Текст книги "Соло для пистолета с оркестром"

Автор книги: Наталья Андреева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я здесь побуду, – сразу сказала Юлия. – За мальчиком посмотрю.

– Да чего за ним смотреть? – удивилась Наталья. – Кота, небось, опять в песок пытался закопать, а тот не дается. Замучил совсем животное. Вот я тебе! – она замахнулась тряпкой почему-то на рыжего. Тот мяукнул и спрятался под крыльцо.

Глазов прошел в дом, осмотрелся в сенях, где стояли вперемешку ведра, крынки, кастрюли и банки. Тут же тазик с мелко порубленным картофелем, запачканная сечка, емкость с комбикормом. Хозяйство у Сидоренковых было немалое, денег в бывшем колхозе почти не платили, приходилось жить тем, что выращивали сами. Дмитрий нагнулся, проходя под низкой притолокой. В небольшой избе было чисто и прохладно. Кухонька, две комнатенки, старый домотканый половик, о который Глазов тут же споткнулся.

– Молочка вам налить? – спросила Наталья.

– Корову держите?

– И корову, и поросеночка. Как не держать? Осенью вот заколем кабанчика да на рынок свезем. Одежонку кое-какую купим, муки мешок. Так молочка вам?

– Нет, спасибо. Вы мне расскажите, как пропал ваш муж?

– Ванька-то? Да как пропал… Я же говорю, пил очень уж здорово. А дачники наняли его обход зимой делать, чтоб не залез кто. Ну, он и ходил. А потом поселились там эти бритые. То ли четверо, то ли трое, врать не буду. Не считала.

– А не было среди них не бритого? Молодого мужчины с приятным лицом, брюнета? Интеллигентного такого?

– Нет, не знаю. Ваньку-то дальше кухни не пускали. Бритым этим скучно было, вот и сидели они в кухоньке, да курили, да водочку попивали. Да в карты резались. И мой с ними. Я все говорила: не ходи, Ванька, туда, мало ли что за люди! Ну, разве удержишь, коли там наливают? Так и сгинул.

– Он сразу исчез, как только дача сгорела?

– А я его сразу-то и не искала. Думала, запил да в город уехал. Сестра у него там двоюродная да муженек ее, тоже алкаш. Ванька-то, как загуляет шибко, так к сеструхе. Там и пробудет несколько дней. Я раньше ездила туда, искала, переживала. А потом плюнула. Чего искать? Вот и подумала, что он там. А к той сгоревшей даче люди какие-то понаехали, да все там переворошили на пепелище. Я Ваньку-то хватилась спустя три дня. Никто его в городе не видел.

– В милицию заявили?

– Заявила. Толку-то? Думаете, искали его? Мало ли народу нынче пропадает? Ну, замерз спьяну где-нибудь. Подождала я с годок, поплакала, конечно, да и сошлась с Петей. Не расписывались, конечно. Кто его знает? Коли при живом муже, так оно грех. А мертвым его никто не видал.

– Да. Странно. Человек пропал, и ни слуху ни духу.

– Чего ж тут странного? Кто пропадает, а кто и находится, через пять лет. У Кузьминичны, вон, сынок нашелся. Все шлялся где-то, алкаш. А потом вернулся, да только рожа вся обгорела. Да шрам во все лицо. Прямо не признать.

Глазов насторожился:

– Откуда же он взялся?

– Да я не знаю. Как взялся, так и обратно исчез. Месяца три у матери пожил и снова куда-то подался. Словно медведь-шатун. Не сиделось ему.

– А где эта Кузьминична живет? В деревне?

– Нет, на хуторе. Раньше-то, говорят, там три семейства жили. Потом все в деревню переехали, к людям, а старуха на хуторе осталась. Живет одна в своей избенке. Ей уж лет под восемьдесят, а она все как молодая. И косит сама, и в огороде возится. Крепкая бабка. Прошлый год пошла я по грибы, гляжу – она с колодца два ведра полных несет. Вот какое здоровье-то нам всем надо!

– Как доехать до хутора? – спросил Дмитрий.

– Да вам-то зачем? Она-то точно страховать ничего не будет. Упрямая бабка, все по старинке живет. И домов там больше нет. Все на срубы разобрали да вывезли.

