355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Наталья Баранская » Странствие бездомных » Текст книги (страница 1)
Странствие бездомных
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 23:08

Текст книги "Странствие бездомных"


Автор книги: Наталья Баранская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Наталья Баранская
Странствие бездомных

Моим дорогим детям и внукам



Живите в доме – и не рухнет дом.

Арс. Тарковский


И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечник, и светло будет всем в доме.

Мф. 5: 15

Вступление

Наступает возраст, когда хочется вспомнить и осмыслить всё прожитое. Желание вернуться в прошлое возникло у меня к восьмидесяти годам. Не собственная жизнь побудила меня приняться за этот труд. Хотелось рассказать о моих родителях, проживших жизнь более яркую и значительную. Они оба были революционеры-подпольщики, ступившие на этот путь еще в юности, вдохновленные романтическими идеями самопожертвования во благо народа, жизнь которого в России в 90-х годах XIX века оставалась нелегкой и после отмены крепостного права.

Обстоятельства не позволили родителям создать семью, Дом. Они пробовали свить гнездо, но это было гнездо на волнах – оно развалилось. Вероятно, Любовь и Революция – заглавные буквы означают высокое значение для них этих слов – оказались трудносовместимыми. Жизнь прошла в странствиях («эсдек в странствиях» – так определил отца его дядюшка, Василий Васильевич Розанов).

Мне хотелось рассказать об отце и матери, обрисовать их внешний облик, их внутренний мир и по возможности, насколько позволяли семейный архив и семейные легенды, дать представление о дедах, о семьях, в которых выросли родители – Любовь Николаевна Баранская (в первом браке – Радченко) и Владимир Николаевич Розанов.

В этом помогли мне воспоминания, ими оставленные. Мама написала о своей революционной деятельности, почти не касаясь личного, – основная часть ее записок суховата, но страницы о детстве и юности отличаются живостью; отец описал отдельные сцены из своего детства с яркими подробностями и рассказал несколько эпизодов из позднейшей жизни.

Используя их записки и рассказы, я сосредоточивала внимание на личном. Общественным же их делам отвела «второй план» – взяла лишь наиболее характерное для этой бурной жизни. Очень помогли семейные альбомы: Баранских (мамин) и Розановых (тетушки Натальи Николаевны). Фотографии 1870-х – 1900-х годов позволили увидеть отца, мать, всех родных в разном возрасте, познакомиться с теми, кого я живыми не застала. Портреты, сделанные в те годы, на заре фотографии в России, отличаются большим искусством фотографов-художников и той добротностью исполнения, которая сохранила их в прекрасном состоянии на сто с лишним лет. А привычное для меня, бывшего музейного работника, разглядывание и вникание во все детали позволило мне сделать, благодаря фотографиям, несколько важных открытий.

Хорошо, что у меня сохранились письма. Когда-то их было много, потому что были у нас разлуки: отца с матерью, мои с каждым из них, а затем – мои с мужем (в 1930-х годах, в войну). Большая часть переписки была утрачена в нашей неспокойной и бездомной жизни. Обыски, ссылки, переезды, тревоги – всё это не способствовало сохранению семейных реликвий, да и ценность их не осознавалась до поры до времени.

Отец и мать, ставшие меньшевиками после второго съезда РСДРП в 1903 году, выбрали «мягкий», демократический путь государственного устройства России после свержения самодержавия. Естественно, они протестовали против насильственного большевистского переворота в октябре, и каждый по-своему (они тогда уже не были вместе) стремились вернуть России свободу, принесенную Февральской революцией 1917 года.

Как и другие социалисты, верные своим убеждениям, они преследовались советской властью и вновь, уже по второму разу, проходили изведанный путь, теперь уже с ярлыком «контрреволюционеров». Остальное время, между арестами, они были под подозрением и наблюдением.

Имена их вспоминались лишь в связи с именами Ленина и его соратников. Мой рассказ, наверное, единственное слово, сказанное о жизни матери и отца.

