Текст книги "На то они и выродки"
Автор книги: Наталья Резанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава ДОЗа оценил итоги нынешнего совещания и пришел к выводу, что он все же выиграл. Султан периодически ставил ему палки в колеса, теперь же, после прямого распоряжения Канцлера, он не сможет этого делать. Опять же, появилась возможность тряхнуть жирных котов из Союза…
Но с выводами он поторопился. Канцлер закончил фразу:
– …кроме Странника и Ловкача. Я хочу обсудить с ними детали лично.
Сволочь, ушлепок! Ловкач все-таки обошел его. Расслабился, недооценил гада. А тот использовал Странника как козырную карту – и выиграл. Ничего, недолго тебе осталось. А пока будем держать лицо.
Волдырь покинул зал вместе с остальными. Одни великие люди испытывали явное облегчение от того, что совещание закончилось, другие – более проницательные, – прикидывали последствия нового расклада сил, готовились составлять альянсы и контральянсы. Волдырь был намерен нажать на Умника и выяснить, что тому было известно, но не успел – к нему подошел Граф.
– Паршиво выглядишь, старый приятель.
– С чего бы? Я в эту хрень не замешан. В отличие от Султана.
– Это да. Но происки врагов нации ты прохлопал. В отличие от Ловкача.
– Это мы еще посмотрим. Да и Ловкач за ушастым прятался. Если б Канцлер ему не внял, Ловкач бы и не вякнул.
– А что ты хочешь, на то он и Ловкач. Ну да ладно, все к лучшему, не нравился мне тот проект, только вот не мог сообразить – чем… А ты как будто потолстел.
– Да что вы с Умником все к этому цепляетесь, – недовольно пробурчал Волдырь.
– Ну, может, кажется, потому что не видели тебя давно… надо чаще встречаться!
Только Граф мог позволить себе подобные шутки в адрес Брони и секиры нации. Но Волдырь на сей раз не стал огрызаться. Его занимало следующее соображение. Канцлер при обращении назвал Странника первым, Ловкача же следом. Имело ли это значение? И кто здесь кого использовал, массаракш?
И еще что-то зацепило Волдыря в речи хрящеухого. Что-то очень важное промелькнуло в этом потоке хамских выпадов и высокопарных псевдонаучных словес. Пока Волдырь не мог определить что.
Ничего, разберемся…
За двадцать два года до событий.
После того как зазвучал ставший столь привычным за последний год сигнал воздушной тревоги, полковник Пелке Руга, глава канцелярии при имперском генеральном штабе, дисциплинированно покинул свой кабинет, чтобы отправиться в бомбоубежище. Оно в этом здании было основательное, уходило под землю на несколько этажей, и их превосходительства штабные генералы предпочитали пережидать бомбежку здесь, а не дома, – кажется, только это и удерживало иных на работе дольше положенного времени. И сейчас оба лифта, уходивших с их этажа, были заполнены сановитыми старцами и упитанными мужчинами в мундирах.
Руга не стал присоединяться к ним, а прошел в сторону лестницы, чтобы спуститься пешком. «Вот и правильно, так и надо», – читалось во взглядах сановитых и упитанных. Прогуляется, от него не убудет. Полковника считали слишком молодым для его должности – ему было немного за тридцать. И не говорите, что во время войны продвижение по службе идет быстрее, – Пелке Руга не боевой офицер! Большинство из собравшихся в этом здании военные действия видели только на экранах, но к сугубо «бумажной» должности Руги относилось с нескрываемым презрением.
И добро бы он был подобающего происхождения. Нет, он был из старинной, уважаемой семьи (иначе беса с два он был бы распределен сюда после военной академии), но семья эта давно уже не имела никакого влияния в верхах. А что лучший выпускник академии – ой, да не смешите наши гамаши.
Внешне он тоже не производил внушительного впечатления. Худой, что называется, «щека щеку жует», и весь какой-то тусклый. А ведь молодой штабной офицер должен блистать! У этого же блистали разве что очки.
