Текст книги "Наследник империи, или Выдержка"

Автор книги: Наталья Андреева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Съемка: движущийся объект

Так я рассуждал, направляясь к дому. Эти мысли отвлекли меня от главного. Лишь через двадцать минут я с удивлением обнаружил, за собой хвост. Да-да! Самой настоящий хвост! За мной на деликатном расстоянии следовала машина. Все по правилам триллера: номер заляпан грязью, стекла тонированные. Я ведь мечтал стать героем боевика, и вот свершилось! Почему же мне не радостно? Потому что ничего приятного нет в том, что за тобой следят. Я дернулся, они тоже увеличили скорость, я сбавил газ, и они приотстали. Невольно я занервничал. Вспомнил отчего-то Джеймса Бонда, потом фильм «Семнадцать мгновений весны» и тут же пару глупых анекдотов. Типа – «лыжники, догадался Штирлиц». «За мной следят», – догадался Леонид Петровский. Мои мысли скакали галопом, я все никак не мог их остановить. Спокойно-спокойно-спокойно… По команде «стоп» последним оказалось слово «лыжники». Я сообразил, что это от страха. Спокойно-спокойно-спокойно…

Машинально я положил руку на грудь, где во внутреннем кармане пиджака лежал заветный конверт. Ты думал, Лео, там мусор. А там бомба! Что же теперь делать? Как водится, я начал с глупостей. Попытался от слежки оторваться, поехал проходными дворами. В результате нарвался на пару грубых окриков и удар кулаком в левую дверцу, после чего меня обозвали «буржуем недобитым» и «сволочью». Люди не любят, когда в их уютных двориках кто-то пытается уйти от погони, тормозит у кустиков, где дети играют в прятки, передними колесами заезжая в песочницу. Мои проблемы никого не волновали. Это за мной следили, а все остальные жили без оглядки. Они просто жили, а я пытался скрыться. В общем, я выехал на проспект. В условиях московских пробок и преследование, и уход от него одинаково затруднены. Если бы мы оказались за городом и я был бы на машине более скоростной, вялое преследование превратилось бы в захватывающую погоню. А так мы стояли в одной пробке в двух метрах друг от друга, они меня видели, а я их – нет.

Мелькнула меркантильная мысль: остановиться у поста ГИБДД. Подойти и сказать:

– Почему у вас по городу ездит грязная машина с заляпанными номерами?

Потом мелькнуло трусливое: а не позвонить ли отцу? Я тут же представил себе Джеймса Бонда, у которого выпытывают секретный шифр. Он же, исхитрившись, набирает заветный номер и слышит в трубке жизнерадостный голос папаши:

– Сынок, я сейчас пришлю своих людей! И позвоню президенту!

Потом мелькнула безумная идея: остановить машину, выйти и показать им, кто я такой. Леонид Петровский в роли супермена. Мне вдруг захотелось пожить еще немного. До слез, которые выступили на моих прекрасных голубых глазах. Как водится в таких случаях, я представил свои похороны. Вереницу красивых женщин, идущих за гробом, во главе процессии моя неземной красоты мама промакивает белым платочком фиалковые глаза. Мне стало очень себя жалко! Такой молодой и красивый! Кто знает, сколько их за тонированными стеклами? И какие они? Плевать им, что я наследник строительной Империи. Даже тиранов убивали. Наполеона заточили на острове Святой Елены. Людовика шестнадцатого казнили, последнего русского царя с семьей расстреляли. А кто такой Леонид Петровский? Его четвертуют, не иначе. Империи достанутся лишь мелкие его кусочки, кресло в совете директоров останется пожизненно вакантным. Как же все это печально, черт меня возьми!

Ни один из моих планов так и не был реализован. Я ехал по Москве, а они ехали за мной. Я начал уставать от «погони», но они не форсировали события. Просто далеко меня не отпускали. Сначала я думал, что еду домой, но оказалось – на квартиру к Павлу Сгорбышу. Я знал, что этот месяц проплачен и квартирная хозяйка еще не объявилась. Ключей у меня не было. Их не оказалось и у любознательной соседки. Но я должен делать хоть что-то.