В 1986 году закончила биографический очерк о моей матери В. Т. Гузеева (Новосибирск) – «С несомненностью доказано…». В основу очерка положены мамины воспоминания (экземпляр хранится в ЦГАНХ, ф. 9455, оп. 3, ед. хр. 24). Очерк предполагалось издать в Томске. Однако, несмотря на то что автор очерка делала упор на знакомство Любови Николаевны с Лениным и на «искровском» периоде ее деятельности, рецензия ИМЭЛ была отрицательной, и издание не состоялось. Я благодарна В. Т. Гузеевой за ее труд, за попытку преодолеть запрет на имена меньшевиков.

В этом жизнеописании к семейным документам постепенно прибавляются мои личные воспоминания: отдельные эпизоды детства, начиная с двух с половиной – трех лет, затем, с четырехлетнего возраста, помнится уже многое, а с пяти-шести – последовательно все события нашей жизни. В отроческие годы кругозор мой сильно расширился, и с 1920-х годов пошли уже сплошь мои воспоминания, в которых главным персонажем остается мама. С ней прожита вся жизнь, ей и принадлежит первое место в этой книге.

По наследству мне досталась неустроенность, разлуки и бездомовье. «Великий Октябрь» сделал подобное бытие всеобщим достоянием. Дом заменила «жилплощадь». Мерзкое понятие. Площадь для жилья, жизнь на площади, открытая чужому глазу, любопытствующему, проверяющему, следящему. Лучшие годы жизни были прожиты в тесноте и многолюдстве коммуналок вместе с чужими людьми. Неудивительно, что я всегда мечтала о доме. В детстве это было желание иметь дом с мамой и папой (вместе), в зрелые годы – сознание ущербности жизни, низведенной до «стадного содержания», и, наконец, в возрасте подведения итогов – осознание всей значимости Дома. Пишу это слово с большой буквы, потому что разумею под ним не только жилище, стены и крышу, а нечто гораздо большее и значительное. Дом – гнездо, где рождается и создается человек. Дом – семья, первооснова человечества. Прочный и чистый Дом, скрепленный любовью, – основа основ в каждой стране, на всей Земле. «Живите в доме – и не рухнет дом». Эти слова поэта Арсения Тарковского беру эпиграфом к книге.

Осуждаю ли я родителей за мою тоску по Дому, за мотанье туда-сюда, доставшееся мне вместе с ними и от них? Нет и нет! Благодарю их за любовь и заботу, не оставляемые даже в самых трудных обстоятельствах, за природу и за породу, за переданные мне от них золотые свойства: жизненную энергию матери и творческие способности отца. Они помогли перенести многие беды, найти опору и утешение в любимой работе.

Восхищаясь родителями, я тем не менее не разделяю их убеждений, по крайней мере в той части, где общее ставилось выше частного. Для меня несомненна первостепенность частного, от которого и надо идти к общему. За десятилетия советской власти понятие общего, коллективного приняло под диктатом толпы крайне уродливые формы. Это привело меня, как и многих, к неприятию общего: общей квартиры, общей идеи, общего имущества и общих порывов. Может, это и крайность. Что делать? Общественное воспитание, которое я получала в юности, отвратило меня от предмета, именуемого «обществоведением».

В моих повестях и рассказах изображается частная жизнь, за что меня и наказывала советская общественность.

Остаюсь верна себе и в этом документальном повествовании: человек и его чувства занимают в нем главное место. Рассказывая о родных, близких и о себе самой, может, порой слишком откровенно, успокаиваю себя тем, что хочу быть предельно открытой и искренней.

Мечты о Доме проявлялись еще в моих детских играх, потом – в стараниях устроить дом на любом тычке, куда совала меня судьба. Отразились эти мечты во всем, мною написанном. И даже в снах.

Счастлив тот, кто сумел создать свой Дом. Нет никого несчастнее бездомных.

