Текст книги "История Петербурга в городском анекдоте"

Автор книги: Наум Синдаловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Смущает, правда, верблюд, прилегший отдохнуть на землю возле пьедестала. Он кажется совершенно случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами. Сохранилась легенда о том, что Географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще при установке памятника указывало городским властям на неуместность «корабля пустыни» в непосредственной близости к морскому символу Петербурга – Адмиралтейству. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества.

Туристы у памятника Пржевальскому:

–  А почему Сталин с верблюдом?

–  А это символ долготерпения русского народа.

Один из лучших образцов советской монументальной скульптуры в Ленинграде – памятник А. С. Пушкину, исполненный по модели скульптора М. К. Аникушина, – был установлен в сквере на площади Искусств в 1957 г. Памятник стал несомненной творческой удачей скульптора. Он так естественно вошел в архитектурную среду площади, что кажется, будто стоит на этом месте еще с первой четверти XIX в., с тех самых пор, как архитектор Карл Росси закончил строительство Михайловского дворца и распланировал площадь со сквером перед ним. Даже придирчивый городской фольклор практически не смог найти ни одного изъяна в фигуре Пушкина. Разве что непропорционально длинная, вытянутая вперед правая рука поэта, на которую обратил внимание детский фольклор:

На площади стоит Пушкин с протянутой рукой.

Сквер вокруг памятника Пушкину стал любимым местом отдыха не только туристов, но и жителей окрестных кварталов. Здесь всегда многолюдно. Над памятником кружатся стаи прожорливых голубей.

У памятника Пушкину стоят пионеры и отдают честь. К ним подходит мальчик:

–  Это кому вы честь отдаете?

–  Пушкину.

–  Это который «Муму» написал?

–  Ты что?! «Муму» Тургенев написал.

Через минуту подошел снова:

–  Не пойму я вас, ребята, «Муму» Тургенев написал, а вы честь Пушкину отдаете.

А вот два туриста из Франции.

–  Не пойму, – говорит один другому, – попал Дантес, а памятник Пушкину.

И, наконец, снова наши, питерские:

Проходят два читателя-детективоглотателя мимо памятника Пушкину.

–  Ха, написал каких-то «Мертвых душ», и на тебе – памятник поставили.

–  А мне кажется, их написал Гоголь.

–  Тем более.

Сидит мужик в сквере у памятника. Вдруг голос сверху:

–  Послушай, друг. Постой за меня часок. Дело срочное.

Мужик согласился и залез на пьедестал. А Пушкин с него сошел. Прошел час. Другой. Нет Пушкина. Надоело мужику стоять. И пошел он искать Пушкина. По Михайловской. На Невский. По галерее Гостиного. В бывший Толмазов переулок. В 27-е отделение милиции.

–  Вам тут Пушкин не попадался?

–  А у нас тут все Пушкины. Вот медвежатник. Вот форточник. Вот бомж.

–  А в уголке?

–  Да тоже Пушкин. Рецидивист.

–  А он что?

–  Да чуть ли не каждый вечер ловит голубей и гадит им на головы. Говорит, в отместку.

Чтобы не казалось, что с проблемой литературного невежества фольклор столкнулся впервые, или, как мы любим говорить, такого никогда не было, приводим анекдот, опубликованный в сатирическом журнале «Пушка» в 1927 г.:

Проходят двое мимо мемориальной доски с надписью: «Здесь жил Пушкин».

–  Интересно, за что же это ему такую доску приклепали?

–  Не иначе, как самый аккуратный жилец покойничек-то был.