– А все-таки? Мне спросить ее кое о чем надо, – Глазов был настойчив. Наталья только плечами пожала, но дорогу до хутора разъяснила. В конце концов, какое ее дело, чем занимаются приезжие люди? Дмитрий достал из кармана крупную купюру.

– Премия от фирмы за ценную информацию. Возьмите.

– Ой, да что вы! – растерялась женщина.

– Конфет мальчику купите.

– Спасибо. – Она вдруг засуетилась. – Давайте я вам хоть зелени с огорода нарву? Или молочка возьмите? А может, картошка нужна? Картошка у нас ранняя, с июня уже подкапываем потихоньку.

Дмитрий вежливо отказался. Он любил деревенское молоко, но сейчас ему было не до этого. Теперь Глазов знал наверняка, что за писателя Акима Шевалье приняли мужа Натальи Сидоренковой – алкаша Ваньку. Приехавшие люди Мелешева нашли на сгоревшей даче несколько трупов. Пересчитали, и сошлось. Поэтому и решили, что писатель погиб. Возможно, баллон с газом взорвался вовсе не случайно? Скорее всего, баллон там был не один. Глазов знал эту систему: газопровода в дачных поселках не было, там стояли газовые плиты, и баллоны для них привозили из города. Сразу несколько, про запас. Взрыв был очень сильным. Как писатель выжил, было похоже на чудо. Если только он хам все это не устроил.

Но как? Аким Шевалье – человек с фантазией. Талантливый писатель, чья психика пострадала в результате сильного стресса. Это чувствовалось в его последней книге, которую читал Глазов. Взрыв отчаяния, вот что это такое! Скорее всего, Аким Шевалье решил покончить с собой и взлететь на воздух вместе со своими тюремщиками. Он открыл газ, в расчете на то, что придет подвыпивший сторож и вместе с охранниками сядет на кухне покурить. Допустим, кухонка маленькая, плита и стол – все рядом. Один чирк спички – и мощный взрыв разносит дом в момент. Где был в это время писатель?

Глазов напряг свою фантазию.

– Митя!

Он сообразил, что уже несколько минут стоит на крыльце неподвижно. Юлия весело болтала с Натальей. Глазов уловил, что разговор идет о Никитке. Он вспомнил, что у Юлии нет детей. Почему так случилось? Спрашивать об этом сейчас, после того, что произошло на шоссе, казалось неделикатным. Но по тому, как Юлия возилась с мальчишкой, можно было догадаться, что у нее нет детей не потому, что она этого не хочет. Глазов помнил, как вела себя в таких случаях Светлана. В гостях у семейной пары, имеющей ребенка, она несколько минут с ним сюсюкала, совала шоколадку или другое лакомство и вздыхала с облегчением, считая, что внимания уделила достаточно. Если впоследствии ребенок мешал общению с хозяевами, жена начинала раздражаться.

Непонятно, почему, но Дмитрию было приятно наблюдать, как Юлия возится с мальчишкой. И с хозяйкой они нашли общий язык.

– Вы нас извините, – вздохнул он, спускаясь с крыльца, – но время поджимает. Мы поедем. До свидания.

Он схватил Юлию за руку и вывел за калитку. В ее руках были испачканные мокрым речным песком солнцезащитные очки.

– Хороший мальчик, – сказала она упавшим голосом.

У Глазова язык не повернулся спросить, что ее так расстроило. Он уже понял, что разговора о детях лучше не начинать. До колодца, возле которого они оставили машину, шли молча.

Увидев хозяйку, Альфа подняла голову. Было жарко, настоящее пекло, которое бывает в полдень по-настоящему летнего, солнечного дня. Дмитрий подумал, что надо бы переодеться. Снять мокрые от пота джинсы, надеть шорты. А лучше искупаться где-нибудь.

– Юля, у тебя купальник есть?

Она кивнула и полезла в машину. Альфа дышала тяжело, вывалив изо рта сухой розовый язык. Но команды покинуть машину не было. Собака с укором посмотрела на хозяйку.

Выехав на шоссе, Дмитрий увидел веселую компанию полуголых пацанов с велосипедами. Заметив у одного черную резиновую камеру, притормозил и высунулся из машины:

– Пацаны, а где здесь купаются?

– Прямо поезжайте. Там съезд будет, и дорога грунтовая на пруд.