Глава I
Отчий дом

Костромские корни

Беру из альбомов две фотографии, кладу рядом. Это мои родители в юности, им по двадцать лет, они снялись в годы прощания с родным домом: мать – в 1892 году, отец – в 96-м (между им и ею было пять лет разницы). Они похожи. Нет, не красотой, красивы они по-разному – у Любови Николаевны русская, сибирская красота, у Владимира Николаевича черты лица более тонкие, мягкие. Схожи они одинаковостью выражения: вдохновением, горением. Романтика Революции освещает их лица: восторг и жертвенность. Есть в их облике и приметы времени, опознавательные знаки молодого племени защитников и слуг народа, унаследованные от старших товарищей: у нее отрезана коса, у него из-за отворотов студенческой тужурки видна рубашка-косоворотка.

Кого же они оставили, с кем простились, уходя в самостоятельную жизнь? О своих дедах и бабках я знаю немного – встретиться с ними в жизни мне не довелось. Знаю только по рассказам – от мамы больше, от отца меньше. А увидеть их могу лишь благодаря фотографиям из альбомов.

Счастье, что есть у меня эти два альбома в переплетах тисненой кожи с металлическими застежками. Один принадлежал матери, другой – тетушке, Наталье Николаевне Розановой. В них фотографии 1870–1890-х годов и более поздние. Оба альбома открываются портретами моих дедов.

Двое бородатых красавцев, пожилых, но еще сильных, пожалуй, схожи породой – крепкой, русской, рослой, можно сказать – мужичьей. В облике каждого ощутима сильная натура – у Николая Николаевича Баранского (1838–1905) – горячая, дикая, у Николая Васильевича Розанова (1847–1894) – твердая, уравновешенная. Дед Розанов служил ровно, спокойно дослужился до должности директора гимназии. Дед же Баранский смолоду был неуживчив, воевал с начальством, отличался свободомыслием, неосторожностью в речах, почему и приходилось часто менять работу, переезжать с места на место. Работали оба увлеченно, чинами и наградами были почти равны, дослужились один до статского, другой до действительного статского советника, имели личное дворянство.

И Баранский, и Розанов были родом из Костромской губернии, из разных ее уездов. Там родились и жили мои прадеды.

Отец Баранского, мой прадед Николай Васильевич, был сельским священником в Нерехтинском уезде, в селе Бараний Погост. По семейному преданию, прадед сам назвался Баранским: пришел маленьким в приходскую школу, напросился со старшим братом, учитель спросил: «А твоя как фамилия?» Мальчик слова «фамилия» не знал, учитель спросил проще: «Откуда ты?» Мальчик ответил: «Я – Баранский», окрестив себя по месту жительства. Так и остался Баранским. А фамилия его по отцу была Львов. В среде духовенства в те времена изменение фамилии было делом обычным. Видно, мальчик был способным, продолжил учение в семинарии, сделал карьеру – был протодиаконом в течение многих лет в Петербурге.

Прадед по отцу – Розанов Василий Федорович – был сыном сельского священника из села Матвеево Кологривского уезда. Идти по стопам отца не пожелал, служил по лесному ведомству в городе Ветлуге той же Костромской губернии. Он умер в 1861 году в возрасте тридцати девяти лет, оставив жену и шестерых детей.

О своих предках со стороны отца я знаю только потому, что братом моего деда был Василий Васильевич Розанов, биография которого изучалась. Прабабушка моя, Надежда Ивановна Розанова, вернулась после смерти мужа в родную Кострому, приобрела хозяйство с домом и садом; пенсию ей назначили маленькую. Она была слаба, непрактична, пала духом и вместе с детьми погрузилась в бедность, почти в нищету. Николай Васильевич, мой дед, был старшим сыном в этой несчастной семье. Ему пришлось выбиваться в люди самостоятельно. Он ушел из дому после окончания гимназии, поступил в Казанский университет и, окончив его, стал учителем гимназии. После смерти своей матери дед взял на себя заботу о младшем брате Василии и увез его в Симбирск, где получил работу в гимназии. Затем он обосновался в Нижнем Новгороде, женился; там родились первые дети, в их числе и мой отец. Василий Розанов жил в семье брата. Рассказ о Розановых еще впереди.