Большевики-ленинцы, отняв в 1917 г. у народа веру в Бога, взамен предложили ему языческое поклонение идолам, скульптурные изображения которых заполонили улицы и площади городов, кабинеты, лестничные площадки и залы заседаний советских учреждений, красные уголки заводов и фабрик, ленинские комнаты воинских подразделений и пионерские уголки в школах. В основном это были памятники Ленину и Сталину. Это был поистине единый в двух лицах коммунистический бог, имя которого даже произносилось вместе, одной торопливой скороговоркой: «ЛенинСталин». Поклонение им приобретало все более необычные, если не сказать экзотические, гипертрофированные формы. У подножия этих каменных, бронзовых, бетонных и алебастровых истуканов пионеры клялись в верности делу «Ленина-Сталина», комсомольцы гневно обличали врагов народа и требовали их немедленной казни, а партийцы клятвенно обещали в ближайшие годы построить рай на земле. Под присмотром недремлющего взгляда «Ленина-Сталина» производились записи в актах бракосочетания и рождения детей. На могилах умерших произносились последние заверения в верности и преданности почившего делу «Ленина-Сталина». Пожалуй, в присутствии памятников «Ленину-Сталину» не совершались разве что акты зачатия.

Обожествление Ленина началось еще при жизни вождя. С его непосредственного согласия имя Ленина присваивалось фабрикам и заводам, городам и поселкам. Однако то, что началось после его смерти, заслуживает особого внимания историков и социологов. Памятники вождю Октябрьской революции не устанавливались, пожалуй, только в деревенских банях и городских общественных туалетах.

Ленинград в этом смысле мало чем отличался от других населенных мест. Уже 7 ноября 1924 г. в Ленинграде, у Финляндского вокзала, был открыт первый памятник Ленину. Монумент был исполнен по модели скульптора С. А. Евсеева и архитекторов В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейха. Первоначально памятник был установлен в непосредственной близости к южному фасаду Финляндского вокзала, в память о прибытии Ленина в Петроград в апреле 1917 г. В 1930 г. от памятника к Неве была проложена аллея, а в 1945 г. памятник перенесли на 180 метров ближе к набережной и установили на более высокий фундамент. Вокруг памятника был разбит сквер.

Памятник представляет собой ставшую с тех пор традиционной фигуру пламенного оратора с призывно вытянутой вперед рукой, выступающего с башни стилизованного броневика, – этакий запоминающийся величественный зримый образ революции.

Объектом городского мифотворчества памятник стал почти сразу после его открытия. Так как Ленин в глазах народа был первым советским царем, то и монумент ему привычно сравнивали с памятниками особам, царствовавшим до революции.

После появления на Знаменской площади памятника Александру III горожане, отправлявшиеся к Московскому вокзалу, любили крикнуть кучеру:

–  К пугалу!

Когда же поставили памятник Ленину у Финляндского вокзала, то извозчики, лукаво подмигивая, уточняли:

–  К какому, вашество? К Московскому аль к Финляндскому?

Среди первых анекдотов о памятнике записан этакий монолог философствующего обывателя:

–  Вот как правители обустраиваются и государством управляют: Петр сидит на коне, за спиной у него Исаакиевский собор как оплот православия, с одной стороны – Адмиралтейство, корабли строить, с миром торговать, с другой – Сенат и Синод, государством управлять, а рукой он указывает на Университет и Академию наук – вот куда нужно стремиться. Ленин влез на броневик, с одной стороны у него райком партии и тюрьма «Кресты», неугодных сажать, с другой – Артиллерийская академия, обороняться, за спиной – вокзал, чтобы, если что, сбежать, а указывает он на Большой дом – «все там будете!»

Пожалуй, главная мысль всего этого монолога: Ленин направляет в сторону, противоположную той, куда указывает Петр I.

Но особенное внимание фольклора памятник приобрел позже, когда непосредственная реакция на Октябрьскую революцию сменилась на опосредованную, когда ее стали воспринимать через сомнительные достижения советской власти либо через ее пропагандистские символы. Монументальная скульптура в этом смысле представляла собой бесценный материал. Памятники вождю революции стали подвергаться остракизму в первую очередь, поскольку они были, что называется, рядом, у всех на виду.