Примерно через полтора километра Глазов свернул к пруду. Там орали так, что проехать мимо было невозможно. Одни ребятишки барахтались в мутной воде возле берега, другие с разбега бултыхались в пруд с деревянных мостков. Дмитрий подъехал к другому берегу, где было не так грязно. Альфа тут же выпрыгнула из машины и побежала к воде.

– Переодевайся, – сказал Глазов Юлии и вспомнил, что у него самого плавок нет. Хорошо, трусы не семейные. Не в горошек. Типа плавки. Здесь можно: деревня.

Юлия переоделась в машине и вылезла оттуда, держа в руках клетчатый плед. Расстелила его на траве, в то время как Дмитрий тайком на нее косился. Не смотреть он не мог, и не сравнивать Юлию со своей женой не мог тоже. Потому как долгое время другой женщины у него не было. И к Светлане он за несколько лет привык. Жена постоянно сидела на диетах, следила за весом, хотя тайно Глазов терпеть не мог худых женщин. Но говорить об этом стеснялся. Если Светка обидится, будет скандал. А скандалить она умеет.

Теперь же он не без удовольствия смотрел на широкие бедра женщины и большую грудь. Вот это то, что ему нравится!

– Хорошая у тебя фигура, – не удержался он.

– Не модная.

– Ну и черт» с ней, с модой. Я же не в кино тебя снимать собираюсь, – ляпнул он.

– А что ты со мной собираешься делать? – лукаво спросила Юлия.

Он не ответил, потянул ее на плед. Просто посидеть рядом, коснуться губами щеки, почувствовать запах ее волос. Убедиться в том, что утренняя сцена в поле, посреди влажной от росы травы, не приснилась. Глазов не заметил, как Альфа выскочила из воды и стала отряхиваться рядом с ними, разбрызгивая вокруг веером ледяные капли. Он вздрогнул, Юлия взвизгнула и вскочила:

– Ой, холодная какая!

– Животное! Вечно ты влезешь! – рявкнул на собаку Глазов. Потом, почувствовав, что момент прошел, поднялся и направился к мостику.

Была не была! Авось шею не сломает. А женщина смотрит. Надо показать класс. Он разбежался и ласточкой бултыхнулся в воду, вынырнув уже в нескольких метрах от берега. И, отфыркиваясь, сказал:

– Ох ты черт, вода ледяная!

И, пижоня, поплыл к противоположному берегу – На середине обернулся. Ну и как? Юлия осторожно, боком, слезла в воду, потом уверенно поплыла на середину пруда. Плавала она широким, ровным кролем, и Глазов понял, что соревнование устраивать не стоит. Как говорится, у них в деревне школы не было, а она, будучи замужем за богачом, в бассейн наведывалась раза по три в неделю. Не меньше.

– Девушка, у вас по плаванию разряд? – с иронией спросил он, когда Юлия оказалась рядом. – Предупреждать надо!

– И что бы ты сделал? – она легла на спину, стала лениво подгребать руками.

– Сказал бы, что у меня плавок нет. У меня все-таки мужское самолюбие!

– Тогда пусть тебя самолюбие спасает, когда тонуть начнешь.

Она перевернулась на живот и стала быстро уплывать от Дмитрия своим красивым кролем. Он бросился вдогонку и почти догнал. Вот именно: почти. А выйдя на берег, повалился на плед без сил. Солнце припекало. Стало так сладко и лениво. Он лег на живот и закрыл глаза. И не заметил, как заснул.

СОЛО ДЛЯ ФЛЕЙТЫ

Он застрял в снах где-то между двумя своими жизнями. Это было мучительно. Отчего-то приятные воспоминания во сне не возвращаются, зато пережитые кошмары повторяются регулярно. Причем удвоенные, утроенные и извращенные. С возрастом они накапливаются и меняют цвет. Краски сгущаются. Особенность человеческой психики. А страданий на его долю выпало немало. Вот и получалось, что, засыпая, он словно нанизывался на прут из раскаленного железа. И снова жгло. Но спать-то когда-то надо!

Этот сон он, как правило, видел перед болезнью. Едва начинало першить в горле, он уже знал: ночью это вернется. А утром скорее всего поднимется температура. Может, лучше бы ему умереть? А так приходится делать это регулярно, раз в месяц, а то и два, и три. Надо было пережить один раз и обрести покой. Так нет! Все из-за нее! Из-за большой черной кошки! Хотелось отомстить. Человек глуп. Он непременно хочет пережить своих врагов и насладиться их мучениями.