В общем, никого не беспокоило, успеет ли Пелке Руга вовремя спуститься в убежище. Интересно, что это, похоже, не беспокоило и самого полковника. Быстро преодолев несколько пролетов лестницы (это был просто кирпичный колодец, свободный от всяких архитектурных излишеств, свойственных данному зданию), он остановился на площадке и вынул из кармана переговорное устройство – из тех, что имперская промышленность еще не поставила на поток.
Постоянные бомбежки повредили многие коммуникации, фактически уничтожив информационную сеть, которую только-только перед войной успели создать столичные военные инженеры, и это лишило Ругу возможности получать необходимые сведения, а также каналов связи.
Но и от бомбежек была польза. В это время никто не прослушивал радио– и телефонную связь. Ода, правда, заверял, что его машинка настроена на волну, недоступную для прослушки, но всегда лучше подстраховаться.
Разговор был короткий настолько, настолько позволяли обстоятельства. А они в наше время не дозволяют почти ничего, хотя мало кто об этом думает.
– Да, сегодня. У дяди, на Кленовой. Будем готовить вечеринку.
Выслушал ответ собеседника и отключился.
Потом сделал еще пару звонков, обменялся с собеседниками короткими незначительными фразами и только потом спустился в убежище. Его опоздания никто не заметил. Здание было затемнено, подступы к нему охраняли усиленные посты ПВО – мощнее только у императорских резиденций, и все равно никто не мог гарантировать, что ни одна бомба не упадет на гнездилище лучших стратегических умов Империи. И кто знает, что будет в случае прямого попадания?
Сбросив запас, хонтийские бомбардировщики улетели. Да, сегодня это явно были хонтийцы. Руга распознавал их на слух, по реву двигателей. И как же не распознать, ведь это наши самолеты, нашего производства, так же как и вся тяжелая техника Хонти, – мы сами выстроили промышленность, массаракш!
После «успешного отражения воздушной атаки», как не замедлят выразиться новости, полковник вернулся в кабинет. Хотя во время бомбежки казалось, что здание содрогается, это было ложное впечатление. Штукатурка с потолка не сыпалась, и ни одна бумага из тех, что были аккуратной стопкою сложены на столе Руги, не слетела на пол. Впрочем, важных документов Руга на виду не держал, они были заперты в сейфе. Зато на столе был приемник с видеоэкраном – последняя довоенная модель, новых не выпускали. Приемник Руга и включил, это был почти машинальный жест, поскольку после очередного налета следовало ждать выпуска новостей. Точных итогов никто не сообщит, цензура не позволит, он узнает эти итоги из других источников, однако ничего не поделаешь – привычка. Он вообще был педантом и привычкам привык следовать.
– …вероломному нападению подверглись Заозерный и Магистратский районы, к сожалению, одна из зажигательных бомб упали рядом с комбинатом «Могучая броня», однако пожарные бригады уже приступили к тушению огня. Также ведутся восстановительные работы на автобане Столица – Платиновая долина. Есть жертвы среди мирного населения, количество уточняется. А сейчас прослушайте комментарий нашего гостя генерала Пи Неми.
Диктор, молодой человек с мужественным суровым лицом – даже странно, что он в штатском, впрочем, чего тут странного… – отодвинулся в сторону, и в кадре появился «наш информированный источник, близкий к правительственным кругам», он же генерал от идеологии Пи Неми. На сановитого старца он тянул разве что по возрасту, в остальном был слишком субтилен и жантилен. Генеральский мундир носил, однако, со знанием дела – старая аристократия, этого не отнимешь.