В словаре лагерно-блатного жаргона, которым нельзя пренебрегать уже потому, что внутренняя свобода и раскованность в тюрьмах и лагерях позволяли их обитателям говорить то, о чем могли только подумать, боясь произнести вслух, по другую сторону колючей проволоки, памятники Ленину в Ленинграде занимали далеко не последнее место. Так, произнести подчеркнуто патриотическую речь в красном уголке называлось: «Трекнуть с броневичка», а сам памятник у Финляндского вокзала имел несколько прозвищ: «Трекало на броневичке», «Финбанское чучело», «Экспонат с клешней», «Лысый камень», «Ленин, торгующий пиджачком». Вспоминали старый, но всегда актуальный анекдот:

Дзержинский обращается к Ленину:

–  Владимир Ильич, где вы такую жилеточку достали?

Ленин закладывает большой палец левой руки за пуговицу жилетки:

–  Эту? – затем резко выбрасывает правую руку вперед и вверх: – Там!

Несколько позже фольклор обратил внимание на некую композиционную связь памятника с Большим домом и превратил эту формальную связь в смысловую. В годы перестройки она уже не могла импонировать хозяевам мрачного символа сталинской эпохи на другом берегу Невы. Забеспокоились о чистоте мундира. Фольклор ответил анекдотом.

Партийное собрание в Большом доме. Голос с места:

–  Товарищи, Ленин, который указывает рукой на Большой дом, как бы приветствуя его, дискредитирует нашу историю. Предлагаю повернуть его лицом к Финляндскому вокзалу.

Голос из президиума:

–  Возражаю. Тогда он будет указывать в сторону Финляндии, а туда и без его указания бегут наши граждане.

6 ноября 1927 г., к 10-й годовщине Октябрьской революции, перед главным входом в здание Смольного был открыт еще один памятник Ленину. Авторы памятника скульптор В. В. Козлов и архитекторы В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейх повторили к тому времени уже канонизированную позу выступающего Ленина. В советской иерархии памятников «вождю всемирного пролетариата» этот монумент признан одним из лучших. Он стал официально утвержденным эталоном всех последующих памятников вождю. Его авторское повторение было установлено во многих городах Советского Союза. Вместе с тем Ленин с характерно вытянутой рукой оказался удобной мишенью для остроумных зубоскалов и рисковых пересмешников. С тех пор о многочисленных памятниках подобного рода стали говорить: «Сам не видит, а нам кажет», а в эпоху пресловутой борьбы большевиков с пьянством и алкоголизмом безымянные авторы знаменитой серии анекдотов ««Армянское радио» спросили…» умело пародировали методы войны с ветряными мельницами:

–  Куда указывает рука Ленина на памятнике у Смольного?

–  На одиннадцать часов – время открытия винно-водочных магазинов.

После знаменитого XX съезда партии и доклада Хрущева о культе личности Сталина, когда идеологический пресс был в значительной степени ослаблен, изменилось и отношение к Ленину. Это было время, когда в советском искусстве предпринимались попытки переосмыслить образ Ленина, придать его облику чисто человеческие качества, противопоставив их привычным чертам государственного и политического деятеля. Что из этого получилось, можно судить по анекдоту, героем которого стал памятник Ленину в Таврическом саду. Памятник выполнен скульптором В. Б. Пинчуком и установлен вблизи главного входа в сад в 1957 г.

–  Папа, а кто этот маленький? – спросил сын отца у входа в Таврический сад.

–  Кто-кто… – растерялся папа. – Ильич в пальто, вот кто.