…Сначала ему на глаза попалась газета.

До этого он все еще думал, что его хватятся. Не может человек так просто взять и исчезнуть. Тем более такой, как он. Знаменитый писатель, кумир многих. Как только Аким Шевалье перестанет появляться на публике, его поклонники забеспокоятся. Милиция будет искать. Придут к Милене, начнут расспрашивать. Почему-то в отчаянии люди начинают рассуждать по-детски. И верить в сказки со счастливым концом.

Его должны были искать, но почему-то не искали. Прошел месяц, потом другой. Он работал, это помогало забыться. Книга была написана за два месяца. И все. Время кончилось, песок в часах незаметно перетек из верхнего сосуда в нижний.

Рукопись забрали, сказав при этом, что скоро он получит новые документы. И билет на самолет. Что надо какое-то время пожить за границей. Людям, которые склонны верить в сказки со счастливым концом, врут особенно охотно. Он и поверил, но потом нашел газету.

Толстую газету, полную всяческой чепухи и сплетен. В том числе и из жизни знаменитостей. И с удивлением узнал на фотографиях свою жену. А точнее, вдову. Милена позировала фотографу, а была она очень фотогенична. Наряду со снимками на целом развороте было размещено интервью с ней. Длинное интервью, посвященное в том числе и последней книге, которую при жизни ее муж-писатель отчего-то не захотел опубликовать. Считал, что рукопись требует доработки. Но вы-то, уважаемые читатели, поклонники творчества, убедитесь, что это не так.

Газету его тюремщики выбросили в помойное ведро после того, как разделали на ней селедку. На красивом лице жены расплывалось жирное пятно. А к лицу ее спутника прилипла рыбья чешуйка. Он сковырнул чешуйку, и ненависть захлестнула. Черная ненависть. Вот, значит, как!

Увы! Лучшие друзья для того и существуют, чтобы в нужный момент предать. Когда предоставляется возможность сорвать самый жирный куш. О! Они умеют ждать! Они прикидываются вашими друзьями! А потом жертвуют фигуру, чтобы выиграть партию. Должно быть, после этого они долго и старательно пьют. Но проходит время, и прошлое перестает так много значить. Время лечит… А хороший лекарь не разбирает, где белые, а где черные. Где плохие, а где хорошие. И исправно пользует всех…

Значит, Милена не стала ждать, пока пройдет хотя бы полгода со смерти любимого мужа. Приличия соблюдены не были. Он прочитал откровения жены о друге, который разделил с ней скорбь и взял на себя проблемы семьи трагически погибшего писателя. И поэтому с этим другом Милене теперь никак невозможно расстаться.

Вот тогда он словно бы очнулся. К черту сказки! Истина – вот она! Знаменитый писатель Аким Шевалье умер! Аминь! Упокой Господь его душу. Значит, оставить его в живых невозможно. Интересно бы узнать, сколько у него осталось времени? День, два, неделя? Вряд ли больше. Должно прийти соответствующее распоряжение. От Мелешева. Как, когда и где.

И вот тогда мысль о спасении отчаянно заметалась в его голове. С новой страстью и новой силой. Ему захотелось вернуться. «Это вряд ли», – сказала она.

Он лег на кровать и закрыл глаза. Попытался вспомнить все, что он знал о побегах. О чудесных спасениях. О воскресениях из мертвых. Первый – граф Монте-Кристо. Не пойдет. Прикинуться мертвым – не лучший выход из положения. Контрольный выстрел голову – одно из правил игры, которую эти люди ведут.

Мысленно он прошелся по дому. Заглядывая во все уголки.

Его комната на втором этаже. За ней лестница. Под лестницей, на первом этаже, небольшой коридор. В коридоре старый холодильник, нерабочий. Холодильник высокий. В голове мелькнула мысль: где-то он это уже видел. Чтобы спастись от взрыва, надо спрятаться за что-то надежное, прочное. Или во что-то. Если скрючиться, то можно в нем разместиться. В холодильнике! Не лучший вариант, но ничего другого в голову не приходит.