О семье моего прадеда со стороны матери я совсем ничего не знаю. Не знаю, были ли у него дети, кроме сына Николая. Мама не рассказывала ни о дядюшках своих, ни о тетушках, кроме одной – сестры ее матери Валентины, тети Вали, которая жила с ними в Томске. О дедах своих мои родители никогда не вспоминали, но что меня удивляет, они мало говорили и о своих отцах и матерях. К счастью, оба оставили краткие записи воспоминаний о детстве.

Дедов и бабушек своих я не знала: оба деда умерли до моего рождения, мать отца, Александра Степановна, скончалась в 1912 году, а бабушка Ольга Сергеевна умерла в Уфе в тяжелом 1918-м, и мама не смогла даже поехать на похороны.

Оторванность и разобщенность моих родителей со своими родными нельзя объяснить только разделявшим их расстоянием. Дело было серьезнее: сама жизнь революционеров – нелегальность, аресты, эмиграция, ссылки – нарушала естественные родственные, да и не только родственные, связи. Так называемые профессиональные революционеры, революционеры-подпольщики, вынужденно замыкались в своем товарищеском кругу. Род их деятельности лишал их широкого общения, сужал круг интересов. Это объясняет и многие личные качества. В том числе и такое печальное, как безродность или безродственность, бессемейность.

Дед Баранский и его семья

Мать моя, Любовь Баранская, родилась в Могилёве в 1871 году. Она была третьим ребенком, третьей дочерью из числа четырех. Бабка моя, Ольга Сергеевна, тогда еще Оленька Соколова, вышла замуж совсем молоденькой за учителя Могилёвской женской гимназии Николая Баранского. Молодой человек был приглашен давать Оле уроки. Ее занятия в пансионе прервались в связи с болезнью и смертью отца, а ей необходимо было сдать экзамены за курс гимназии и получить аттестат. Девушка хотела получить право на преподавание, чтобы зарабатывать уроками музыки (она недурно играла на фортепиано), а работать им со старшей сестрой Валентиной было необходимо.

Занятия с молодым учителем, преподававшим историю, географию и словесность, кончились любовью. Семейное предание гласит, что учитель был истинный златоуст и завораживал ученицу рассказами об исторических событиях и путешествиях. Однажды он, придя на урок, объяснился Оле в любви и предложил руку и сердце. Барышня смутилась и растерялась. Он ждал. «Так будет ответ?! – закричал он вдруг громовым голосом. – Да или нет?!!» – и так трахнул стулом об пол, что стул развалился. Оленька вскрикнула и кинулась к матери. Анастасия Ивановна, выслушав испуганную дочь, утешила: «Дурочка, это же он тебе в любви объяснился, предложение сделал».

Так началась нелегкая супружеская жизнь Ольги Сергеевны, моей бабки. Думаю, будь Оленькин отец жив, он не отважился бы отдать дочь в руки этому темпераментному оригиналу. Но, видно, тот очаровал ее: был хорош, мужествен, имел низкий красивый голос, блистал красноречием, возможно, унаследовал его от отца-священнослужителя.

Я уже говорила, что дед Баранский не ладил с начальством, вообще трудно ладил с людьми, был нетерпим и неуступчив. Не удержался он и в Могилёвской гимназии; пришлось переехать в Белгород, затем в Вологду. Сколько времени продержался там – не знаю. В семье он бывал наездами. Но похоже, что оседлая семейная жизнь его и не прельщала особо. Мама, которая помнит себя с четырехлетнего возраста, пишет, что приезды отца были для детей веселыми праздниками: он играл с ними, шалил, рассказывал забавные истории, привозил подарки. Среди даров была прекрасная кукла, привезенная для старшей дочери Кати. Кукла имела настоящие белокурые волосы, закрывала глаза, а главное – говорила «мама». Младшим сестричкам Катя куклу не давала, боялась за ее фарфоровую головку. Однажды, когда Кати и матери не было дома, младшие – Люба и Женя – завладели куклой, забрались в дальнюю комнату и разобрали ее по частям, чтобы выяснить, отчего и как это она может говорить. Бабушка, Анастасия Ивановна, не усмотрела – видно, была занята с маленькой Надей. Девчонки выдали себя громким рёвом над останками куклы, поняв, что она погублена. Их, конечно, наказали, а куклу починили в мастерской.