– То, что мы сейчас наблюдали, – начал он мяукающим голосом, – есть не что иное, как агония чудовищного монстра, так называемого самопровозглашенного государства Хонти. Собственно, оно было обречено с самого начала, ибо изначально было мертворожденным. Пресловутое старое Хонти столетия назад изжило себя как самостоятельное государственное образование, добровольно влившись в состав Империи. Коварные политиканы, которые, воспользовавшись вражеским нападением, нанесли предательский удар Империи, предприняли попытку гальванизировать труп. И этот труп, корчась, способен при судорогах наносить бессмысленные удары по тому, что его окружает, приносить вред и даже нечто сокрушить при падении – но само падение неотвратимо! Ибо оголтелые фанатики из Хонтийской Унии и завравшиеся популисты из Хонтийской Лиги никогда не придут к согласию! Они пожрут друг друга, как пожирают друг друга головы песчаной змеи…
Сколько можно, подумал Пелке Руга, прикрутив звук. Два года мы слушаем одно и то же. С тех пор как прошла первоначальная оторопь – как? Как такое вообще возможно? Хонти – неотъемлемая часть Империи! Мы столько для них сделали! Мы столетиями защищали их от врагов, мы дали им культуру, построили заводы и фабрики, превратили отсталый аграрный регион в мощный индустриальный, и чем же они отплатили нам? Есть ли мера человеческому предательству?
Когда вслед за Хонти отложилась и вступила войну с Империей Пандея – жителей которой, по общему мнению, только помощь Империи спасла от тотального геноцида, да и вообще бы они без нас до сих пор в шкурах ходили, – последний вопрос отпал сам собой. Но прочие остались. Тогда-то мы и начали утешаться предположением, что самопровозглашенное государство Хонти не едино, что оно вот-вот распадется, что там со дня на день начнется гражданская война…
Кстати, определенная правда в этом была. Хонти действительно географически четко делилось на две части – западную, действительно и по сей день аграрную, так называемую «житницу Империи», там правительство возглавляла Уния, и восточную, сильно индустриализированную, – здесь ведущие позиции занимала Лига. И они действительно враждовали. Беда в том, что при всей своей взаимной вражде в одном пункте Уния и Лига были едины – в ненависти к бывшей метрополии, угнетателям, грабившим национальные богатства Хонти, уничтожавшим древнюю, богатую и самобытную культуру и насаждавшим свою, чуждую и примитивную… По роду деятельности Руге приходилось читать выступления лидеров Унии и Лиги, и он знал, что здесь они пели слаженным дуэтом. Причем Руге при чтении даже не приходилось напрягаться. Борцы за хонтийскую самобытность излагали свои антиимперские программы на имперском же языке. Ибо родного никто из них не знал – разумеется, они и это вменили в вину Империи.
Ну, у Хонти свои идеологи – у нас свои, вроде Неми, и твердят они одно и то же. Раньше население во время информационных программ собак выгуливать выходило, а теперь и это невозможно, слишком опасно на улицах, да и собак в большинстве своем в Столице поели.
Тем временем «информированный источник» с экрана испарился. Пошла светская хроника. Императрица с дочерьми на благотворительном балу в честь битвы при Голубой Змее. Аукцион «Поможем нашим раненым». Главный лот – бутылка двухсотлетнего коллекционного коньяка куплена господином Джегом, владельцем концерна «Газовый океан», за четырнадцать тысяч имперских кредитов. Вся выручка от аукциона пойдет в пользу госпиталя святой Банги. Скандальный развод герцога Малуара, последний замечен в ночном клубе «Пламя страсти» с несовершеннолетней танцовщицей из театра «Бурлеск»…
Массаракш и массаракш! Они могут включать мозги – хотя бы изредка? Или для того, чтобы пользоваться мозгами, надо как минимум их иметь – а там уже давно все отмерло? Страна лежит в радиоактивных руинах, территория Империи сократилась до масштабов удельного княжества Глухих веков, повсюду эпидемии, голод, в провинциях дело дошло до людоедства, не удивлюсь, если подобные случаи есть и в беднейших кварталах Столицы, а эти… неужели за столетия стабильной жизни у правящей элиты полностью атрофировался инстинкт самосохранения? Вы нахапали столько, что хватит не только детям, но и внукам вашим, однако ж имейте соображение скрывать это от тонущего в нищете и отчаянии народа! Потому что рано или поздно терпение закончится, и когда все рванет, некуда будет бежать, некуда переводить банковские счета – весь мир охвачен войной, по крайней мере весь цивилизованный мир, а в джунглях и безводных пустынях вам с вашими чековыми книжками делать нечего. Но нет… это даже не «после нас хоть конец света», это полная неспособность понять, что конец света настанет также и для них.