Спускаться на первый этаж ему не возбраняется. Там туалет. Да и охранники в последнее время потеряли бдительность. Пациент тихий, не буянит, истерик не устраивает. Ходит, словно мешком пришибленный. Одно слово: писатель.

За два месяца они стали относиться к нему как к мебели. Предмету неодушевленному. И в самом деле: пока не наткнулся на газету, он находился в состоянии анабиоза. Но теперь проснулся. Главное, чтобы для них это осталось незамеченным.

Когда он в следующий раз пошел в туалет, то задержался возле холодильника и открыл дверцу. Из белого нутра ощутимо пахло плесенью. Он невольно усмехнулся: пятьдесят на пятьдесят. Лучше чем ничего. И вынул из холодильника первую полку. Постепенно все их перетаскал в туалет. Холодильник сделался внутри пуст.

Пятьдесят на пятьдесят. Вот так.

Весь следующий день он ждал, когда на кухне никого не будет. Хоть на несколько минут. Все чувства обострились. Судя по тому, как вели себя охранники, понял: либо сегодня вечером, либо завтра. Они все уже знают. И смотрят на него как-то по-особому.

Наконец, он дождался. Кухня оказалась пуста. Он подошел к газовой плите и повернул вентиль. Газ пошел. Слабый запах газа в небольшом помещении ощущался всегда, потому что баллоны стояли снаружи, за этой же стеной, в специальном железном шкафчике. Он догадался, что один из охранников поехал за выпивкой. Ждут только его, чтобы…

Чтобы?

Когда посланник вернулся, в доме неожиданно появился сторож. Охранники его не гнали, потому что любили резаться в карты пара на пару. Сторож был четверым. Ему наливали, а больше мужика ничего не интересовало. И на второй этаж он не заглядывал. Но сегодня сторож был некстати. Или кстати?

Его тюремщики переглянулись:

– Ладно. Дернем по маленькой, а потом, Ванек, ты уж пойди погуляй. Дельце у нас есть. Меж собой.

– И то, – поддакнул тот, что был совсем безусым юнцом. Видимо, убийство было для него в новинку. – Надо бы для храбрости. Остограммиться.

Он понял, что убрать его поручили именно этому безусому юнцу. Причаститься. К братству. Клиент, мол, тихий, а начинать с чего-то надо.

Все четверо направились на кухню. Дверь предусмотрительно открыли, чтобы клиент не улизнул. На выход только через кухню. А ежели сиганет в окно со второго этажа, так звон разбитого стекла будет слышен. Снаружи на окнах засовы. Но они уже поняли: клиент активности не проявляет. Спокойно дожидается своего билета на самолет.

Он затаился в коридоре, прислушался.

– А если я с первого раза не попаду? – спросил безусый.

– Куда не попадешь? – заржали двое других.

– Куда надо.

– Ничё. Поможем.

И они заржали еще громче. Послышалось бульканье. Водка лилась в граненые стаканы. Его удивила обыденность происходящего. Как так? Они собираются через пять-десять минут убивать его, великого писателя, и говорят об этом так просто! Как о рядовом событии! Выходит, жизнь человеческая так, пыль? Сдул, и нет ее. А мы-то воздвигаем вокруг этого глобальные проблемы! В чем смысл? Да ни в чем! Если можно так просто покончить с великим таинством…

– Закурим, что ли? — послышалось вдруг.

Он понял это как сигнал. И ринулся к холодильнику, стараясь проделать это бесшумно. Влез в него, скрючившись, и затаил дыхание.

Все оказалось гораздо страшнее, чем он представлял.

Сначала наступила странная тишина. Именно тишина. Потом он сообразил, что оглох. И на время отключился. Взрывом холодильник вышвырнуло из дома, это его и спасло. Но дверца была покорежена, и рваным железом ему распахало полщеки. От этой боли он и очнулся.

Боль была невыносимой. Ничего подобного он до сих пор не испытывал. Дверца холодильника распахнулась, он вывалился наружу. В лицо дохнуло нестерпимым жаром. Он закричал страшно, дико. Рядом падали на снег горячие обломки. Вспыхнули волосы, лопнула кожа на лице, он инстинктивно шарахнулся в сторону и зарылся в снег. Потом начал по нему кататься.

И вновь потерял сознание, но теперь его спасло пламя горящего дома. Если бы не огонь, он окоченел бы от холода. Через какое-то время он очнулся.