Мириться с жизнью, в которой короткие встречи перемежались с долгими разлуками и одиночеством, а дети росли без отца, Ольга Сергеевна не могла и после очередного перевода Баранского – из Вологды в Томск – твердо заявила о переезде к нему всей семьей – с детьми, матерью и сестрой. Недавно пережитое горе – смерть дочери Жени от менингита – укрепило Ольгу Сергеевну в этом решении. Мама вспоминает, что было немало шуму и споров по поводу переезда.

И все же он состоялся. Это было долгое и сложное путешествие. Из Могилёва отправились до железной дороги на лошадях, на простых телегах. Трое взрослых и трое детей ехали под будкой из рогожи, на второй телеге везли вещи, но часть их – сундук, корзины – была в телеге с людьми. Теснота, дети спали, свернувшись калачиком, ноги немели, а головы болели от тряски. Ехали поездом до Нижнего Новгорода, от него пароходом до Перми, потом опять по железной дороге и, наконец, от Тюмени до Томска десять суток пароходом по Иртышу и Оби. Эта часть пути была детям в удовольствие: день проводили на палубе, на стоянках сходили на берег.

Когда пароход причалил к конечной пристани на реке Томи, с берега раздался могучий бас: «Могилёв здесь?» Дети с радостным визгом бросились к отцу. На извозчиках все семейство отправилось к снятому в Томске дому.

Дух дома определялся яркой и шумной личностью моего деда. Он был крепок физически (рослый, весом под девять пудов, сильный), стоек в своих привычках и убеждениях и до старости сохранял стать гордого своей независимостью человека. Воспитывался он на идеях просветителей-шестидесятников, был поклонником Д. И. Писарева, которого читал и слушал, – они были знакомы. Не разделял только его отношения к Пушкину. Под влиянием Писарева и его сочинений, общения с ним, а также прочитанных книг русских и иных анархистов – Бакунина, Кропоткина, Прудона – сложилось у деда самобытное свободолюбие: он ненавидел самодержавие, бюрократию, но не признавал никакого социального учения и общественного движения. Был он глашатаем личной свободы, постоянно восклицая: «Свобода прежде всего!» В гневных речах – больше дома, чем в классах, – он обличал российскую государственность, монархию, чиновников, которых называл «чинодралами». Любимой его поговоркой было собственное изречение: «Всякое начальство – подлец».

На новом месте началась новая жизнь.

Ольгу Сергеевну радовало воссоединение семьи. Наконец будет дом как дом, дети станут расти с отцом. Даже зима с лютыми морозами не пугала ее. Жизнь в Томске недорогая, край богатый, город больше и культурнее Могилёва.

Дед работал в двух гимназиях – мужской и женской. В женской, Мариинской, вёл три предмета: историю, географию, русскую словесность. Давал он уроки и на дому. Семья была немалая, прибавлялась; росло и хозяйство. Заработков деда не хватало, бабушка снова давала уроки музыки.

За обеденным столом случалось человек двенадцать. Пельменей лепили «полтыщи», говорила мама. К этой работе привлекали девчонок. Сибирское блюдо полюбили, зимой можно было готовить впрок, выставляя пельмени на мороз. Хозяйство вела бабушка, Анастасия Ивановна, – худенькая, маленькая, удивительно шустрая и управная. Когда родились мальчики, Коля и Митя, хлопот стало больше. К имевшейся уже лошади прибавилась корова. Без лошади было трудно – на ней и воду привозили, на зиму запасали дрова и сено. На базар тоже без лошади не отправишься – продукты закупали пудами: муку, крупу; зимой – мясо. Всё было дешево: мука – 1 руб. 60 коп. за пуд, мясо – столько же, сахар подороже – 8 рублей. Летом заготавливали варенье, всяческие соленья и маринады. Капусту, огурцы, грибы – бочками, варенье – в полупудовых банках. Мама говорила, что летом «на дачу», то есть в деревню, выезжали целым обозом, вели за телегой и корову – на летнюю пастьбу.