И рассуждать об этом нет смысла. Времени для рассуждений не остается. И остальные с ним согласны. Он говорил с ними по отдельности, но не сказал самого главного. Но Ода утверждает – пора. Они и так тянули слишком долго. Нужно было проверить всех возможных кандидатов, а это не так-то просто сделать.
Рабочий день закончился, но полковник Руга часто задерживался сверхурочно. К этому привыкли. Секретарю ничего не оставалось, как терпеть, – а как иначе, кто захочет потерять такое хлебное место? Но он тихо порадовался, когда зануда-полковник покинул наконец кабинет. Водителя Руга отпустил раньше – сказал, что поедет на своей машине. Среди штабных болтали, что Руга только с виду такой правильный, а сам бывает на офицерский попойках самого низшего разбора. Оттого у него и рожа такая – словно вечно с похмелья.
В подземном штабном гараже перед выездом проверил машину. «Жучков» нет, бак полон, армейский «панцеркрашер» в тайнике. Не мог же он расхаживать по коридорам генштаба с автоматом. Между тем не хотелось бы подвергнуться на улицах нападению бандитов или просто оголодавшей толпы. Автомобиль у него был скромный, но сейчас, слышно, нападали на любые.
Он ехал по затемненным улицам мимо груд кирпичей, в которые превратились дома, – и давних, – сейчас руины не спешили разбирать, строительные бригады в основном гоняли на расчистку шоссе и правительственных объектов, – и свежих, дымящихся. Там, где горело, кое-где работали пожарные, но везде копошились мародеры, готовые в любой момент схватиться между собой за одежду, обувку или консервы. Хорошо еще, сегодня не было химической атаки, обычная бомбежка…
До чего мы дожили, если и это обстоятельство воспринимается как радостное.
Где те теоретики, которые рассуждали, что при современном состоянии общества тотальной войны не может быть в принципе и чем больше ядерный, химический и бактериологический арсенал государства, тем сильнее это гарантирует мир?
О чем я спрашиваю, массаракш. Да никуда эти теоретики не делись, сидят со мной в одном здании, ездят на суаре к ее величеству и их высочествам, рассуждают о новом чудо-оружии, которое вот-вот будет пущено в производство и переломит ход войны. А мира того уж нет…
Нападение Хонти на бывшую метрополию было тем камнем, который сдвинул лавину. Теперь уже не установишь, кто первым нанес ядерный удар, каждая сторона обвиняла противоположную… а сторон в этом конфликте было несколько, и каждая считала: «если им можно, то почему нам нельзя?» С иных уже и не спросишь… Республику и Федерацию, которых и Хонти, и Империя считали виновниками своих бед, утюжили атомными бомбами так, что там теперь сплошь радиоактивные пустыни… под раздачу попал и кое-кто помельче… тех, кого пощадила радиация и ядовитые газы, доконали эпидемии.
За Хонти последовала Пандея, считавшая своим долгом «отомстить за столетия оккупации». Риторика у представителей Пандейского Конкордата была похлеще хонтийской, да и аппетиты тоже. Теперь в качестве компенсации за пресловутую оккупацию они желали развернуться «от моря до моря». А поскольку на ее территории Империя в оборонных целях также размещала свои ракетные базы, ракеты были развернуты в другую сторону. Тут были сняты последние запреты, по пандейцам ударили бактериологическими бомбами. Только вот беда: чума – она не выбирает, кого поражать, пандейца или жителя метрополии… казалось, хуже уже ничего не может быть.