ДОЛЬЧЕ (Нежно)

Дмитрий очнулся минут через пятнадцать. С трудом разлепил веки, в глаза ударил яркий солнечный свет. Спину нестерпимо жгло, из чего Глазов сделал вывод, что надо бы срочно отползти в тень. Вот что значит встать спозаранку и проехать по жаре двести километров! И не заметил, как отключился! Глазов застонал и повернул голову. Солнечный удар, не иначе. Рядом лежала очень знакомая и родная женщина, но не жена. О жене сейчас думать не хотелось.

Он вдруг подумал, что возврата не будет. На какие бы уловки она не пустилась. Ему по-прежнему нестерпимо хотелось спать. Юлия тоже дремала, прикрыв лицо полотенцем. Живот и длинные, красивые ноги она подставила солнцу. В отличие от Глазова кожа ее на солнце быстро покрывалась ровным, бронзовым загаром. Альфа оказалась умнее: она устроилась в ближайших кустах. Собака неподвижно лежала на боку, закрыв глаза и вывалив изо рта язык.

«Неужто сдохла?» – мелькнула мысль. Он тронул Юлию за плечо, и овчарка тут же открыла глаза. «Размечтался!»

– Сгоришь, вставай, – буркнул Глазов, переполненный неприязнью к противной собаке.

Она села, сбросив с лица полотенце:

– Мы спали?

– Самое пекло сейчас, какой тут сон? Ехать надо. Или хотя бы в тенек.

– Митя, по-моему, ты сгорел.

– По-моему, тоже.

– Больно? – участливо спросила она.

– Пустяки. Бывало и хуже.

– Где здесь ближайшая аптека? Или магазин. Надо купить мазь или крем от ожогов.

– Ехать надо. И не в аптеку, а на хутор, – он поднялся с пледа и стал натягивать шорты.

Альфа уловила слово «ехать» и побежала к воде. Глазов с ужасом подумал, что сейчас мокрая собака полезет в салон машины, и покосился на Юлию:

– А нельзя ее остановить?

– Зачем?

– Она же в машину такая полезет!

– Какая? – улыбнулась Юлия.

– Мокрая!

– Знаешь что? Давай-ка перекусим, за это время Альфа высохнет.

– Так за полдень уже перевалило!

– Ты куда-то торопишься?

– Нам еще надо назад вернуться. Не скажу, что я большой любитель ездить ночью. Давно не был за рулем. Отвык.

– Пятнадцать-двадцать минут ничего не решают. Альфа! Сюда! Скорее!

Собака выскочила из воды и опрометью ринулась на зов хозяйки.

– Стоять! – не своим голосом заорал Глазов. Собака остановилась и грозно на него зарычала.

– В чем дело? – недоуменно спросила Юлия.

– Отряхиваться – там! Не на меня, и уж тем более не на продукты!

– Альфа, место, – со вздохом сказала хозяйка. – Лежать.

Та покорно улеглась на землю в нескольких метрах. Юлия принесла из машины сумку-холодильник и, раскладывая на одноразовой скатерти еду, с укором сказала:

– Это очень умная собака. И воспитанная.

– Я невоспитанный, – буркнул Глазов.

– Почему ты так не любишь собак?

– Это мое дело. Не люблю, и все.

Он потянулся к жареной курице. Альфа проводила кусок мяса, исчезнувший у него во рту, внимательным взглядом. Юлия с хрустом вывернула куриную ногу и подошла к собаке:

– На. Кушай. Хорошая собака, хорошая.

Глазов с остервенением набросился на остатки курицы. У овчарки хороший аппетит, однако! Потом потянулся к свертку, где лежали холодные блинчики. В конце концов, она права: пятнадцать-двадцать минут ничего не решают. Кто его знает, как будут разворачиваться события?..

…Пообедав, они сели в машину и поехали искать хутор. Хорошо, что лето выдалось жаркое, земля была сухая как порох, и проселочные дороги дождями не развезло. На хутор, стоящий на отшибе, вела именно такая дорога: проселочная. Глазов издалека увидел старый бревенчатый дом под железной крышей и постройки поодаль. Пара сараев с покосившимися стенами, «грибок», четыре слеги под навесом, куда летом складывают сено, про запас, сильно осевшая банька. Две козы развалились в тени кустов у самой дороги, подле заплывшего зеленой ряской пруда сбилась стайка пестрых гусей. Увидев машину, гуси загоготали, захлопали крыльями, козы не шелохнулись.