Продолжением петербургских улиц являются их мосты. Это наблюдение кажется верным не только потому что количество улиц в Петербурге не так уж намного превышает количество мостов, а еще и потому что именно мосты выполняют, если можно так выразиться, роль совокупной топонимической памяти города. Сколько бы переименований ни претерпевали городские улицы, мосты, которые первоначально были названы так же, как и улицы, в створе которых они стоят, чаще всего сохраняют память о первом названии. Их, как правило, не переименовывали. А если это случалось, фольклор тут же этот факт подвергал остракизму. Вот анекдот о неком гипотетическом постановлении губернатора Петербурга:

«В связи с Указом Президента о посмертном присвоении за особые революционные заслуги лейтенанту Шмидту Петру Петровичу воинского звания капитан 3-го ранга, мост Лейтенанта Шмидта в Петербурге переименовать в мост Капитана 3-го ранга Шмидта».

В 2007 г. мосту Лейтенанта Шмидта было возвращено его историческое название. Теперь он – Благовещенский. Это был первый в Петербурге постоянный мост через Неву. Он строился целых семь лет и был торжественно открыт в 1850 г. В Петербурге того времени был популярен анекдот, главная, говоря современным языком, фишка которого приписывалась небезызвестному питерскому острослову князю Меншикову.

У князя Меншикова с графом Клейнмихелем была, что называется, контра; по службе ли, или по другим поводам, сказать трудно. В шутках своих князь не щадил ведомства путей сообщения. Когда строились Исаакиевский собор, постоянный мост через Неву и Московская железная дорога, он говорил:

–  Достроенный собор мы не увидим, но увидят дети наши; мост мы увидим, но дети наши не увидят; а железной дороги ни мы, ни дети наши не увидят.

Надо сказать, что строительство мостов вообще, а через Неву особенно, дело не легкое. Глубоководная и непредсказуемая Нева не на шутку сопротивлялась возведению мостов. Через пятьдесят лет после строительства Благовещенского моста в городе развернулась эпопея возведения Большеохтинского моста. Оно также растянулось на несколько лет, что, конечно же, не обошлось без внимания фольклора.

–  Папа! Что же делала Пенелопа, чтобы обмануть своих женихов?

–  Какую-то трудную, нескончаемую работу.

–  Какую же именно?

–  Гм… она или Охтинский мост строила, или Государственную думу обустраивала.

В первой четверти XVIII в. Фонтанка служила границей города. Первый мост через нее в створе будущего Невского проспекта перекинули солдаты квартировавшего поблизости строительного батальона подполковника Аничкова. Мост был со шлагбаумом. В ночное время он опускался, как бы запирая город. Очень скоро имя подполковника Аничкова дало название мосту. Впрочем, в обиходной речи его иногда называли Аничкиным – по имени какой-то никому не известной Ани, Анички.

–  Назовите питерский мост с женским именем.

–  Аничкин.

За почти что трехвековую историю мост несколько раз перестраивался. С 1785 по 1841 г. он представлял собой знакомую нам композицию с каменными башнями, наподобие сохранившихся Чернышева и Старо-Калинкина мостов. В то время Фонтанку пересекали семь подобных однотипных конструкций. Все они были разводными. Подъемные механизмы располагались под сводами башен. Калинкин мост уже давно не разводится, однако студенты Кораблестроительного института, что находится рядом с мостом, до сих пор эксплуатируют эту давнюю функцию старинного моста.

–  Иванов! Почему опоздали на лекцию?

–  Калинкин мост развели, профессор.

Но вернемся к самому знаменитому из петербургских мостов. Как известно, мост украшают четыре фигуры коней с водничими, изваянные крупнейшим русским скульптором-анималистом Петром Карловичем Клодтом. Мощные фигуры прекрасных диких животных, динамичные классические скульптуры обнаженных юношей, непривычная для монументальной скульптуры близость восприятия в сочетании с некоторой неоднозначностью, улавливаемой в тексте памятной бронзовой доски, укрепленной на одном из гранитных кубов, служащих пьедесталами для клодтовских коней: «Лепил и отливал барон Петр Клодт в 1841 году», породили соответствующий фольклор, пикантная фривольность которого с лихвой искупается добродушной незлобивостью собственно фольклорных текстов. Вот анекдот, напрямую пародирующий двусмысленность бронзовых слов:

Стоит на Аничковом мосту мужик и справляет малую нужду. Подходит милиционер и вежливо начинает стыдить мужика:

–  Как же это, гражданин… В центре города… На таком месте… Небось питерский рабочий…

–  Рабочий, рабочий … – нетерпеливо отмахивается мужик. – Не видишь, что написано: «отливал барон Клодт». Как барону – так можно, а рабочему – так нет?!