Поэтому я остановил машину у подъезда, в котором жил Павел Сгорбыш, и вошел в дом. Взлетел на второй этаж и посмотрел в окно. Тут же увидел заляпанные грязью номера. Из машины с тонированными стеклами никто не вышел. На пятый последний этаж я поднялся пешком. Постоял на лестничной клетке, пытаясь выровнять дыхание. Прислушался. Меня никто не преследовал. Я хотел было пойти самым длинным путем: позвонить в дверь любознательной соседке, узнать у нее телефон квартирной хозяйки, поехать к ней, достать ключ при помощи магии своей улыбки либо притащить женщину сюда, чтобы она открыла дверь, и я вошел бы. Я готов был измотать и себя, и своих преследователей, проделав бесполезную работу. Что-то мне подсказывало, что она бесполезна. По этой причине я и подошел к двери квартиры, которую снимал Павел Сгорбыш. Она была закрыта, но не заперта. Когда я ее толкнул, она открылась.

Они взломали замок. Когда это случилось? До того, как я приходил сюда и спрашивал, где Сгорбыш? Да. Но после того как я получил конверт. Они не добились от Павла главного: где находятся снимки? И, разумеется, негативы. Они убили его. И приехали сюда, обшарили всю квартиру. Я в этом убедился, как только открыл дверь.

Здесь все было перевернуто вверх дном. Сюжет развивался, как и положено в боевике. Мне незачем это описывать, картина известная. Подушки вспороты, шкафы распахнуты, из сахарницы высыпан песок. Они не оставили ни единого потаенного уголка. Даже линолеум в одном месте был вспорот, а половица его поднята. Проявочная, в которую Сгорбыш переоборудовал кладовку, разгромлена. Все залито реактивами, пленки засвечены, CD-диски поцарапаны. Если бы Сгорбыш был жив, ему выставили бы такой счет, что на компенсацию убытков ушли бы все его сбережения. Что касается меня, то я не буду это оплачивать. Имеется в виду ремонт.

Мой визит сюда бесполезен. В отличие от них я не профессионал. Я понятия не имею, где искать и что искать. И как искать. Мне и в голову не пришло бы опрокидывать сахарницу! Я представил себе липкий негатив, и передернулся. Какое варварство! Все фотографии, сделанные Сгорбышем, уничтожены! Все, что составляло смысл его жизни, порвано на мелкие кусочки! Хорошо, что он умер. Если бы он это увидел, то его сердце разорвалось бы. Как вовремя это случилось. Его жизнь пришла к логическому завершению. Сгорбыш выработал свой ресурс и умер.

Жаль только, что от него ничего не осталось. Был человек, и нет человека. Имущество, принадлежащее ему, уничтожено. Снимки, сделанные им, порваны. А ведь среди них были и гениальные! Но один неудачный (или удачный?) кадр перечеркнул всю его жизнь. Стоило ли оно того? Во имя чего Павел Сгорбыш пожертвовал всем? Ради денег? Не верю! Я хорошо его знал. Я не могу поверить, что причиной были деньги. И тем не менее… От гениального фотографа не осталось ничего. Мне нечего спасать. Разве что те снимки и негативы, которые остались в редакции да кое-что у меня дома.

Я чувствовал себя опустошенным. Важная часть моей жизни была уничтожена. Я потерял человека, к которому привязался, я возненавидел работу, которую еще две недели назад обожал. Кто это сделал и зачем? Неужели оно того стоило? Я должен разгадать ребус Павла Сгорбыша. Машинально я погладил полу пиджака, за которой находился внутренний карман, а в нем заветный конверт. Надо идти.

Здесь мне нечего делать. Я стоял на пороге единственной комнаты и смотрел на мусор, которым был усеян затоптанный пол. Прямо передо мной лежал старый журнал. Кажется, «Работница». Или «Крестьянка». Я не мог сказать этого с полной уверенностью, потому что обложка отсутствовала. Ее варварски оторвали, а сам журнал отбросили в сторону. На исчезнувшей обложке, от которой и следов не осталось, была дата выхода и какая-то картинка. Машинально я поднял журнал, глянул на страницу с выходными данными и так же машинально отметил, что вышел он в тысяча девятьсот восемьдесят каком-то году в октябре месяце. Старье! Я бросил журнал обратно на пол, где валялись обрывки фотографий и прочая дребедень. Потом развернулся и вышел на лестничную клетку.

