тети Сэди, вырезанный на ярмарке; резной орех; корабль в бутылке – в общем, странная смесь сентиментальности, естествознания и просто мелких вещиц, что время от времени поражали его воображение.

– Идем скорее, посмотрим! – воскликнули Джесси и Виктория, устремляясь к дверце в стене. Когда сейфы открывались, всегда возникало большое волнение, потому что это случалось очень редко и заглянуть туда считалось большой удачей.

– О! Мой миленький осколок шрапнели! Можно мне взять?

– Нет, нельзя. Он когда-то целую неделю пробыл у меня в паху.

– Кстати, о смерти, – произнес Дэви. – Величайшей медицинской тайной нашего времени должен быть тот факт, что дорогой Мэттью до сих пор с нами.

– Это лишний раз показывает, – сказала тетя Сэди, – что ничто не имеет никакого значения, так зачем прилагать столько усилий, чтобы остаться в живых?

– О, но эти усилия доставляют огромное удовольствие, – ответил Дэви, и на сей раз он говорил чистую правду.