В эпоху императора Павла I, страстного почитателя воинского устава и армейского порядка, городской фольклор живо обращался к малейшей возможности посмеяться над солдафоном в царской короне.

–  Разводы на мостах плохие, – раздраженно бросил Павел Петрович встречавшему его с прогулки фон Палену.

Наутро все мосты в Гатчине были расписаны свежими разводами.

Однако не случайно Петербург называют музеем мостов. К мостам петербуржцы относятся как к одним из самых замечательных достопримечательностей своего города. Триумфальное шествие мостостроения в городе позволило поставить питерские мосты в один ряд с уникальными, только Петербургу свойственными явлениями природы. Это входит в сознание петербуржцев с младых ногтей. Вслушайтесь в ответ петербургского школьника:

–  Какие явления природы связаны с Ленинградом?

–  Белые ночи… Наводнения… Развод мостов.

Развод мостов – явление уникальное. Петербург, кажется, единственный город в России, где в проектах мостов предусматриваются разводные пролеты для обеспечения свободного прохода под ними крупнотоннажных судов с высокими трубами и мачтами. И думается, вряд ли выглядит случайным интерес сексуально озабоченной части юного населения города к такому необычному явлению, как подъем мостовых пролетов в вертикальное положение. Анекдоты на тему таких ярких и выразительных фаллических символов не устают будоражить податливые умы петербуржцев.

По сообщению агентства Рейтер в Петербурге, на Неве затонула баржа с виагрой. В настоящее время петербуржцы не могут добраться домой и на работу, потому что опустить разводные мосты не представляется возможным.

Глава 5. Трудовой ритм города

Жизнь ямщика была неразрывно связана с лошадью. И если в деревне полноправным членом крестьянской семьи испокон веков была корова, то в городе то же самое можно было сказать об извозчичьей лошади, хотя большинство питерских извозчиков личных лошадей не имели. Они принадлежали хозяину, у которого ямщик работал. Но традиционно домашнее обращение к лошадям оставалось.

Мощнейшему импульсу промышленного развития, который был задан Петербургу едва ли не с момента его возникновения, город обязан даже не столько своему столичному статусу, сколько географическому положению, доставшемуся ему от природы. Полноводная Нева с ее многочисленными рукавами и не менее многочисленные другие естественные, а затем и искусственные водные протоки вокруг невской дельты предоставили городу такие транспортные возможности, не воспользоваться которыми было бы просто грешно. Уже осенью 1704 г. Петр I закладывает на левом берегу Невы судостроительную верфь – Адмиралтейство. Вдоль Невы, сначала на левом, а потом и на правом берегу, возникают и другие промышленные предприятия: канатный и смоляной дворы, партикулярная верфь, буяны для складирования и хранения товаров, пристани для их разгрузки, первый Гостиный двор для торговли плодами производства.

В этом смысле характерна судьба Обводного канала. Еще до того как он полностью вошел в промышленную эксплуатацию, на его берегах, как грибы после дождя, один за другим начали возникать фабрики и заводы. Их было так много, что реакция городского фольклора едва поспевала за событиями. Как правило, она была отрицательной. Обводный канал, который в народе называли «Новой канавой», подвергся уничижительной оценке: «Батюшка Питер бока наши вытер, а матушка Канава совсем доконала».