– Что случилось?

Из соседней двери выглядывала любопытная соседка.

– Я и сам хотел бы это знать. Скажите, сюда полиция не приходила?

– Полиция? Зачем?

– К Сгорбышу. Дело в том, что он умер.

– Да что вы говорите! – Она всплеснула руками. Потом припечатала: – Опился. Кто ж его будет хоронить?

– Я.

– А вы ему кто? – с любопытством спросила она и посмотрела на мои волосы.

– Мы вместе работали.

– А! Вспомнила! Он говорил! Надо же! Неужели на работе и похороны оплатят?

– Оплатят, – с уверенностью сказал я.

Потом подумал, что надо бы заявить права на тело Павла Сгорбыша. Как бы его труп не сочли невостребованным и не бросили в общую яму. Надо наведаться в морг. Я вспомнил машину с тонированными стеклами, стоящую у подъезда, и передернулся. Вот как раз в морг спешить не стоит. Такой случай они не упустят. Как войду туда, так и не выйду.

– А вы разве не слышали, как за стеной ходят люди? – поинтересовался я у соседки Сгорбыша. – Громко говорят, двигают мебель?

– Да кто ж нынче ее не двигает? Подо мною чуть не каждую ночь оргии устраивают! Я уж и участковому жаловалась, в местное отделение ходила! Аж в городскую управу! Да кому до этого есть дело? Там молодежь гуляет. Послали меня куда подальше. «Иди, говорят, бабка, не мешай нам». Хорошо, не побили. Я на шум внимания уже не обращаю. А за стеной ли, наверху, мне без разбору. Я, как шум услышу, петь начинаю.

– Как-как? – удивился я.

– Караоке. Врубаю на полную и пою во весь голос. Они мне танцы, я им – пение. Хотите послушать?

Я не успел сказать «Нет», как она затянула:

– «А я девочка-зима, а я девочка-лето…»

Стены панельной пятиэтажки содрогнулись. Акустика здесь, как в главном зале консерватории! А петь тетка привыкла громко, дабы перекричать дискотеку на нижнем этаже. Ее слышно аж в соседнем подъезде! Если не в соседнем доме, который стоит вплотную. Я чуть не расхохотался. Думал, наивный, она их давит русским народным «Раскинулось море широко», но пенсионеры нынче пошли продвинутые. Веселые же здесь ночки! Я начал понимать участкового. «Девочка-лето» допела припев и весело улыбнулась:

– Ну как?

– Супер! Мне нравится ваш репертуар.

– Спеть еще? – с готовностью предложила она.

– Теперь моя очередь вас развлекать. На вашем месте я позвонил бы квартирной хозяйке Сгорбыша и попросил ее приехать, – сказал я ей. – Похоже, у нее проблемы.

Я распахнул дверь. Она заглянула в квартиру и ахнула:

– Господи!

– Вот именно.

– Говорила я Вальке! – с торжеством сказала соседка. – Предупреждала! Не сдавай жилплощадь! Какие ж люди до денег жадные! Расхлебывай теперь! Сейчас я ее обрадую!

И она исчезла за дверью своей квартиры. Что касается меня, я вышел из подъезда и направился к машине. Моя миссия была выполнена.

Они меня дождались. Я уже начал к ним привыкать. Кивнул издалека и хлопнул дверцей. Поехали!

Я решил не откладывать дело в долгий ящик и направился в редакцию. Машина с тонированными стеклами по-прежнему следовала за мной, но я не обращал на нее внимания. Привык. Этот день был насыщен событиями. В редакцию меня пропустили беспрепятственно, хотя, пока я мотался по московским пробкам, рабочий день подошел к концу. Половина сотрудников уже разошлась. Лето, кому ж охота в офисе сидеть? Все ищут предлога, чтобы время, проведенное на работе, сократилось до минимума. Тетя Клава, сидевшая на вахте, спросила только:

– Решил вернуться, Леня?

– Подумываю об этом, – улыбнулся я.

– А здесь без тебя скучают.