Судя по всему, хозяйство у старухи было немалое. И ведь одна живет, на отшибе! И к людям не стремится.

Но как старая женщина со всем этим управляется? Немыслимо! До ближайшей железнодорожной станции километра три! А зимой? Приезжает ли какая-нибудь техника чистить дороги?

Потом он увидел саму хозяйку: та несла от колодца два полных ведра воды. Несмотря на жару, она была в черном плюшевом жакете и войлочных сапогах с железными молниями по центру. Лицо ее было коричневым от загара, кисти рук такие же. Загорелая кожа напоминала кору старого дерева, всю в бороздах и складках. Возраст женщины определить было невозможно. Увидев машину, она опустила на землю ведра и приставила к глазам руку козырьком.

Глазов остановился у пруда и вылез из машины. Юлия отчего-то задержалась. Он подошел к хозяйке хутора и вежливо сказал:

– Добрый день, бабушка, Бог в помощь. Давайте я вам воду донесу.

Она окинула незнакомца настороженным взглядом.

– Ты чьих, милок, будешь-то?

– Не местный, – коротко ответил он. – Я к вам по делу. Можно?

– Из правления, что ли? Небось, насчет налога? Так пенсию-то мне, милок, еще не принесли. Почитай, уже годочков-то семь, как вовремя не приносят пенсию. Я каждое двадцатое число к Мироновне в деревню хожу. Ко мне-то не ходит почтальонша. Далеко, говорит, дороги нет. Мироновна за меня получает. Али врет, что не приносили?

– Бабушка, я не из правления.

– Не от председателя? А откель же?

– Вас как величать? – уклонился от ответа Глазов.

– Кузьминичной зови.

– А я Дмитрий Глазов.

– Митрий, значит. Ну, проходи в дом, Митрий. Может, молочка козьего выпьешь? – предложила хозяйка. – А в машине кто у тебя остался? Жена?

И как она углядела Юлию? Видимо, старческая дальнозоркость.

– Там еще собака, – ответил он.

– Курей моих она не подушит? Ежели нет, пускай все вылезают. Собака-то, чай, корм человеческий не ест? Все «вискасы» какие-то да «сникерсы». А жена твоя молочка пускай покушает. Козье молочко полезное. Ко мне дачники в очередь ходят. Мода сейчас пошла, что ль, на козье? Кто от чего лечится.

– Говорят, от легочных заболеваний помогает.

– От легочных заболеваний, милок, воздух родимый помогает. А ты, я чай, деревенский будешь?

– С чего вы взяли? – удивился Глазов.

– Повадка у тебя не городская. Сам кряжистый, кость широкая. Да и глядишь на все не как чужой. Ну, зови жену. Погляжу хоть, какие в городе девки.

Юлия уже и сама догадалась, что хватит прятаться в машине. Овчарка, выпущенная на волю из душного салона, облизнулась на стайку гусей, но повела себя чинно. Не залаяла, пошла рядом с хозяйкой, вывалив розовый язык.

– Ученая собачка, – одобрила бабка. – Пускай в тенечке пока полежит. Ох и жара! Что ж. Гостей-то Бог нечасто посылает. Трактористы наведываются, да тем известно что надо. Самогон у меня имеется, для медицинских целей, да на оплату труда. Я их не балую, трактористов, да все одно, огород пахать надо. Деньгами не берут, окаянные. Мы, говорят, бабка, все одно эти деньги в магазин снесем, на водку, – и она с сожалением покачала головой. – Ну, пойдемте в дом. Там прохладно.

Глазов подхватил ведра с водой и пошел следом за хозяйкой. Юлия неуверенно семенила следом. На ее модных босоножках все больше оседала пыль, лак на ногтях потускнел.

Во дворе Глазов внимательно осмотрелся. Конечно, порядка никакого, да к чему он ей, порядок-то? Было бы все под рукой, одна ведь управляется! Под навесом он заметил с десяток кроличьих клеток, в которых слышалась возня, в старом железном тазу увидел ржавую воду, в ней мокла коса. Спина невольно заныла: в свое время он отмахал косой как следует.