Традиционным производством для Петербурга всегда было строительство кораблей. Известно, какое значение придавал Петр строительству военно-морского флота. Он не оставлял его без внимания даже во время частых отлучек из Петербурга. В фольклорной энциклопедии петербургской жизни первой четверти XVIII в. сохранился характерный обмен «посланиями» между царем и первым генерал-губернатором Петербурга А. Д. Меншиковым:

Петр I – Меншикову:

 
Высылаем сто рублев
На постройку кораблев.
Напишите нам ответ,
Получили али нет.
 

Меншиков – Петру:

 
Получили сто рублев
На постройку кораблев.
Девяносто три рубли
Пропили и прое….
Остается семь рублев
на постройку кораблев.
Напишите нам ответ,
Строить дальше али нет.
 

Петр – Меншикову:

 
Воля царская моя:
Я не знаю них…,
С кем пили, кого е…
Мне, чтоб были корабли.
 

Петербургское Адмиралтейство в начале XVIII в. было единственным в Европе судостроительным предприятием, которое могло похвастаться величественным зрелищем – спуском корабля на воду перед самыми окнами императорского дворца. Спуском руководил адмирал Ф. А. Головин, отчего в Петербурге все новые корабли называли «новорожденные детки Головина». Сам царь лично вручал старшему мастеру спущенного корабля на серебряном блюде по три серебряных рубля за каждую пушку. Говорят, что еще несколько лет после смерти Петра мастер в день спуска нового корабля в память о великом императоре одевался в черную траурную одежду. Только при жизни Петра I, то есть с апреля 1706 по январь 1725 г., на стапелях Адмиралтейской верфи было построено более 40 кораблей, а до середины 1840-х гг., когда Адмиралтейство как судостроительное предприятие полностью утратило свое значение, на воду было спущено около трехсот кораблей.

Вслед за Адмиралтейством в Петербурге появились и другие судостроительные заводы: Охтинский, Ново-адмиралтейский, Балтийский, Северный. Спуски кораблей в воду торжественно обставлялись. Ритуал спуска тщательнейшим образом разрабатывался в высочайших кабинетах и согласовывался лично с императором, на спуске присутствовали многочисленные члены царской семьи, а зачастую и сами царствующие особы. Служились торжественные молебны, произносились речи, на счастье разбивалось шампанское, награждались строители. Однако не все проходило гладко. Так, 1 января 1799 г. со стапеля должны были сойти сразу четыре корабля: «Михаил», «Эммануил», «Святая Анна» и «Благодать». На спуске присутствовал сам Павел I. Но дело не заладилось. Первые три сошли со стапеля вполне благополучно, а последний застрял. Вскоре в городе появился анекдот:

Молодой князь А. С. Меншиков, будущий морской министр, сказал, обращаясь к императору:

–  «Анна» сошла славно, а «Благодать» велит себя подождать.

Известный петербургский салонный острослов как в воду глядел. Ждать пришлось долго. Корабль «Благодать» был спущен на воду только 1 августа 1800 г.

Но еще более мощными темпами, чем судостроение, в Петербурге развивалось строительство зданий, как общественных и производственных, так и гражданских. Благодаря строительству в Петербурге появлялись новые имена предпринимателей, вовлеченных в возведение зданий и сооружений. Они становились известными наравне с именами вельможных сановников. Среди них было и имя Василия Федуловича Громова. Это был один из наиболее ярких представителей потомственной лесоторговой фирмы «Громов и К°». В Петербурге его называли «Лесным королем», хотя и не только это ставилось в заслугу известному лесопромышленнику. Большую часть доходов он отдавал на благотворительность, принимая участие в строительстве церквей, больниц для бедных и детских приютов.

Героем петербургского городского фольклора Громов стал благодаря популярному анекдоту, который любили рассказывать петербуржцы в пору строительства Исаакиевского собора. Как известно, под фундамент собора было забито более десяти с половиной тысяч деревянных свай. Петербуржцев восхищало все – и их впечатляющее количество, и технология забивки, и качество самого леса, поставляемого известной петербургской фирмой «Лесного короля». Патриотические чувства выплескивались наружу.