Я вспомнил об обманутых женщинах, которые сделали альбом для холеной блондинки, предназначенный в подарок директору комбината. Месяца не прошло, а нет уже ни Сидора Михайловича, ни Лели. Значит, я свободен от обещаний. Я шел по коридору и машинально улыбался. Мне было больно: я вспомнил Сгорбыша, который никогда уже не пройдет на свое рабочее место по этому же коридору. «От боли плачут». Кто бы меня этому научил?

В студии ничего не изменилось. Шушукался «задник», раскачивались стулья, хрустели карандаши. «На птичьих правах» высиживали на жердочках до упора, ведь все они мечтали сделать карьеру. А вот начальство уже разбежалось: в офисе я никого из них не приметил, а двери кабинетов были заперты. Не надо быть Штирлицем, чтобы определить это, не дергая за ручки. К моему удивлению, на нашей со Сгорбышем половине горел свет. На мой взгляд, его было многовато. Я вошел. На высоком табурете, похожем на те, что стоят у стоек в барах, неестественно выпрямив спину, сидела приглашенная звезда. К интервью, которое она должна была дать, прилагались фотографии. Возле нее суетилось Длинношеее.

Девочку я знал. Мы раньше встречались на тусовках. Хотя «девочка» – это мягко сказано. Она была солисткой поп-группы, образовавшейся в тот год, когда я сорвался и пустился в бега. Во времена моих дальних странствий и взошла ее звезда, но света от нее оказалось так мало, что он терялся вблизи долгожителей шоу-бизнеса. За эти годы я поумнел, а она, напротив, располнела и потеряла свое место в девичьем трио. Теперь она пыталась сделать сольную карьеру, но денег у нее было мало. Немного их, похоже, и у ее спонсора, раз она пришла давать интервью в наш журнал. Рейтинг его, конечно, вырос, но есть издания и покруче. Знающие себе цену звезды предпочитают заплатить больше, но зато мозолить глаза всем. Месяц красоваться на видном месте во всех киосках страны и собрать на свое лицо всю шелуху от семечек нашей необъятной родины. Я лично видел, как на мою мать, сидя на лавочке в сквере, плевалась очистками неопрятная особа с сальными волосами. Они за тебя заплатили, могут хоть с кашей съесть. Можно лишь сделать вид, что не имеешь к этому никакого отношения. И улыбаться. Но пустившейся в свободное плавание «девочке» такая дешевая популярность нужна до зарезу. Между нами не было даже намека на роман, тем не менее она считала себя вправе интимно целовать меня в щечку и с намеком гладить мою руку. Вот и сейчас, едва я вошел в студию, она вскочила с радостным воплем:

– Лео! Привет!

И бросилась мне на шею. Я попал в неловкое положение. Меня облизывали на глазах у парня, чья шея от любопытства все увеличивалась в размерах, так он тянул ее в нашу сторону. Слава богу, я здесь больше не работаю, и мне нет надобности шифроваться. Пусть узнают наконец, кто я такой. Облобызав меня, она тем не менее сказала:

– Тебе придется подождать. Моя очередь. – Видимо, она подумала, что я пришел за тем же – давать интервью и на фотосессию. Вдруг решил запеть? – Но я скоро освобожусь. Подкинешь до дома?

– Разве ты не на машине?

– Ну, это не проблема! Хочешь – поедем на твоей.

– Боюсь, у меня дела.

– А у меня сегодня день рождения!

– Поздравляю.

– А подарок?

– Запиши на мой счет, – небрежно сказал я.

– Хотелось бы натурой.

– Милая, я не форме.

– У тебя что, месячные? – хихикнула она.

– Годовые.

Я начал злиться. С некоторых пор пустой треп меня утомляет. Ну что им всем от меня надо?

– А я слышала, ты свободен.

– Информация устарела. Я женюсь.

– Ах, вот оно что! И на ком?

– Есть одна девушка.

Я уверен, что есть. Только где?

– Что ж… – протянула она разочарованно. – Но если ты передумаешь…

– Я знаю, где тебя найти.

– Ну, что ты стоишь? – набросилась она на Длинношеее. – Тупица! Долго я буду ждать?

– Сейчас, сейчас. – Он начал суетиться, неумело возиться с зонтиком, дабы направить свет. Ему требовался помощник. Глядя на него, я невольно морщился. Кто его сюда пустил? Достойной замены не нашлось? Это же варварство!

– Дай сюда, – не выдержал я и отобрал у него фотокамеру. К счастью, она была цифровая. Станет Длинношеее возиться с пленкой! – Отойди в сторону. С зонтом отойди, идиот! Левее. Правее. Ниже. Стоп! Замер! И ты замерла.

– О! – только и сказала «девочка». Меня она слушалась беспрекословно. Уж я-то знаю, как обращаться со звездами! – Расслабься, милая.

– О!

– Подумай о чем-нибудь приятном.

– О! – Она сладко зажмурилась, я мстительно щелкнул затвором. Получилась «свинка»: прищуренные глаза и толстые щеки. Потом опомнился: надо спасать Длинношеее и наш полугламурный журнал. Я нежно улыбнулся враз поплывшей модели.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Я здесь, рядом. В такие моменты не надо закрывать глаза. Распахни их пошире. Я хочу это видеть. Не на меня смотри. Вдаль. Дрожи ресницами. Твои глаза влажны от избытка чувств. Парень, в сторону с зонтом. Опустил. Чуть выше. Подбородок вверх. Чуть ниже. Стоп! Оба застыли! – Я раза три щелкнул затвором и протянул ему фотоаппарат: – На, держи. Чудовище!

Он быстренько просмотрел сделанные кадры и сказал:

– Супер! Ну, прямо как Горб! Вам нравится?

Звезда спрыгнула с табурета и подскочила к нему.

– А ну, дай!

Потом тоже сказала:

– Супер! Лео, а я и не знала, что ты этим балуешься! Где ты научился?

– В МГИМО, – раздраженно ответил я.

– А кто будет снимать тебя?

– На сегодня с меня уже хватит съемки.

Я пережил Лену, почти пережил особу, у которой сегодня день рождения, мне надо подумать и о деле. К счастью, у нее зазвонил мобильный телефон. Минут пять она с кем-то ворковала. Я собирался с мыслями, Длинношеее просматривал фото.

– Ну, вылитый Горб! – с чувством повторил он. – Мастер!

– Да, я кое-чему у него научился, – небрежно ответил я.

– А вот у меня не получается, – вздохнул парень.

– Зато у тебя другое получается. Шпионить.

Я подошел к столу и выдвинул ящик. «Девочка» закончила разговор по телефону и нетерпеливо спросила Длинношеее:

– Ну, все?

– Я думаю, этого достаточно, – важно ответил тот.

– Тогда я полетела. Лео, пока!

– С днем рождения, – усмехнулся я.

– Что? Ах да, – спохватилась она. Так и есть: соврала. День рождения у нее где-нибудь в январе. Но вдруг да прорежет?

Как только «девочка» исчезла, Длинношеее захихикало:

– Я так и думал, что ты тот самый Леонид Петровский. А мне никто не верил.

– Что значит, тот самый? – грозно спросил я.

– Я навел справки, – по-взрослому сказал он. – И мне стало понятно, почему она тебе дала.

– Стоп! – скомандовал я. И схватил его за грудки. Тряхнул, а потом толкнул в темный угол на стул: – Сидеть. Значит, это твоих рук дело?

– Ка-ка-кое дело? – залепетал он.

– Фотографии в Интернете? Звезда сериала. Обнаженка. Я понял, почему Сгорбыш стал запирать ящик. Ты их выкрал, так?

– Я то-то-только карту.

– Карту памяти?

– Я ве-ве-вернул.

– После того, как дал скопировать. За сколько ты ее продал?

– Пя-пя-пять штук.

– Доллары?

– Да.

– Дешевка!

Мне хотелось его убить. Вот она, английская булавка! Павел Сгорбыш ни при чем. И тут я сообразил: здесь подозрительно тихо. «Задник» молчит. Даже стулья не скрипят. Но молчать они не умеют. Значит, внимательно слушают. Не хватало при них устраивать разборки! Я еще разок тряхнул Длинношеее:

– Слушай сюда. Сейчас ты мне выдашь все. После Сгорбыша остались снимки. Я хочу их все. И негативы. Ты наверняка что-нибудь выкрал. Где они?