Но только казалось. Произошло то, чего опасались и о чем боялись говорить вслух самые проницательные.
В войну вступила Островная Империя. Сохранившая до поры в неприкосновенности и авиацию, и, что немаловажно, флот, которого не было в наличии у Хонти и Пандеи. От полного коллапса пока спасало только то, что островитяне, по каким-то своим соображениям, не вели развернутых наступательных действий. Ограничивались ударами с воздуха и моря. Авиация у Островной Империи никогда не была особенно сильна, но вот о действиях десанта, высаживавшегося с белых субмарин, рассказывали такие ужасы, что волосы вставали дыбом. Островной Империи, разумеется, отвечали ракетными ударами, но проверить их действенность не было никакой возможности.
И на фоне всего этого – бездарность и бездейственность командования, не знающая границ жадность и наглость капиталистов, абсолютная импотенция верховной власти. Они вообще заметили, что война мировая перешла в войну гражданскую? Похоже, что нет. И если бы неотвратимый финал прикончил их всех, жалеть было бы не о чем. Плевали мы на эти древние рыцарские традиции и тысячелетнюю монархию. Но ведь, если предоставить все естественному ходу событий, вместе с ним схлопнется внутренняя поверхность шара, на которой мы живем, вся страна, все люди, большинство из которых ни в чем не повинно, и если не мы… если мы не…
Достаточно лирики. Впереди блокпост. И хорошо, если это настоящий блокпост, а не грабители в форме патрульных. Хотя теперь они, бывает, совмещают. Внимательней надо быть, вот что.
Этот дом располагался на улице маршала Мрекуллуешну. Очень старый дом, из тех, что во время древних городских войн мог выдержать штурм тяжеловооруженных гвардейцев. Потом-то его отреставрировали, подгримировали под благоприличный особняк. Но мощные стены и подвал, способный конкурировать с любым нынешним бомбоубежищем, остались. Особняк за время существования неоднократно менял владельцев, а последнее столетие находился в собственности баронов Скенди. Старый барон помер пару лет назад, и дом перешел к его племяннику, но тот служил во флоте и первоначально не бывал здесь. Лишь недавно, когда от эскадры адмирала Гешуа осталось одно воспоминание, а уцелевших флотских перебросили в Столицу, стал появляться здесь.
Хотя большую часть времени дом стоял по-прежнему мрачный и глухой, временами сюда являлись гости, слышалось нестройное пение, ор, грохот. Говорили, что молодой барон устраивает гулянки, на которых господа офицеры отрываются по полной. Соседи, вспоминая слухи о белых субмаринах, с которыми эскадре Гешуа пришлось столкнуться напрямую, относились к этому с пониманием.
Миха Скенди был дома и гостей определенно ждал. Слуг в доме не осталось, один сторож, но барон не поленился выставить на стол то, что нашлось, – припасы из флотского пайка, который он продолжал получать, консервы, оставшиеся еще от дяди, да и фамильный винный погреб еще не успели опустошить.
Сейчас он сидел в кресле и перебирал струны гитары. Сидя этот коренастый, ширококостный молодой человек казался выше ростом, чем был на самом деле. У него было грубовато-привлекательное скуластое лицо, флотский загар – коммодор Скенди служил на линейном корабле – еще не успел сойти.
– Последний анекдот хочешь? – обратился он к Руге, когда тот явился на пороге. – Нас сливают с механизированными войсками. Картина: к уцелевшим крейсерам приделают колеса, и вперед по горам и долинам! Фрескет оборжется.
– Вообще-то это не так глупо. Вернее, не было бы глупо при другом руководстве. Я тебе после объясню… Ода здесь?
– Здесь, в подвале со своей хренотенью возится. А прочие твои дружки запаздывают… а хозяин, между прочим, жрать хочет.