Однажды при забивке свай под фундамент Исаакиевского собора одна из них неожиданно легко ушла в землю. Поначалу это не вызвало особенного удивления. Все знали о топком петербургском болоте. Вслед за первой начали забивать другую сваю, но и та скрылась в болотистом грунте. Установили третью, четвертую… Все они бесследно исчезали из глаз строителей. Вдруг в Петербург из Нью-Йорка прибыло сообщение:

–  Вы испортили нашу мостовую.

–  Причем здесь мы? – раздраженно ответили из Петербурга.

–  Но на торце бревна, торчащего из земли посреди нашей дороги, стоит клеймо вашей фирмы «Громов и К°», – пришел ответ из Америки.

Городские анекдоты сохранили память о строительстве и других петербургских зданий.

Случилось однажды Екатерине II прогуливаться вместе с флигель-адъютантом генералом Левашовым. Увидев в том месте, где, как ей казалось, стояли прескверные домишки, два огромных и прекрасной архитектуры каменных дома, сказала:

–  Боже мой! Как еще строят здесь! И какие хорошие строения! Давно ли сие место было скверное, а теперь какие дома стоят.

–  Так, государыня, – ответил Левашов, – но жаль, что фундаменты у этих домов слабы.

–  Как слабы? Место, кажется, здесь сухое и высокое.

–  Так, государыня, однако один из них построен на фундаменте из кофея, а другой на фундаменте из углей.

–  Как это? – спросила государыня, удивясь.

–  А вот так. Это дом вашего кофешенка, получающего жалованья 200 рублей, а этот комиссара угольного, получающего жалованья только 150 рублей в год; дом же один приносит до 7 000 рублей дохода.

Император Александр II, проезжая по Большой Конюшенной улице, обратил внимание на новый дом и спросил:

–  Чей это дом?

Ему ответили:

–  Булочника Вебера.

–  У него хорошие дрожжи, – отметил государь.

Речь в последнем анекдоте идет о доме № 13 по Большой Конюшенной улице. А недалеко от него, на участке № 7/9 по Невскому проспекту стоит хорошо известный петербуржцам дом, в котором ныне размещаются кассы Аэрофлота. Однако не все знают, что первоначально дом возводился как банковское учреждение и принадлежал банкиру Михаилу Ипполитовичу Вавельбергу.

Дом выстроен в 1912 г. на одном из самых престижных участков Петербурга, на углу Невского проспекта и Малой Морской улицы, по проекту модного в то время петербургского архитектора М. М. Перетятковича. Здание представляет собой величественное сооружение, облицованное мощными блоками темного, грубо обработанного гранита, выполненное в стиле итальянских дворцов эпохи Возрождения. В Петербурге его прозвали «Дворец дожей», или «Денежное палаццо». Но в истории петербургской архитектуры он остался под именем своего первого владельца: «Дом Вавельберга». Сохранился анекдот о том, как богатый и немногословный банкир принимал дом от строителей.

Вавельберг долго водил строителей по многочисленным лестницам, коридорам и переходам и, не найдя к чему придраться, в конце концов, остановился у входных дверей. Долго молча смотрел на бронзовую табличку с надписью «Толкать от себя». Потом повернулся к строителям и проговорил:

–  Это не мой принцип. Переделайте на «Тянуть к себе».

Как мы уже говорили, по берегам Обводного канала одно за другим появлялись промышленные предприятия. В 1860 г. на левом берегу канала было основано предприятие по выпуску резиновой обуви – «Товарищество Российско-Американской резиновой мануфактуры». В 1908 г. предприятие, в полном соответствии с популярной заводской маркой, представлявшей собой пару черных равнобедренных треугольников, было названо «Треугольником».

В 1922 г. по настоянию рабочих и цвет заводской марки, и название самого завода были изменены. Они стали красными. Это, впрочем, никак не изменило чудовищных условий труда на заводе. Как и до революции, его называли «Резиновой каторгой».

Вероятно, под стать условиям труда было и качество продукции этой резиновой фабрики, которую давно уже окрестили «Гондонной». Анекдоты о резиновых изделиях «Красного треугольника» пользуются успехом у петербуржцев до сих пор.

Заспорили русский и американец, чья резина лучше.

–  Однажды наш соотечественник выпал из окна сто первого этажа, – сказал американец. – Долетев до тридцатого, он зацепился подтяжками за выступ стены, был подброшен до первого и остался жив. Такая у нас резина.

–  Ну и что? – охотно подхватил русский. – Наш соотечественник однажды в галошах «Красного треугольника» упал с Исаакиевского собора. Долетел до мостовой. Сам вдребезги, а галоши целы.

Качество продукции всегда было притчей во языцех городского фольклора. Даже тогда, когда в начале 1990-х гг. пресловутая идея перестройки охватила буквально все слои общества, в анекдотах можно было разглядеть недоверие к качеству собственной продукции. Иногда причина такого недоверия прозрачна, иногда скрыта в двусмысленных каламбурах. Для тех, кому имена и названия из того замечательного времени ничего не говорят, напомним, что Собчак был первым всенародно избранным мэром Петербурга, Кравчук – первым Президентом новой, свободной Украины, а КПСС – аббревиатура названия Коммунистической партии Советского Союза.

Ленинградское швейное объединение «Большевичка» и западногерманская фирма «Бурда моден» организовали совместное предприятие под названием «Бурда большевистская».

Ленинградская фабрика «Скороход» выпустила партию сапог на платформе… КПСС.

Бизнесмены Киева и Петербурга, создадим новую фирму «Собчук и Кравчак»!

Вторым после промышленного производства рычагом, с помощью которого Петербургу удалось опередить в развитии остальные города петровской России, была торговля. Городской фольклор к торговле относился с особым вниманием. Это и объяснимо. Часть населения города участвовала в ней в качестве продавцов и абсолютно все – в качестве покупателей. Понимала значение торговли и городская администрация. Для торговли создавались условия. Первый деревянный Гостиный двор появился на Троицкой площади – административном центре раннего Петербурга. Затем на Васильевском острове, рядом с вновь созданным морским портом, был построен каменный Гостиный двор. Но и он не вмещал всех желающих. Весной, с приходом иностранных кораблей, рядом с Гостиным двором, в сквере позади торговой Биржи, разворачивалась торговля экзотическими заморскими диковинами: говорящими попугаями, хохочущими обезьянами, ленивыми черепахами. Этот стихийный рынок просуществовал вплоть до пушкинской поры. До нас дошел анекдот:

Некто из простолюдинов-украинцев облюбовал серого попугая, но, узнав от его владельца, что он стоит сто рублей, искренне возмутился:

–  За что же?

–  Да ведь он умеет говорить, – ответил продавец-иностранец.

На следующий день украинец принес продавать петуха за сто рублей.

–  За что же такая цена? – спросили у него.

–  Он, конечно, не говорит, но зато дюже думает, – ответил находчивый петербуржец.

Остатки первого каменного Гостиного двора и сегодня можно увидеть на Васильевском острове. В нем расположен один из факультетов Санкт-Петербургского университета.

Новый Гостиный двор был построен на углу Невского проспекта и Садовой улицы в 1785 г. Благодаря Гостиному двору петербургская фразеология обогатилась такой идиомой, как «Гостинодворская галантерейность» – елейная, подобострастная навязчивая обходительность «Гостинодворских сидельцев», как в старину называли продавцов. При этом вовсе не исключалось и самое обыкновенное хамство. Появилось и расхожее выражение «Гостинодворская публика». Оно относилось к посетителям театральных представлений из низкого, купеческого и ремесленного, сословия.