Вести такое хозяйство без прислуги, конечно, было невозможно. Кухарка, кучер, дворник работали постоянно, а на большую стирку и на «капусту» нанимали подёнщиц.

О доме родителей, о быте семьи мама ничего не написала в своих воспоминаниях – они были задуманы как «Записки революционерки». О простой жизни она только рассказывала, отвечая на мои вопросы. Мамина нелюбовь к быту, к домашности сложилась еще в детстве. Бабушка Анастасия Ивановна привлекала девочек к работе, но они отлынивали. Любе хотелось читать, а не убирать или мыть посуду. Бабушка ворчала и называла внучек «дармоедками». Впрочем, в некоторых делах, особенно в подготовке к праздникам, мама участвовала охотно. Все же Анастасия Ивановна сумела научить своих внучек женским обязанностям, и «эмансипированная» Люба умела готовить, шить, вязать, хотя особенного мастерства ни в чем не достигла (такими выросли и ее дочери).

Люба еще в Могилёве, глядя на старшую сестру, научилась читать, писать и считать, а в Томске уже пристрастилась к книгам. Отец это одобрял. Девочки читали Вальтера Скотта, Майн Рида, Люба очень любила описание путешествий. Иногда зачитывалась до глубокой ночи. Мать приходила, бранилась, отнимала книгу, гасила свечу.

В семейной жизни отец был труден. Взбалмошный, нетерпеливый, он не выносил порядка, размеренности, аккуратности, к чему стремились мать и бабушка. Запрещал наводить порядок в своей комнате («берлоге») – убрать, вымыть пол можно было, только когда он уходил. Его неряшливость была причиной постоянных стычек с женой – выгнать его в баню, переменить у него белье стоило долгих уговоров и споров.

Любу не стали отдавать в приготовительный класс – определили на следующий год в первый. При поступлении выяснилось – потеряли метрику, как видно, в суматохе переезда. Пришлось обращаться в Могилёв за копией. Она имеет дату: «Июля 12 дня 1880 года». Далее следует: «1871 года сентября 8 дня у надворного советника Николая Николаевича Баранского и законной жены его Ольги Сергеевны, оба православные, родилась дочь Любовь, крещена 16 числа протоиереем Стефаном Гласко; восприемники – дворянин Стефан Венедиктов Езерский и жена надворного советника Елена Бенедиктова Фетисова».

В 1881 году – в первый год учения – произошло событие, которое потрясло Россию, – убили царя Александра II, отменившего крепостное право и названного поэтому «царем-освободителем». Год объявили траурным. В гимназии, вспоминает Любовь Николаевна, служили панихиду, девочкам на рукава надели черные повязки. Дома мать, бабушка и тетка жалели государя и осуждали злодейство. Отец же говорил о героизме террористов и злодейство оправдывал. Шли горячие споры, в которых детям было трудно разобраться. Люба больше верила отцу: он считал, что народовольцы действовали во благо народа, а царизм и, следовательно, все цари народу враждебны. В общем, в семье не было единства, не было спокойной и мирной жизни.

Женщины были религиозны и считали веру в Бога основой нравственного воспитания. Детей приучали молиться, по субботам и праздничным дням брали в церковь. Дома, конечно, отмечали все праздники по русскому православному обычаю. Отец от праздников не отказывался, но в Бога не верил и был горячим проповедником атеизма, прежде всего у себя в семье.