Под самой крышей пристроился жестяной желоб, под ним стояла огромная бочка. Все старое, но сделано на совесть, на бабкин век хватит. Зато железо на крыше почти новехонькое. Глазов это отметил. Вслед за хозяйкой он внес ведра в прохладные сени.

– На лавку поставь, – велела хозяйка. И добавила: – Да ты не стой в сенях-то, Митрий, в избу проходи.

Оказавшись в избе, Глазов внимательно огляделся. Что ж: изба как изба. Ничего из чудес современной техники в наличии не имеется. По старинке хозяйка живет. Интересно, что она делает долгими зимними вечерами? Глазов помнил еще по своей родной деревне такие вот избы. Большая русская печь, замазанная глиной по многочисленным трещинам, а поверх известкой; лежанка с кучей старых одеял, в красном углу – темные лики святых. Как только не умыкнули их городские! Наверняка наведываются. Иконы-то старые! Значит, крепка хозяйка верой, раз не продала иконы. И главное, повсюду торчат пучки засушенных трав. И к потолку привешены, и по стенам. Тут же связки лука и чеснока: высохшие стебли сплетены в косу. Оттого по всей избе – пряный запах.

Глазов боком присел на старый продавленный диван, покосился на Юлию. Та стояла в нерешительности, разглядывая русскую печь.

– Вы готовите на ней, да, бабушка? – спросила она с интересом.

– Газ у меня имеется, – буркнула старуха. – Привозной. Не в тайге живем. Зимой, конечно, топлю печку. В морозы и по два раза на дню. Дрова-то дорогие нынче. А ты, милая, садись. Чайку сейчас согрею, коли молоко козье не пьешь.

– У нас в машине печенье есть. К чаю. Я сейчас принесу.

И она выскочила из избы. В окно Глазов увидел, как Юлия торопливо пошла к машине. Достала из нее сумку с едой, на обратном пути нагнулась, потрепала за уши Альфу. Настроение у нее было превосходное.

Когда она вернулась в дом, Кузьминична уже собирала на стол. Городские дары приняла охотно, особенно обрадовалась свежему хлебу. Достала банку засахаренного меда, миску с отстоявшимся творогом принесла из сеней. Вскоре поспел чайник. Глазов не спешил, ждал, пока хозяйка разольет чай. Очень удивился тому, что перед своей чашкой та положила головку чеснока.

Когда сели за стол, Кузьминична неторопливо очистила чеснок и стала пить чай с ним вприкуску, как с рафинадом. Чеснок аппетитно хрустел у нее на зубах. Да и зубы были в порядке. Дмитрий не выдержал:

– Разве вкусно?

– Вкуснее не бывает, – спокойно ответила Кузьминична. – С малолетства я к этому привычная. Чай с чесноком, да хрен со сметаной, да козье молочко. Мне «сникерсы» с «марсами» ни к чему. Да и сахар я не уважаю. То ли дело мед. Пару ульев держу, для себя. Городские приедут, банку-то и выпросят. Хорошие деньги предлагают, как не продать? Про мой мед слава идет, будто бы он целебный.

– И в самом деле целебный? – усмехнулся Глазов. Юлия молча сидела рядом, прихлебывала чай.

– Мед как мед. Разве что не балованный. Обмана-то я не терплю.

– У вас телевизор есть? – догадался Дмитрий. Раз Кузьминична упомянула про импортные шоколадки…

– Как не быть? Есть. Новенький, из города привезли, из магазина, всего-то два годочка прошло.

– Откуда же у вас деньги на новый телевизор? – удивился Глазов. – Пенсия-то, небось, маленькая! Разве что с молока, да с меда? Долго копили?

– Зачем копить? Сынок присылает, Андрюша.

– У вас есть сын?

– Как не быть? Есть. Родила на старости лет себе в утешение. Был один заезжий, все по лесам ходил, природа, вишь ли, у нас необыкновенная. Да-а… – Она вздохнула. – А я потом Андрюшеньку родила. От необыкновенной-то природы. Сначала был непутевый, школу бросил, в интернате ему не понравилось, с училища ушел, потом с ворюгами какими-то связался. Да из дома-то и сгинул. Несколько лет пропадал. Вернулся, весь на себя не похожий, лицо обгорело, на щеке шрам.