– И это потомственный аристократ… а мне еще говорят, что я дурно воспитан. Насчет того, что задерживаются, – возможно, после бомбежки завалы на дорогах. А, кстати, кто-то еще подъехал.
Новыми гостями были председатель Черного трибунала полковник Тавас и капитан Врер из разведывательного управления. Приехали они вместе, так как их ведомства располагались рядом. Поприветствовали хозяина, тот, прекратив наигрывать «Прощание с красоткой», разлил бренди, непатриотично фекелешское, из старых запасов, по бокалам. Врер выпил залпом, откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу мундира, пожаловался:
– Устал. Сейчас, ясное дело, все устали, но… устал, массаракш.
– Ну так отдыхай, капитан, угощайся. А то еще ляпнешь, что хочешь жрать, и шокируешь нашего зануду…
– А ведь гости-то еще не все собрались, – заметил Тавас. – Полагаю, будет еще кое-кто. Например, некий бригадир, и один контуженый танкист, и наш великий технократ…
– Какой ты умный, Тавас, – отозвался Руга. – Позволь спросить, что заставило тебя сделать такие выводы?
– В ином случае общество было бы гораздо больше. И гораздо шумнее. Значит, сегодня собираются избранные.
Хозяин и Руга переглянулись, затем полковник произнес:
– Кое в чем ты ошибся. Чак уже здесь, просто занят. А кроме Цурумии и Фрескета, будет еще один гость… из числа твоих знакомых.
Председатель трибунала усмехнулся несколько делано – не любил, когда его озадачивали, предпочитал озадачивать других. Но ничего не поделаешь – приходилось ждать.
В тот день Керем Тоху приехал в штаб-квартиру из расположения полка с плановым отчетом. Эти регулярные визиты уже давно не вызывали в нем ни страха, ни надежды – только скуку. Расслабься и получай удовольствие, только трахают тебе мозги. Когда с ним связался бригадир Цурумия – сказал, чтоб не строил планов на вечер, намечается, мол, классная вечеринка, – он насторожился. И даже присутствие в машине полковника Фрескета ощущения этого не прогнало. Наоборот, усугубило.
Он уже бывал в особняке на Мрекуллуешну, и не раз, но всегда чувствовал себя там неловко. Ему казалось, что на него там смотрят искоса. Не из-за происхождения, нет. Публика у Скенди собиралась самая разнообразная, любых званий, бывали и штатские, а по крови, массаракш, он был не ниже, чем здешние аристократы, хотя о пандейском княжеском достоинстве нынче напоминать не стоило. Но положение его, даже если забыть о пандейских корнях, было двусмысленным, если не смешным в глазах штабной шушеры. Поручик при полковничьих обязанностях – спаси и помилуй нас Мировой Свет! Бумаги о его производстве уже который месяц тормозились в соответствующих инстанциях, а самому Тоху объяснили, что война – не повод перескакивать через несколько званий. При этом спрашивали с него, как с полковника, да. Но смущали Тоху в здешнем кругу не шевроны поручика на мундире. Ему казалось, что тут брезгливо посматривают на его внешность. Он говорил себе, что это глупость, что здесь есть и другие со следами ран и ожогов – обычных, радиационных, химических, сам коммодор Скенди был ранен в бою с белой субмариной – повезло вот, лицо не задело. И все же…
Самому Тоху тоже, можно сказать, повезло. Если б Пандея отложилась и вступила в войну одновременно с Хонти, его, возможно, солдаты порвали бы на куски. Но весть об этом дошла уже после того, как полк, вернее, то, что от него осталось, выбрался из «Болотного мешка», куда загнали его атомные бомбежки. И вывел его именно Тоху, поскольку никого из офицеров – по совершенно разным причинам – более в живых не осталось. Ну разве что фельдшер. Именно Тоху сумел организовать хоть какое-то питание и лечение для солдат – мыслимыми и немыслимыми средствами. И любого, кто бы им сказал, что Тоху предатель родины и враг, солдаты бы самого порвали в клочья.
По пути к ним прибивались солдаты из других разбитых частей – и Тоху сумел их вывести к Столице на каком-то немыслимом напряжении сил, ибо хватанул порядочную дозу радиации. По прибытии в столичный регион он свалился, и фельдшер доставил его в госпиталь, где скорее всего Тоху бы и сдох – там было слишком много больных и раненых, чтоб всякий облученный прапорщик мог получить должный уход. Но тут Тоху заинтересовались органы – не всякий сумеет так нагло нарушить субординацию, да уж не шпион ли он? Прежде чем проверить, его перевели в ведомственную больницу, где и подлечили. По проверке Тоху, к собственному удивлению, получил не срок и не пулю, а повышение в звании и уведомление о том, что он награжден орденом Дубового венка третьей степени (правда, сам орден ему так и не вручили). Кроме того, он узнал, что из той орды, что он привел с собой, сформирован отдельный пехотный полк и передан под его команду. На какой-то миг показалось, что жизнь не так ужасна и омерзительна, как была все прошлые годы, и героизм в ней должным образом вознаграждается. Но это ощущение продолжалось недолго. Потом нахлынула вот эта вся бездна дел при полной безнадежности и окружающем тотальном идиотизме.
Кроме того, ожоги, хоть и перестали представлять непосредственную опасность для жизни, заживали плохо. Корка, затягивающая их, то и дело вздувалась пузырями, и стоило огромного труда не расчесывать их – и так уже приходилось слышать в штабе брезгливые вопросы, не есть ли эти волдыри и язвы следствие какой-нибудь заразной болезни. Если добавить, что у него вылезли волосы и брови, вид поручик Тоху собою являл вполне отталкивающий. И пусть он убеждал себя, что для мужчины и ветерана это не важно, сознавать это было неприятно.
Еще во время лечения Тоху разыскал граф Цурумия. Тоху и не подозревал, что тот помнит о мимолетном знакомом. Цурумия нынче был повышен до бригадира и переведен в Столицу. О переводе своем он, впрочем, отзывался с руганью и говорил, что это означает лишь, что с полетами закончено. Цурумия и ввел Тоху в круг барона Скенди, где обнаружились весьма и весьма интересные личности – и среди них еще один давний знакомый. Тавас судьбой полковника Муца не интересовался (возможно, ему и так было о ней известно), разговоры здесь – помимо пьяных загулов с песнями и драками – шли совсем на другие темы. Тоху чувствовал – назревает нечто, о чем думают все, но не говорят вслух, и беспокойство не оставляло его.
Он знал всех, кто собрался нынче вечером у барона, но не хватало еще одного человека, который обычно появлялся вместе с Пелке Ругой. Наконец появился и он – округлый мужчина в мятом костюме из хорошей шерсти, в квадратных очках, скрывающих узкие темно-серые глаза, с растрепанными рыжеватыми волосами. По возрасту он был примерно равен остальным, но званием, в переводе на общевойсковые, превосходил всех, кроме разве что Цурумии.
Инженер-полковник Чак Ода. Глава лаборатории «Сигма» при Имперском институте особых исследований, одном из самых секретных заведений в Столице. Школьный друг Руги. К нему инженер-полковник обратился, а не к хозяину.
– Ну что, все в сборе? – И, получив утвердительный ответ, уселся за стол, плеснув себе вина.
– Господа офицеры, – сказал Руга, – полагаю, все вы поняли, что сегодняшняя наша встреча носит не обычный характер. – Кто-то хмыкнул в ответ, кто-то кивнул. Лицо Фрескета, страдавшего после контузии сильнейшим нервным тиком, болезненно дернулось. – Я разговаривал с каждым из вас и знаю, что мы придерживаемся общих взглядов на сложившуюся ситуацию…
– А не боишься, Пелке, что об этой встрече прознают в некоторых известных конторах? – съязвил Цурумия.
– А представители этих контор тоже здесь и рискуют точно так же… Все мы знаем, что Империя рушится, и если не начать действовать, стране и всему миру придет конец. Времени почти не осталось.
– Итак, мы замышляем государственный переворот, – тонко улыбнувшись, заметил председатель трибунала.
– Спасибо тебе, Тавас, за это «мы», но дело не только в смене власти. Для того чтобы навести в стране хоть какой-то порядок, нужно прежде всего остановить войну. Нынешние власти на это не пойдут, но на это не пойдут и наши противники. Ситуация такова, что, если мы сдадимся, это никого не спасет. Но сможем мы предпринять действия, которые отбросят врага хотя бы к границам прежней метрополии? Проблема не только в ресурсах. Проблема в людях. Население совершенно обескровлено тем, что пришлось перенести за последнее десятилетие. У людей не осталось сил, а главное – желания бороться.
– Пассионарность угасла, – пробормотал Тоху, припомнив основательно забытые университетские лекции.
– И ты созвал нас для того, чтобы об этом сказать? – бросил Фрескет. – Что ничего нельзя изменить?
– Вас созвали для того, чтобы вы узнали: изменить все можно и должно. – Руга обернулся к Оде.
Тот отставил бокал, снял очки, протер, снова водрузил на нос.
– Вы все слышали речи наших пропагандистов о чудо-оружии, которое тайно готовится в секретных лабораториях, вот-вот будет пущено в производство и переломит ход войны. От этих речей плюются и простые граждане, и рядовые солдаты, не говоря уж об офицерах. Так вот, господа, – чудо-оружие существует. Только оно совсем не таково, как его представляют штабные стратеги. Потому что, как только я просчитал последствия, то уничтожил всю документацию, а разработки перенес сюда.
– Погоди, так получается, что это ты его изобрел? – воскликнул Врер.
Ода развел руками – «ну, что поделать, если я такой гений».
– И ты мог всех спасти и молчал?
– Погоди возмущаться, капитан. – В голосе Чака Оды, обычно мягком, прорезались такие ноты, что возражать ему не хотелось. – Спасение – штука обоюдоострая. Мы с Ругой и бароном не могли рассказать вам прежде, чем я все проверю и испытаю. Теперь вы можете узнать и заодно понять, почему здесь собраны именно вы. Не потому что вы такие умные, храбрые и одаренные. Нет, мы старались подбирать умных и талантливых – но прежде всего вы обязаны этому некоторым особенностям вашего организма.
– Поконкретней, пожалуйста. – На сей раз Тавас был не склонен к шуткам.
– Всем, кто более или менее знаком с естественными науками, известно, что в человеческом мозге имеются центры, при воздействии на которые можно влиять на сознание. Вызывать радость или депрессию, боль или экстаз, внушить подопытным определенные идеи.
– Это похоже на описание действия наркотика.
– Да. В сущности, это и есть наркотик, хотя воздействовать на мозг можно разными средствами. Хирургически, с помощью энергетических разрядов. И, как выяснилось, при действии определенного излучения. А теперь скажите мне, господа, – не случалось ли вам, бывая на вечеринках в этом доме, замечать, что ваше поведение отлично от поведения всех остальных? Что прочие гости дружно несли невероятную чушь, будучи уверены в ней как в святой истине, когда вам была абсолютно ясна вся абсурдность их утверждений. И их полное единодушие… и не приходилось ли вам испытывать приступы сильной, почти невыносимой головной боли – как раз тогда, когда все остальные испытывали бурную, экстатическую радость, переходящую за грань?
– Но ведь это же из-за контузии… – пробормотал Фрескет.
– Все присутствующие здесь в недавние годы получали тяжелые ранения, – поддержал танкиста Тоху. – В приступах головной боли после такого нет ничего удивительного.
– Я не был ранен, – сказал Тавас. – Но когда все орут, поют хором, несут какую-то чушь, начинают беспричинные драки, голова заболит без всякой контузии. Даже у трезвого.