«…Помню, – пишет Любовь Николаевна, – в детстве, лет до двенадцати-тринадцати, я тоже была верующей, но как-то своеобразно, не увлекаясь религиозными обрядами. Молитва-исповедь, подытоживающая прожитой день, сосредоточивала внимание на моих проступках, их анализ был самокритикой, критерием же было учение Христа. Церковь, попы, обрядность не занимали почти никакого или весьма малое место в моей религиозности. В церковь я любила ходить по вечерам, ко всенощной, когда пел хороший хор, горели огни, – всё это настраивало на особый лад, уносило куда-то и давало духовное наслаждение».

Отец же разрушал детскую веру своими высказываниями и постоянными насмешками над церковью, священниками и святынями. От домашней атеистической «пропаганды» отца особенно страдала бабушка, которая порою даже плакала от его грубых выпадов.

Отец был первым и главным учителем Любы. Не только пополнял ее знания, а был высшим авторитетом. Какой яркой и своеобразной личностью он был, с какой горячностью громил государственное устройство России! Под его громогласные инвективы и прошла Люба первую ступень идейной подготовки к революции – отрицание. Но в отличие от отца Люба пыталась найти путь к переустройству общества. Отец в реальность этих попыток не верил. Изменить ничего нельзя, всё безнадежно, считал он. Его общественный пессимизм дети, к счастью, не усвоили.

Убежденность в общей безысходности и привела моего деда в конце концов к обычной российской болезни – пьянству ради забвения «мерзости окружающей жизни». Выпивки учащались и наконец перешли в запои. Семья очень страдала от этого порока. Дети любили и уважали отца, он был им нужен, и видеть его пьяным было невыносимо. В этом состоянии он часто бывал неуправляем, буйствовал, и только тетя Валя да бабушка, Анастасия Ивановна, находили к нему подход и могли его урезонить.

Тягостная привычка отца делала жизнь еще более беспокойной. У Ольги Сергеевны не хватало сил противостоять мужу. Дом, весь его уклад, сложившийся наперекор ее представлениям о семейной жизни, не по ее желаниям, а по его привычкам и нраву, напоминал нескончаемое путешествие в кибитке по дорожным ухабам. Но она любила мужа со всей преданностью, на какую способна русская женщина-терпеливица.

Семья прибавлялась, в Томске родились, как я уже говорила, двое сыновей; теперь в доме было девять человек – пока была жива тетя Валя (она умерла от чахотки).

В мамином альбоме есть фотография семьи Баранских. Любовь Николаевна написала на обороте: «1886 год, мне 15 лет». Более раннего изображения ее нет. К сожалению, это лишь половина снимка – фотография разрезана надвое вместе с паспарту; зигзаг разреза едва не задел изображение. На сохранившейся половине отец семейства сидит в кресле, на одном колене держит пятилетнего Колю, рядом – бабушка с маленьким Митей на руках. Позади них стоит Люба – высокая стройная девушка; круглое лицо серьезно, ни тени улыбки, губы слегка надуты, из-под прямых бровей строго смотрят глаза. Волосы разделены прямым пробором, коса спущена за спину. Не то что кокетства, но даже и тени нет естественной в этом возрасте живости, желания нравиться. Люба, вытянутая в струнку, напряженная, охватила себя руками за локти, замкнулась, отъединилась от родных. Она явно не одобряла этой затеи – фотографироваться семейно.

Подобные групповые снимки делались редко, обычно к какому-нибудь «случаю» – событию, юбилейной дате. Может, Баранские отправились в фотографию по поводу годовщины свадьбы? Догадка подтвердилась: в записках Н. Н. Баранского, брата Любови Николаевны, приведены слова моего деда по случаю «маленького праздника» – двадцатилетия со дня свадьбы: «Ну, Сергеевна, отвоевали мы с тобой двадцать лет, это примерно Северная война Петра Первого со Швецией!»…

Но как ни изнурительна была «война», бабушка любила своего необыкновенного мужа, может, и не сознавая его необыкновенности. Для нее он был единственным на всю жизнь и, конечно, посланным свыше, от Бога.