– До… – Он икнул. – Дома.

– Дома где?

– У меня.

– Один живешь?

– С… с мамой.

– Все?

– И с папой.

– Женат?

– Нет.

– Братья, сестры есть?

– Нет.

– Дети?

– Ка-какие дети?

– Понятно. Сам еще ребенок. Сейчас у меня на тебя нет времени. Ты что-то скопировал?

– Да.

– Что?

– Я не… не помню. Там было много интересного.

– В ящике стола?

– Да.

– В основном тебя интересовала обнаженная натура. Так?

– Да. Модели. – Он облизнул губы.

– А трубы?

– Ка-какие трубы?

– Строящиеся особняки?

– Ка-какие особняки?

– Твою мать! А с другой стороны…

Я посмотрел на него повнимательнее и подобрел. Ведь это мой шанс! Интересно взглянуть на снимки, которые он выкрал. Похоже, об этом никто не знает. Ну, кто мог предположить, что любознательный молодой человек из категории «на птичьих правах» интересуется фотографией? Но с ним все понятно. Его интересуют девочки, вот он и залез в ящик стола Павла Сгорбыша. Копировал снимки моделей топлес. А однажды наткнулся и на мою фотосъемку. Разве он мог удержаться?

– Что было здесь? И что есть? – вцепился я в него.

– Я не понял.

– Пойдем-ка посмотрим.

Мы направились к столу. Теперь его верхний ящик был незаперт. Я вытащил его и вытряхнул содержимое на стол. Все снимки были мне, в общем-то, знакомы. В том числе и те, что мы делали для трех фотоальбомов по заказу фирмы. И что меня порадовало: я увидел строящийся особняк! Тот самый, возле которого нас завернули! Всего один снимок. Но есть ведь! И как я это проморгал? Снимок затерялся среди десятков других. Длинношеее смотрело на меня, и его шея все больше вытягивалась. Он пытался понять: что я ищу?

– Я все забираю, – небрежно сказал я.

И сгреб фотографии в полиэтиленовый пакет. Потом направился в закуток, где Сгорбыш занимался фотопечатью. Львиную долю работы он делал на дому, но и здесь кое-что имелось. Цифровые фотографии я предпочитал обрабатывать сам у себя дома. Поэтому компьютер не тронул: там нет ничего интересного. Меня интересовали негативы, которые имелись у Сгорбыша. К моему удивлению, студию не тронули. Они сюда не добрались. Охрана, что ли, помешала? Ай да тетя Клава! Я ее недооценил. Думал, сидит у нас на вахте для проформы. А она завернула профессионалов! Силами одной боевой единицы женского пола. Либо они были уверены, что негативов здесь нет. Тех, которые их, собственно, и интересуют. Кого «их», я пока не знал. Мне уже казалось, что это тайная организация. Подпольный синдикат. Воображение рисовало картины пыток, перевозку наркотиков и даже работорговлю.

Тут я заметил, что на полке лежит паспорт. Российский паспорт в полосатых корочках с гербом. Я взял его в руки и почувствовал, что они задрожали. Спокойно-спокойно-спокойно… Это был паспорт Павла Сгорбыша. Машинально я начал его листать. Сгорбыш Павел Александрович. Место рождения, дата рождения. Все так, как он и говорил. Все сходится. Семейное положение: чисто. Дети: чисто. Загранпаспорт не выдавался. Все так же машинально я сунул паспорт в карман пиджака. Ему это больше не понадобится. А мне зачем? Вроде бы паспорт обменивается на свидетельство о смерти. Но зачем мне свидетельство о его смерти? Кто я ему? Наследство Сгорбыша меня не интересует. Разве что его фотографии, но их я получу и без справки о смерти. Тем не менее я сунул паспорт в карман. Потом выгреб все с полок: фотографии, негативы. Материал надо разобрать и рассортировать. Длинношеее висело в дверях и следило за моими действиями, не отрываясь.

– Ну, что смотришь? – уже вполне миролюбиво спросил я.

– Зачем тебе это?

– Что именно?

– Ну, Горб, эта работа. У тебя же полно денег!

– Кому ты сказал?

– О тебе? Да, собственно, никому.

– Ты говорил: никто не поверил. Сгорбыш знал?

– Знал, – неожиданно ответило Длинношеее.

Я оторопел. Я-то думал, что переиграл его! Что Павел Сгорбыш находится в неведении! Оказывается, он был в курсе. Но ни разу не дал мне понять, что знает о том, кто такой Леонид Петровский! Кто кого, спрашивается, переиграл?

– И давно он знал?

– Мы говорили об этом дня за два до того, как он запил, – пояснило Длинношеее.

– В первый раз или во второй?

– Не понял?

– За два дня до его исчезновения?

– Исчезновения?

– Ну, увольнения, – начал раздражаться я.

– Да, – кивнуло Длинношеее.

– Он с тобой разве общался? Мне казалось, сторонился. Горб наушников терпеть не мог.

– А я не с ним говорил, – обиделось Длинношеее. – Объяснял нашей секретарше, что ее шансы равны нулю.

– Зачем объяснял?

– Ну, это… – Он замялся.

– Она тебе нравится?

– Да.

– А ей нравлюсь я. Понятно.

Ситуация прояснялась.

– И что сказала секретарша?

– Я ж говорю: не поверила. Сказала: «Чего у нас в редакции делать сынку миллионера с Рублевки?» В это время подошел Горб и буркнул: «Хватит трепаться». Потом выпихнул меня за дверь и велел не распространяться.

– С какой стати он меня защищал?

– Не знаю. Но я решил с ним не связываться.

– Это правильно. Связываться с нами не стоит. – Я машинально погладил пиджак. Полу, за которой лежал конверт. – Мы люди опасные.

Итак, Сгорбыш знал, что пари липовое. Не потому ли он запил? Сорвался? Узнал, и… Что называется, не смог пережить, что его провели, как мальчишку. Но почему же мне ничего не сказал? Мол, сынок, ты мерзавец. Лгун, каких мало. Обманщик. А он просто перестал со мной разговаривать. Вот тебе и причина! Но кто ему сообщил? Да мало ли! Опомнись, Лео! Та же «девочка», с которой ты сегодня столкнулся в студии. Москва – большая деревня. Случайная встреча, у него на столе в работе твои снимки, портфолио. «А вы знаете, кто это? Это же…» И понеслось! Разумеется, он перестал со мной разговаривать. Я бы на его месте поступил точно так же.

– Ты вот что, – сказал я Длинношеему. – Раз мы люди опасные, ты бы, парень, поостерегся.

– В каком смысле?

– Поезжай домой и сиди тихо. Охрану я к тебе приставить не могу. У меня пока нет доказательств.

– Доказательств чего? – Он жадно вытянул шею.

– Меньше знаешь, крепче спишь. Тебе бы уехать. Из Москвы. Бабушка есть?

– Есть.

– Вот к бабушке.

– Она в Америке.

– Тем более.

– А как же работа?

– Она тебе дороже жизни? Короче, я предупредил. Ты отдаешь мне все, что выкрал у Сгорбыша, все без исключения материалы, и уезжаешь.

– Но я не хочу, – запротестовал он.

– Парень, ты не слышал? Уезжай из города.

– Да что случилось-то?

– Ты глухой, точно! А я думал, дурак. Короче: где встречаемся?

– У меня есть еще одна бабушка.

– Я так и думал.

– Она живет на границе Тверской и Московской области.

– Америка лучше.

– Почему?

– Потому что дальше. Ладно. Визу тебе так быстро не получить, поэтому завтра уезжаешь в Тверскую область. Лето в деревне – что может быть лучше? Сиди там до сентября. Машина есть?

– Да, – важно кивнул он.

– «Мерседес»? Или «Бентли»?

– Не все же такие крутые, как ты. «Ока».

– Отлично!

Я с трудом представлял себе, как в этом спичечном коробке помещается его длинная шея, но обрадовался. Потому что придумал план.

– Мы встречаемся за городом. На двадцатом километре Рижского шоссе.

– Почему на двадцатом?

– А черт его знает! Можешь назвать другую цифру.

– Мне все равно.

– Аналогично. Значит, на двадцатом. Ты отработаешь этот день, как положено. Чтобы не вызвать подозрений. Вечером придешь домой и соберешь все, что у тебя есть. Все материалы. И свои вещи. Выезжаешь утром, в семь часов. Главному позвонишь, когда начнется рабочий день. Бабушка, мол, плохо себя чувствует, оформите за свой счет.

– Бабушку?

– Отпуск. Не тупи. Выедешь в семь, часа через полтора будешь на месте.

– Почему в семь?

– Послушай, не грузи меня. – Я стал раздражаться. – Я называю цифры наугад. Семь, восемь, какая разница?

– Пусть будет в семь. – Шея печально склонилась. Я понял, что он любит поспать, и посоветовал:

– Не проспи. На двадцатом километре ты останавливаешься и ждешь меня. Или я тебя жду. Ты передаешь мне пакет и едешь к бабушке.

– А деньги?

– Какие деньги?

– Я передаю тебе пакет, а ты мне деньги, – объяснило Длинношеее. И с обидой: – Мне же надо на что-то жить!

– Сообразительный. Сколько ты хочешь?

– Пять тысяч.

– Долларов?

– Да.

– Почему пять?

– Назови другую цифру.

– Я тебя сейчас убью.

– Это не цифра.

– Хочешь со мной поспорить? – грозно спросил я.

– Это нечестно! – заверещало Длинношеее. – У тебя полно денег, а ты не хочешь делиться! Каких-то пять тысяч!

– Понятно: тебя зациклило на пяти. Но жизнь в Тверской губернии не такая дорогая, как в Москве. Две.

– Ничего подобного! Цены на жилье и там растут!

– Не собираешься же ты покупать там квартиру?

– Я сказал, чтобы ты понял. Твой отец занимается строительным бизнесом.

– Поэтому я и торгуюсь. Это наследственное. Три.

– Четыре.

– Три с половиной. Голые женщины больше не стоят.

– Тебе-то они даром достаются! Где справедливость?

– Справедливости нет, мальчик. Либо ты берешь три с половиной, либо тебя убивают. Не я, успокойся. Есть такая профессия – людей убивать. Сокращенно – киллер. Хочешь об этом написать? Тебя ждет приз: посмертная слава.

– Нет.

– Тогда что? Приз или деньги?

– По рукам. Деньги, – торопливо сказал он.

Но руки я ему не подал. Ну не свинство? Я спасаю ему жизнь, а он с меня же за это требует деньги! Послать бы его. Или дать щелбана. Но я решил дать ему денег. Что поделаешь? Природная доброта! Не выйдет из меня банкира.

– Завтра в половине девятого на двадцатом километре Рижского шоссе, – подвел итог я. – Убирайся с глаз моих.

Он тут же исчез. Я, насвистывая, пошел по коридору. В руке был пакет с фотографиями и негативами, в кармане лежал паспорт Сгорбыша. Тетя Клава встретила меня на вахте улыбкой:

– Вещи собрал, Леня? А говорил, что подумываешь вернуться. Вот и ты уходишь. Скоро совсем нас забудешь, – грустно добавила она.

– Будьте уверены: вас я никогда не забуду. Редакцию, Сгорбыша и вас, тетя Клава. Вы – замечательная женщина!

Она расцвела улыбкой и превратилась в розан. Я подумал, что в следующий раз обязательно принесу ей торт. И букет цветов. За этой женщиной можно ухаживать смело: она не сделает из моих подарков ошибочных выводов. То есть не будет ждать следующего – обручального кольца. А ведь я, черт возьми, обожаю дарить женщинам цветы! Цветы, конфеты. Ювелирные изделия. Все, что угодно, только не обручальные кольца. Я обожаю ухаживать. А на меня предпочитают охотиться. Добыча не может галантно вести себя со своим преследователем. Ей положено путать следы и находить поводы, чтобы избежать ближнего боя. Какие уж тут цветы! Придется ухаживать за тетей Клавой.

Я вышел из редакции и огляделся. Они меня дождались. Ребята с заляпанными грязью номерами. Что ж, это их работа. Я сел в машину и положил пакет с фотографиями и негативами рядом на переднее сиденье. Теперь можно и домой – работать. Мои преследователи вели себя не агрессивно. Я даже перестал их бояться. Как оказалось, зря.