Все же по оставшейся половине снимка можно представить семейный портрет в целом. На второй части его, конечно, были мать, Ольга Сергеевна, старшая дочь Катя и младшая – Надя. Возможно, еще и тетя Валя. Мать, должно быть, сидела, как и отец; Катя стояла позади, а Надю фотограф, вероятно, усадил на низенькую скамеечку возле матери.

Кто разрезал фотографию, зачем и когда? Долго строила я разные догадки, пока не вспомнила о мамином медальоне, многие годы хранящемся в шкатулке. И угадала: в медальон вставлены две головки, вырезанные из семейной группы, – матери и Кати. Сделала это, конечно, Люба – может, когда уезжала в 1890 году в Москву – учиться, а вернее, в следующий свой отъезд – уже надолго – в Петербург.

Впервые знакомлюсь сейчас со своей бабушкой. На этом снимке ей около 37 лет. Красота ее уже увядает, лицо усталое, взгляд печален. По карточке Кати, очень похожей на мать, можно представить, как хороша была бабушка в юности. Катина красота тонкая, женственная. В альбоме есть еще ее фотография, подаренная в следующем году перед ее замужеством, с дарственной надписью изящным тонким почерком: «Трудись, покамест служат руки, не сетуй, не ленись, не трусь. На память моей дорогой сестре Любуше. 1887 г. 4 марта». Катя получила диплом учительницы, это ее призвание. Она «мамина дочь» и хочет ровной, спокойной жизни, в которой служение людям должно сочетаться с личным счастьем. Правда, последнее не состоялось, но это не ее вина. С матерью Екатерина Николаевна не расстанется, будет жить в Томске.

У деда Баранского на семейном снимке лицо суровое, видно, что он неохотно поддался на придуманный – конечно, «женской половиной» – поход в фотографию. Но все же есть ему в эти минуты чем гордиться и чему радоваться: все дети с ним, теперь не только дочери, но и долгожданные сыновья – Николай и Дмитрий, есть кому передать свое имя. С сына Коли пойдет традиция называть старшего именем отца (теперь есть уже Николай Николаевич Баранский-пятый – правнук). На снимке рядом с отцом как раз те дети, которые наиболее полно унаследовали черты его внешности и натуры, – дочь Любовь и сын Николай.

Все же семейная группа производит грустное впечатление: ни одного улыбающегося лица, никакого движения друг к другу. Все смотрят прямо в фотоаппарат, каждый существует как бы сам по себе. Может быть, поспорили перед походом?

Вот что пишет мама, вспоминая себя в этом возрасте: «К этому времени я уже окончательно решила сделаться независимой от родителей и материально, чтобы в случае больших конфликтов с матерью и бабушкой покинуть „отчий дом“ еще до окончания гимназии» («Автобиография», черновая тетрадь).

Известна приверженность Любы к отцу, ясно, откуда пошла в этой семье трещина. Только разлука заставит Любу справедливо отнестись к матери, почувствовать в ней вместе с бабкой Анастасией Ивановной и сестрой Катей хранительниц семейного очага.

Люба рано начала зарабатывать – давала уроки математики, правописания: первый был с двумя девочками и мальчиком ежедневно по два часа за шесть рублей в месяц, второй, с неуспевающей одноклассницей, – за пять рублей (другой однокласснице, дочери прачки, она помогала бесплатно). Столько как раз зарабатывала лучшая подруга, Мария Рышкина, которая после смерти отца содержала себя сама. Девушки подсчитали месячный бюджет: три рубля – комната, пять рублей – обед, три – на «мелкие расходы», в которые, как видно, входили чай, сахар и хлеб. Так жила Мария, а значит, сможет прожить и Люба. Об одежде они пока не думали. Заработанные деньги Люба собирала к отъезду из дома.

В 1886 году, когда Люба и Маня были в шестом классе, они решили бросить гимназию, ненавистную казенщиной, слежкой «классух», наставлениями и запретами, и отправиться в деревню, «в народ» – учительствовать в сельской школе. Сказалось влияние томских политических ссыльных – народников. Но отец отговорил: они еще не готовы учить, им надо подрасти, «заняться саморазвитием».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю